Способы приручения Оскара Вотермила

      На раскатистой поляне возле поместья Хитклифов расположилось трое: Гедеон Хитклиф, мальчик не только с опрятным видом, но и с подобающим ему лицом. Люмьер Уолдин, тот, кто явно работает на контрасте со своим опрятным другом, — с чумазой рубашкой и грязью, размазанной по лицу. И Оскар Вотермил, слишком высокий для своих лет, вжал голову в плечи, смотрясь комично.       Трава была мокрой от недавно прошедшего дождя, так что неудивительно, что Люмьер успел перепачкаться с ног до головы. Казалось, тот решил: будь что будет, опустился на колени и стал копашиться в земле, как последний сорванец. Гедеон стоял рядом, держался на первый взгляд брезгливо, хотя на деле разглядывал грязевые фигуры друга:       — Что за собака? — спрашивает он, наклоняясь ниже.       — Это тигр, раскрой глаза! — Люмьер комкает своё художество и пытается слепить заново. Выходит что-то больше напоминающее маленьких декоративных собак, нежели задуманное животное. Оскар наклоняется ниже и бормочет:       — Вообще не похоже... — Люмьер поднимает голову, натыкаясь на эту светлую макушку и голубые глаза. Он какое-то время молчит, прежде чем вновь скомкать грязевые фигуры. Он протягивает грязевой шарик Оскару:       — Попробуешь сам?       Оскар снова смущается, он всегда смущается. Люмьер любил доводить его до пунцовых щёк. Казалось, они такие красные, что если прикоснуться, то можно обжечься. Рядом стоящий Гедеон в это время берёт кусок грязи и смотрит на него какое-то время, прежде, чем, хмыкнув, кинуть в Люмьера.       Грязевая клякса окрашивает и так чумазую рубашку Уолдина. Оскар застывает, поднимая глаза на озорную улыбку Гедеона, и недолго думая кидает следом. Предатель! Всегда повторяет за Гедеоном.       — Стоп, стоп, что за атака с двух сторон? — Он быстро вскакивает с колен, беря в оружие другие грязевые комки, и начинает кидаться в них с ужасающей скоростью. — А ну как вам? Успеваете уклоняться?       Гедеон смеётся, иногда забегая за спину Оскару. Тот кажется не против быть живым щитом, так что иногда сам бежит подставляться под грязевые удары. Какая самоотвага!       Люмьер собирается вернуть всё Гедеону в троекратном размере, так что собирает самый большой шар из грязи, который только может сделать, и уже было собирается кинуть его в друга, но их прерывает строгий женский голос:       — Господа, что за безобразие вы тут устроили? — Сильвия стоит, положив руки на бёдра, с таким строгим взглядом, что любой бы сдался с повинной. Или сбежал. Люмьер пытается проделать второй способ, но его останавливает рука женщины на его грязной рубашке.       — Люмьер, что стало с одеждой? Что скажет твой отец, завидев тебя в таком виде?       Люмьер выдавливает улыбку, опуская свою грязевую бомбу на землю, и тут же поднимает руки на Гедеона:       — Он первый начал!       О, этот мальчишка в белой рубашке и с этим взглядом? Точно нет. Гедеон стоит так смиренно, словно пришёл на исповедь. Да не в роли покаянного, а в роли ангела, что сейчас благословит всех присутствующих. Оскар опустил голову, как провинившийся за всех, как всегда, а Люмьер качал головой. Они все потеряны. Опять он возьмёт всю вину на себя, как настоящий мужчина.       — Это я первый начал, миссис Сильвия... — говорит Оскар, и с таким добрым лицом явно нельзя брать вину на себя. Простят все. Сильвия косит недоверчивый взгляд на Люмьера, но ничего не говорит, заводя всех мальчишек домой.       Люмьер игриво подмигивает Оскару, мол: «Спасибо, друг! Ты помог мне, друзья навек, я благодарен. Я знал, что мы с тобой умрём в один день и проживём жизнь под палящим солнцем, убегая вместе в закат!»       Но в ответ он получает только сморщенный нос, и Оскар поворачивается следом за Гедеоном.       — Какой же говнюк, — бормочет Люмьер.       — Люмьер Уолдин, — строго начинает Сильвия, но Люмьер качает головой.       — Простите, простите, миссис Сильвия.

***

      Оскар редко играл с ними, вообще это происходило пару раз, но Люмьер очень ценил эти моменты. Оскар был забавным, а когда злился или смущался, его кожа приобретала оттенок спелого помидора. Ещё он был очень озорным, но почему-то всегда пытался это скрыть, смущаясь. Люмьер поставил себе цель развеселить этого мальчишку, но в самые удачные моменты он всё равно брал себя в руки.       Строгие наблюдения сказали, что Оскар явно отдаёт приоритет Гедеону, что, конечно, Люмьера нисколько не обижает, только если немного и чуть-чуть, и он продолжит свои попытки добиться чужого смущения. Или злости. Второе получается лучше.       Но время скоротечно, а детство не оказывается таким лёгким и безмятежным. Люмьер со всеми своими немногочисленными вещами переезжает в Септентрион и остаётся только вспоминать о пунцовых щеках Оскара и задорной улыбке Гедеона.       Вместе с взрослением приходят и новые цели, и желания. Он едет в Ромус только с одной целью — вернуть принцу Бёрко былую власть, но в глубине души он знает, что скучал по этому городу и друзьям больше, чем показывает самому себе. Увидеть, что Оскар и Гедеон в ссоре, что первый пытается добиться внимания второго, а Гедеон, этот по-прежнему статный парень, держится ледяной стеной, было неожиданно.       Не проблема разузнать причину, понять, что ведомый отцом Оскар и вправду мог такое сделать, понять, что искренне заинтересованный Гедеоном Оскар привязался по-настоящему. Люмьер не знает, что в их ссоре его злит больше:       Что Гедеон держится скалой, хотя по нему видно, что он всё ещё глубоко привязан к тому, с кем провел все эти года, пока Люмьера не было рядом?       Что Оскар, настолько обременённый ссорой, не уделил и толики нужного внимания Люмьеру, записал его в враги и повесил ярлыки и держит оборону так, словно Люмьер прямо перед ним раскладывает Гедеона на столе?       Глупости.       Люмьер с детства любил видеть яркие эмоции Оскара, не заученные отцом, а те, которые он не сдерживает. Злость, в том числе. Ревность? Это что-то новое, но почему нет. Люмьер так уж и быть, возьмёт на себя честь отыграть все повешенные ярлыки. Ведь он скучал по Гедеону, искренне, что такого в том, чтобы проводить с ним всё время?       Он ведь скучал по Гедеону, так. И по Оскару тоже. Но один видеть его не рад из-за иллюзий с братом, к которому он слишком сильно привязался. А другой...       — Какие отношения у вас были с Оскаром, пока меня здесь не было? — Люмьер зажигает сигарету, поднося её к губам. Он протягивает её Гедеону, но тот лишь выхватывает пачку из его рук, зажигая самостоятельно.       — Я рассказал тебе всё, что тебе нужно было знать. Ты знаешь, почему мы в ссоре, что тебе ещё надо?       Люмьер смотрит на Гедеона, на этого Гедеона, что так изменился, но остался прежним. На этого Гедеона, который так много пытается скрыть от Люмьера, словно и не было всех совместных лет.       — Смотрю на его щенячий взгляд и в уме не укладывается, как он хочет заполучить тебя, будучи всего лишь другом.       Дрогнувших пальцев с сигаретой хватает, чтобы Люмьер получил ответ. Гедеон отводит взгляд, предпочитая наслаждаться ночными пейзажами Ромуса, нежели диалогом с ним.       — А вы зря времени не теряли, — говорит Люмьер и сам не понимает, почему злится.       Кого он, блять, ревнует.       Того, кому ему и в помине не получить.       Люмьер зачёсывает волосы назад и хмыкает:       — Ну и как у него вышло тебя соблазнить, ну надо же. Значит, в твоём вкусе такие щенки? Я-то думал...       — Прекрати, — прерывает его Гедеон, и Люмьер прикусывает язык. Чёрт. — Не притворяйся. Не знаю, что за цирк ты устроил перед Оскаром, но я в это не поверю. Оскар остро отреагировал на твой приезд и надумал лишнего, а ты зачем-то поддерживаешь его домыслы. Прекрати, Люмьер. Мы оба знаем, что это в твоём вкусе — щенки.       Гедеон говорит это, разворачиваясь. Смешно, как он умеет заткнуть, а затем просто уходит.       — Ха-ха... — смеётся Люмьер, чувствуя, как сердце отбивает какой-то удивительный ритм.

***

      Коктейль ревности в его груди смешался в странную смесь. Что Оскар, что Гедеон заставляли царапаться кошек в его душе. Он пытался отвлечься, занимаясь поставленными целями и тренируясь с принцем, но как можно успокоиться, когда Оскар продолжает держать ту же оборону, что и прежде? Когда Гедеон смотрит на него так, будто видит насквозь?       В этой буре мыслей он и становится свидетелем следующей сцены: ничем не вооружившись, Оскар Вотермил лез на верхушку огромного дерева на территории АСИВ. Он было подумал, что это своеобразная попытка покончить с собой, или ещё хуже, что явно придумало уже отравленное полушарие Люмьера: новый способ заставить Гедеона Хитклифа обратить на него внимание. Но всё становится понятно, заметив целую толпу поддержки снизу.       В их числе мелькают и знакомые лица. Он подходит ближе к Киллиану, чтобы спросить, что да как, но как раз замечает кошку, застрявшую на дереве.       — Кошка, серьёзно? — вздыхает Люмьер. — Ну каков герой.       Киллиан рядом поднимает голову, замечая наконец Люмьера, и ухмыляется:       — Бери пример, может, тоже помогать всем начнёшь, а не подкалывать. Люмьер хватается за сердце, жалобно говоря:       — Ах, Готье, что мне эти кошки? Я вынашиваю в себе более великие дела, — он подмигивает своему принцу, что явно не в восторге, и переключает внимание на Оскара, что уже сползает вниз с кошкой в руках. Прелесть. Даже животные жмутся к нему. К его крепкой, большой... душе. В общем, Люмьер тоже был не прочь с этой душой познакомиться.       Толпа ликует, Киллиан бросает своего наставника, чтобы уйти к любимой всей АСИВ кошке, и Люмьеру остаётся только смотреть, как ласково, с какой доброй улыбкой Оскар передаёт первокурсникам животное. Как он шутит, как ворошит волосы своего подопечного Леона, как смеётся с кем-то, как первокурсники окружили его и как они его возвышают. Люмьер знал, что многое изменилось за это время, знал, что Оскар стал адаптивным в обществе, стал настоящей звёздочкой. Знал, что Оскар со всеми открыт и добр. Кроме...       Их глаза пересекаются, и улыбка Оскара тут же спадает. Люмьер ухмыляется ему, поднимая руку, чтобы помахать. Оскар выглядит настолько раздражённым, что спешит уйти от таких любимых первокурсников. Люмьер на секунду ощущает себя особенным — это чувство, что тянется ещё с детства, находит утешение в этом: быть единственным источником злости у доброго и милого Оскара Вотермила. Но что-то в душе требует большего, что-то, чему больше не хватает места. И это что-то заставляет не отводить взгляд от широкой спины Оскара, что уходит вдаль. Что-то, что заставляет Люмьера схватиться за сердце, чтобы сказать ему остановиться: ни один человек не заслуживает этого бешеного ритма, что сейчас отбивает его сердце. Люмьер же просто не выдержит.

***

      Сегодня Люмьер был особенно в едком настроении, что теперь не редкость, когда вокруг происходит событие за событием, а Люмьеру надо под них подстраиваться. Как бы то ни было, сейчас был один из тех редких моментов, когда парню надо было побыть одному. Обычно он подкреплял своё поганое настроение другими людьми, но сейчас другой случай. Так что он, возможно, немного виновен, что, встретив Оскара в пустом коридоре общежития, он вместо того, чтобы закусить свой язык, сам спровоцировал их беседу. Он останавливается посреди коридора, специально перегораживая Оскару путь, когда тот пытается обойти. В конце концов Вотермил не выдерживает и шипит:       — Уйди с дороги, Люмьер. Я не в настроении.       О, они так похожи!       Люмьер приподнимает бровь, ни на сантиметр не сдвигаясь, и растягивает губы в улыбке:       — «Не в настроении»? О, какая редкость. Обычно ты так очаровательно хмуришься исключительно ради меня. Неужели кто-то ещё испортил тебе вечер? Я начинаю ревновать.       Он определённо позволяет себе лишнего, говоря всё это. И пока Оскар начинает злиться из-за лжи, Люмьер ругает себя за чересчур откровенную правду. Был бы Люмьер чуть под градусом, то, возможно, сказал бы ещё что-нибудь, а может, и сделал бы что-нибудь. Но он не пил, а значит, трезв, а значит...       Его с силой вжимают в стенку, и теперь слова о поганом настроении не кажутся просто словами. Оскар и вправду был в плохом настроении, и Люмьер был счастливцем, став последней точкой кипения его злости. Оскар нависает над ним, и твою мать, с каких пор он стал таким огромным? Вблизи его мышцы кажутся ещё более очерченными и большими, его рост теперь заставляет Люмьера почувствовать себя значительно меньше, чем он есть, и это было восхитительное чувство. Он тяжело дышит, и в голове крутится только одно.       Не дать Оскару увидеть, насколько его выбило из колеи такое положение.       — Услышал про ревность и сразу принялся показывать, кто на самом деле выводит тебя на эмоции? Очень мило с твоей стороны.       Оскар злится, это видно по его сжатым губам и взгляду, затуманенному слепой злостью к тому, кто ничего ему и не сделал. Всё, что сделал Люмьер, это вернулся. Но этого хватило, чтобы стать врагом в глазах бывшего друга.       — Не понимаю, чего ты добиваешься, провоцируя меня. Думаешь, если я сорвусь, то Гедеон окончательно поставит на мне крест? — Оскар сжимает руки на форме Люмьера сильнее, давая понять, кто контролирует всё в данный момент. Но Люмьер не обращает на это внимания, продолжая фокусироваться на сказанных Оскаром словах.       — Он уже поставил крест, если ты не заметил. Ты и впрямь чемпион по тому, чтобы не обращать внимания на очевидное.       Очень очевидное. Люмьер уже не знает, куда деть глаза, продолжая тяжело дышать и смотреть то на губы, то на эти щёки, то на эти крепкие руки, вжимающие его в стенку. Это было почти сексуально, если бы Оскар закрыл рот и прекратил говорить про Гедеона даже в этот момент.       — Да что ты знаешь! — прикрикивает Оскар, и его щёки становятся немного розоватыми. — Зачем ты вообще приехал? Гедеон слепец, если не видит, какие козни ты строишь перед его лицом. Как ты виляешь перед ним, пытаясь сделать всё, чтобы он даже не попытался меня выслушать.       Уши вянут от всего, что Оскар говорит. Только начинающее появляться возбуждение сходит на нет, уступая место злости. Вот опять. Опять он злодей в этой трагичной истории бывших влюблённых. Словно это он по пьяне рассказал Гедеону правду, словно это он из раза в раз игнорирует Оскара. Самое ужасное в том, что Люмьер знал, что Гедеон не относится к Оскару плохо, знал, что не будь Киллиан в такой опасности, Гедеон бы позволил себе наконец дать трещину. Знал, поэтому он не мог позволить вновь ускользнуть этим двоим от него. Он и так потерял много времени в Септентрионе. И так позволил... Позволил этому случиться.       — Какой же ты иногда глупый, Оскар. Я просто не могу поверить, что ты настолько упёртый человек, который в глаза долбится и не видит очевидного.       Оскар сжимает свои очаровательные брови, явно не понимая, про что речь, и Люмьер честно пытался держать себя в руках. Он смотрит на эти губы, что сказали столько грязи. Смотрит на эти глаза, что смотрят лаской на всех, кроме него. И он тянется, тянется. Опускает руки на чужой затылок, позволяет себе забыть, сколько возможностей он упустил, сколько раз был вторым. Сколько раз эти красивые глаза смотрели на него с ненавистью, сколько раз эти сладкие губы кололи его в сердце. Сколько раз эти руки тянулись к нему не за лаской, а за ударом.       Он прижимает свои губы к чужим, позволяет себе прикусить губу так, чтобы пошла кровь, но только чтобы в следующий момент слизать металлический вкус. Позволяет себе прижать лицо Оскара ближе, когда тот пытается вырваться. Позволяет себе обнять другой рукой его шею, впустить в ход язык, наконец раскрыть эти стены и зайти языком внутрь. Поцеловать глубже, потянуться ближе. И это так стоило всех ожиданий. Этот опьяняющий поцелуй, что сводит с ума, заставляет подкашиваться ноги, стыдно стонать в всего лишь поцелуй. Он наконец дорвался, смог. Но как теперь можно от этого отказаться? Как можно остановиться?       Его силой отталкивает, прикусывая язык так, что кровь быстро стекает изо рта. Люмьер выплёвывает её, чувствуя, как подбородок всё равно измазывается в ней. Он еле как заставляет себя поднять взгляд только чтобы увидеть эти расширенные зрачки. Эти руки, что тянутся к своим губам. Увидеть этот шок на чужом лице, который подпитывает что-то в Люмьере. Заставляет кроваво улыбнуться, слизывая кровь с собственных губ, губ, на которых пару минут назад был он. Тот, кто его так долго отталкивал. Тот, который бы всё продал, чтобы вместо Люмьера здесь стоял другой. Так глупо. И почему Люмьер так себя не ценит?       — Что ты... — начинает Оскар, и это даже мило, как он опешен. Он смотрит на кровь, что продолжает стекать то из губы Люмьера, то он плюёт её изо рта. На секунду Люмьер видит эту его часть, что он даёт увидеть другим: переживающую, добрую, ту, что протянет руку и спросит, как он. Но только вот перед ним стоит Люмьер. Так что Оскар быстро останавливает себя и не позволяет спросить даже о чужом самочувствии. Он делает то, что Люмьер всегда пытался провернуть, когда что-то вытворял в детстве. Сбегает.       Люмьер смотрит в спину Оскара и не пытается его остановить. Тяжело дыша, он опускается на пол, прижимаясь к стенке, и чувствует, как возбуждение растекается с кончиков пальцев до самой макушки. К чёрту. О таком не жалеют. Даже если после этого Оскар возненавидит его и больше никогда не одарит хоть одним взглядом. Люмьеру хватит и этого: вспоминать этот поцелуй по ночам будет так же сладостно, как и доводить Оскара до белого каления. Люмьер тяжело дышит, начиная тихо посмеиваться. Но он боится. Люмьер был жадным человеком. Получив что-то один раз, разве он не захочет ещё? Он облизнул губы, словно пытаясь снова почувствовать ту же сладость.       Люмьер жаден, жаден до внимания, жаден до прикосновений. Он хочет ещё, и он не знает, сможет ли правда вытерпеть отсутствие Оскара в своей жизни.

***

      Видеть, как Оскар откровенно избегает его, оказывается неприятнее, чем он думал. В целом он был к этому готов, но раньше получал хотя бы одну язвительную ответочку, а теперь он еле как ловил хотя бы взгляд Оскара.       Это бьёт по сердцу Люмьера, заставляя как одержимый прокручивать их поцелуй в голове, наполнять тело жаром по ночам, вспоминать, тянуть руки, касаться своих губ, опускаться ниже...       Люмьер сходил с ума. Он обещал себе не жалеть, но как поступить по-другому, когда теперь внимание желанного человека не касается тебя ничуть? Раньше он получал огрызки, то, что оставалось от неумолимой жажды Оскара к Гедеону, а теперь он не мог получить и их. Люмьер знал, что выкинет что-то рано или поздно, что не сможет терпеть и ждать, пока его мысли сами погубят его.       Как бы Люмьер ни старался не показывать своих чувств на показ, но некоторые всё равно заметят, и Люмьер ничего не мог с этим поделать:       — Может, отложим тренировку? — говорит Киллиан, обеспокоенно сжимая губы. Принц всегда был чутким, этого у него не отнять. Всегда замечает состояние близких и пытается помочь — поистине завидное качество.       Люмьер тормошит его волосы, не сдерживая улыбки:       — Боишься, что особенно тебя сегодня загоняю?       Киллиан вздыхает, качая головой, будто бы Люмьер сказал это серьёзно.       — Да нет же, просто ты выглядишь... — Он рассеянно крутит рукой и в конце концов сдаётся: — Просто если надо поговорить, то я могу... Выслушать.       Это правда безумно мило с его стороны. Люмьер смотрит на старания Киллиана сказать заботливую фразу, не показав смущения, и забавляется тем, что его так легко раскололи. Так что он позволяет себе забыть хотя бы на час про обжигающие губы Оскара и проводит наконец тренировку принцу. Иначе он будет плохим наставником.       Гедеон, конечно, тоже замечает изменения не только в Люмьере, но и в Оскаре. Гедеон какое-то время не контактировал с Люмьером, обижался за обман по поводу Киллиана, так что Уолдин давал тому время остыть. Теперь, когда они впервые за долгое время остались наедине на крыше, Гедеон, закуривая сигарету, быстро сказал:       — Что произошло между тобой и Оскаром?       Люмьер рад был соврать, он это и сделает. Но на секунду ему хочется рассказать про поцелуй, про свои руки на затылке Оскара, про язык, скользящий в чужом нёбе, облизывающий чужие зубы. Посмотреть на реакцию Гедеона. И тут Люмьер сам не знает, какая реакция его бы обрадовала. Ведь он жадный человек, всегда таким был.       — Что может произойти? Тут даже рассказывать нечего. Всё как всегда. Я сказал, он сказал. Просто в этот раз он был не в духе, и, возможно, я переборщил. — Люмьер пожимает плечами, вспоминая, что они друг другу говорили, и поднимает глаза на Гедеона: — Хочешь утешить?       Гедеон выглядит уставшим. Правда о Киллиане ударила по нему больше, чем Люмьер мог представить. Он не винит себя, но беспокойство присутствует. Гедеон тушит сигарету, кидая её в урну, и спрашивает:       — Его или тебя?       Люмьер ухмыляется ещё больше. Он не будет кидать мышку прямо в рот кошке.       — Поедем на твоей машине или на моей?

***

      Так они оказываются в уединённой комнате в одном цивильном ресторанчике для чистокровных. Это не клуб, хоть атмосфера и схожа. Люмьер позволяет заказать себе дорогого алкоголя, игнорируя скепсис в глазах Гедеона.       — Ты что, в монашки подался? — спрашивает Люмьер, прикладывая карту для оплаты. — Это я тут пью, ты пригуби за компанию.       Сначала беседа с Гедеоном на безопасные темы (не Киллиан и не Оскар) и вправду расслабляет. Но когда алкоголь льётся дальше, мысли заводят его в самые глубины. Уже не так весело подкалывать друга и не так весело сравнивать себя с Оскаром, что за время отсутствия Люмьера в Ромусе так же приобрёл такую привычку. Люмьера она раздражает, ведь Оскар не только убегает физически от проблем, но и пытается так стыдно сбежать с помощью градуса. Но сейчас, когда он занимается тем же, сил злиться и осуждать нет. Гедеон не настаивает на диалоге, ковыряясь в телефоне и с кем-то списываясь. Может, с Оскаром?       — Не против, если Николас подойдёт? — сухо спрашивает он, и Люмьер думает, что ему уже плевать, кто окружает его. Такой болтун сюда и нужен. Он машет рукой, мол: валяй. И Гедеон вновь опускает взгляд к телефону. Значит, не с Оскаром.       Когда спустя время Гедеон поднимается, чтобы пойти встретить друга, Люмьер остаётся один. Телефон Гедеон оставил на столе, так что Люмьер правда не винит себя в том, что увидел всплывающее уведомление. Что случайно прочёл, от кого оно. И что сразу потянул руки, чтобы прочесть дальше.       Он всегда был жадным.       Сообщение гласит: пьяный бред, немного соплей, мольб и... адрес. Люмьер читает его несколько раз, запоминая так же быстро, как и всё остальное, связанное с Оскаром. Рука хочет двинуть дальше и посмотреть другие сообщения в переписке, но тогда это точно будет нарушением личных границ. А он же совершенно случайно посмотрел сообщение Оскара и совершенно случайно запомнил адрес. Люмьер кусает внутренние стенки щёк, понимая, что Гедеон скоро вернётся. С большей вероятностью он проигнорирует сообщение, но существовал же шанс, что Гедеон, этот Гедеон, что злился на Люмьера и Оскара за причинение вреда Киллиану, решит сегодня дать милостыню не только Люмьеру. Может, он решится сделать исключение и для него, его милого Оскара. Оскара, что как верный щенок ждал, когда Гедеон даст зелёный свет. Этот Оскар...       Люмьер вновь не винит себя, когда нажимает «Удалить», и сообщение исчезает с экрана Гедеона. Он готов был принять последствия, если Гедеон узнает, но он так же знал, что рано или поздно выкинет что-то такое, если Оскар продолжит избегать его. Разве Люмьер виновен?       Он соскакивает, накидывая на себя плащ. Его немного покачивает из-за алкоголя, но это ничего. Он сталкивается с Гедеоном и Николасом прямо у двери. Гедеон приподнимает бровь с прямым вопросом. А Николас счастливо машет ему рукой.       — Мои пьяные порывы повели меня по делам! — хлопает в ладоши Люмьер, машет в ответ Николасу и быстро говорит Гедеону: — Спасибо, что помог. Лучшие друзья на века, да?       И, не дожидаясь ответа, спешит к выходу. Лишь бы Оскар дождался. Дождался его. Таксист ничего не говорит о его пьяном виде, лишь подвозит по нужному адресу и оставляет у клуба. Для Люмьера нет сложности, будучи обаятельным чистокровным, найти VIP-комнату, в которой засел Оскар. Сердце отбивает ритм. Бешеный.       Он решает, что если передумает сейчас, то никакого другого шанса уже не дождётся. Он заходит в комнату, спёртую и жаркую, пропахшую крепким алкоголем и терпким парфюмом. Люмьер, словно наркоман, что наконец увидел долгожданный пакетик, вздыхает глубоко, запоминая запах. Желанный ему человек сидит на кожаном диване, прикрыв глаза. Он открывает их сонно, морщась от света приглушённых ламп. Он бормочет быстрее, чем успевает разобрать силуэт Люмьера:       — Гедеон, ты пришёл... — он резко приподнимается, чтобы проморгаться и открыть глаза. Но, наконец разглядев силуэт перед собой, его энтузиазм потухает так же быстро, как и появился. Его глаза дрогнули достаточно заметно, что Люмьер сделал вывод: его приход вызвал не только злость, которая приходит следом. Оскар прикрывает глаза всего на секунду, чтобы прошипеть: — Какого черта ты здесь забыл?       И Люмьер в коем-то веке не хочет увиливать. Он закрывает за собой дверь, щёлкая замком, что вызывает напряжение в плечах у Оскара, и подходит ближе:       — Увидел сообщение, которое ты отправил Гедеону. И приехал. — О, наверное, Оскар читает в его словах лишь две вещи: во-первых, он был с Гедеоном; во-вторых, он рылся в его телефоне. И Люмьер читает это в его глазах быстрее, чем тот может выразить мысли в словах. — Мы выпивали с ним, и я увидел уведомление.       Оскар хочет что-то сказать, но в конце концов просто берёт вещи, лежавшие рядом, и идёт к двери:       — Оставайся, я ухожу.       Ну уж нет. Его достаточно избегали, чтобы Люмьер позволил ему так просто уйти. Он просто не может дать уйти Оскару после того, что сделал этот один проклятый поцелуй с Люмьером. Ведь ему мало. Так мало. Он хочет ещё, впиться в эти губы. Хочет, чтобы ему ответили. Он хватает руку Оскара, крепко, чтобы тот не смог выбраться.       — Опять сбегаешь? — едко спрашивает Люмьер, и яда он вкладывает гораздо больше, чем хотел бы. Он сочится из всех колотых ран, что Люмьер сам наносил своему сердцу. Из ран, что он позволял Оскару наносить своими словами. — Ты всегда только и делаешь, что убегаешь. Только Гедеон у тебя на уме, ничего кроме него и не видишь. А от меня убегаешь всегда, когда я пытаюсь приблизиться к тебе ближе, чем на расстоянии плевка. Хренов трус.       Оскар пытается вырвать руку, но всё безуспешно.       — Чего ты от меня хочешь? — хрипит Оскар. — Ты снова смог влезть между мной и Гедеоном, поздравляю. Иди празднуй и не мешай. Не думаю, что Гедеон знает, что ты здесь.       Люмьер серьёзно хочет ударить этого придурка. Может, хоть так он поймёт, что Люмьер в гробу видел его загоны и домыслы. Что всё, что он хочет, это наконец перестать пытаться добиться хоть щепотку его внимания.       — Ты серьёзно думаешь, что я примчался сюда, чтобы просто поставить галочку, что снова насолил тебе? — Люмьер крепко сжимает руку Оскара, поднося её к своему сердцу, что отбивает бешеный ритм. Оскар растерян. Так глупо растерян. — Оскар, посмотри на меня. Я похож на того, кто целует тех, кого ненавидит?       Люмьеру кажется, что он сейчас сойдёт с ума от этого взгляда, которым его окидывает Оскар. Он настолько другой. Отличается от тех, что Оскар позволял себе одарить Люмьера. Его губы сжались в одну тугую линию, и Оскар попытался отвести этот взгляд. Господи, почему он всегда убегает? Люмьер тянет другую руку, хватая Оскара за щёку и поворачивая к себе. Эти милые глаза, глаза, что слишком невинные для такого тела. Как ему хочется расцеловать этого человека от головы до пят.       — Оскар... — начинает Люмьер, но Оскар качает головой:       — Ты не должен был приезжать.       — Скажи, что нет... — почти шепчет Люмьер. — Скажи мне уйти, но скажи это, смотря мне в глаза. Не убегай, Оскар, молю, не убегай...       Блядство. До чего его доводит этот парень. Как же жалко он, наверное, выглядит. Возможно, скажи сейчас Оскар что-то едкое, он бы смог перевести всё в шутку. Смог бы наконец отказаться от этого желания, что медленно сжигало все внутренности. Оскар раздумывает какое-то мгновение. И когда руки Оскара перемещаются на затылок Люмьера, тот уже знает, что, возможно, служил заменой тому, кто не пришёл. Возможно, Оскар просто решил, что будет лучше снять напряжение. Будет лучше воспользоваться тем, кто сам пришёл в эти руки.       Люмьер отвечает на поцелуй с былой пылкостью, выцеловывая каждый миллиметр чужого рта, обводя языком чужое нёбо. Когда язык Оскара отвечает, он не сдерживает смешки, которые тут же пресекается укусом.       Оскар ведёт их к дивану, заставляя Люмьера пятиться и буквально упасть на мягкую кожаную обивку. Люмьер смотрит на Оскара, видя, как у того сбилось дыхание, как щёки, о эти щёки, стали пунцовыми, красными. Такими...       Люмьер приподнимается, чтобы утянуть Оскара к себе. Удерживая парня за щёки, он покрывает его лицо лёгкими поцелуями: быстрыми и невесомыми — уголки глаз, нос, щёки. Поцелуи, совершенно не помогающие страсти, но обжигающие губы Люмьера, удовлетворяющие что-то в его душе. Оскар растерянно принимает их, и Люмьер смеётся: разве он не очевиден в своих чувствах?       Оскар позволяет им поменяться местами, оказываясь под Люмьером. Оседлать этого широкоплечего парня оказывается приятнее, чем он думал. Он чуть двигает бёдрами, чтобы секунду подразнить, и опускается своими губами на широкую шею. Оскар откидывает голову назад, позволяя Люмьеру жадно выцеловывать эту красоту. Можно ли поставить засос? Незаметный. Люмьер опускается ниже, оставляя дорожки поцелуев, параллельно расстёгивая эту чёртову обтягивающую рубашку, что отлично подчёркивала массивную фигуру Оскара. Когда становятся видны ключицы, Люмьер, словно изголодавшийся, тут же прильнул губами к ним.       Оскар то ли выдыхает, то ли слабо стонет, из-за чего у Люмьера внутри всё замирает. Он отрывается, смотря на Оскара, что выглядит таким, таким... Этот клятый вид не должен видеть никто, любой бы сдался. Поэтому Гедеон не идёт на контакт? Знает, что один раз увидит такое зрелище — и вся его выстроенная броня посыплется карточным домиком. Красные щёки, алые губы, волосы, разбросанные по дивану, и рубашка, открывающая вид на два свежих засоса. Люмьер открыл рукой одну из грудей Оскара, чтобы облизнуть губы. И всей ночи не хватит, чтобы Люмьер покрыл каждый уголок этого тела своими следами.       — Чего пялишься? — на выдохе говорит Оскар, прикрыв рот рукой, и его глаза так красиво блестят, что Люмьер расплывается в улыбке:       — Превосходный вид.       И опускается ниже, тянется руками, расстёгивает до конца, оставляет след и ещё один. Рубашка оказывается на полу, и вот: вот его желанный. Вот тот, о ком он бредил. Люмьеру кажется, что он упадёт в обморок от переизбытка эмоций. Оскар позволяет себя ласкать, чем оказывает Люмьеру самую большую услугу. Он никогда не получал такое наслаждение от чужого тела. Так что когда его руки переходят к ширинке, чтобы наконец увидеть это воочию, он оказывается застигнут врасплох тем, что Оскар перехватывает его руки.       — В чём дело? — спрашивает он, хлопая глазами.       Ответом следует перевёрнутое тело: теперь Оскар всем своим телом перекрывает лампу и нависает над Люмьером. И будьте уверены, он тоже не малых размеров. Он как никак обучался в пажеском корпусе, да он гордился своими формами. Но на фоне Оскара всё это меркло, что, конечно, вводило Люмьера в больший азарт. Оскар прильнул к губам Люмьера, параллельно лаская чужие бёдра мягкими поглаживаниями. Каждый раз, когда тот проводил в чувствительных точках, Люмьер задирал голову, выдыхая. Оскар не отрывал взгляда от лица рассыпающегося Люмьера, словно хотел запечатлеть каждый момент чужого наслаждения.       Что ж. Люмьер позволит ему увидеть всё от начала до конца.       Оскар быстро избавляется от рубашки Люмьера, не пытаясь расстёгивать каждую пуговицу отдельно, и Люмьер, будь он трезв и не лежал бы под Оскаром распалённый, определённо бы съязвил о компенсации ущерба. Но сейчас, сейчас ему было ох как плевать и на рубашку, и на всё и всех.       Чувствовать эти руки у себя на талии приятно. Чувствовать губы у себя на теле — восхитительно. Люмьер не сдерживает первого стона, когда рука с бёдер перемещается на выпуклость в штанах. С каких пор он такой? По ощущениям — ещё с первой минуты, когда он вошёл сюда. Да и плевать. Оскар расстёгивает ширинку, избавляя от штанов вместе с бельём. Он не чувствует стыда, находясь голышом перед Оскаром. Напротив: он извивается телом, чтобы получить больше ласки. Больше внимания. Ответом ему следует укус на предплечье и рука, эта чёртова рука, что медленно, словно змей, опускалась ниже, чтобы в конце концов сжать возбуждённый ствол.       — Блять... — выдыхает Люмьер, поддаваясь ближе. Чёртов Оскар. Перехватил же инициативу.       Оскар начинает медленно ласкать Люмьера, проводя вверх, вниз. Иногда он задерживался сверху, надавливая большим пальцем на самый кончик, откровенно дразня Люмьера, что и так тяжело дышал под ним. Хотелось наконец разрядки, но тогда, когда Оскар ещё даже не подключился, не хотелось торопить процесс. Точно не сейчас. Люмьер слабо хватает руку Оскара на своём члене, останавливая:       — Да погоди ты, — Оскар не останавливается. Придурок.       — Почему? — шепчет он, продолжая наблюдать за Люмьером. Он не отрывает рук, продолжая наращивать скорость. Люмьер уже не знает, за что держаться, кроме этих крепких плеч. Он кусает себе руку, чтобы не стонать громко, но Оскар перехватывает её. — Не сдерживайся.       Люмьер смотрит на этого красивого, такого красивого Оскара. С его голубыми глазами, взглядом, что наконец-то не смотрит на него с ненавистью, и чувствует, как медленно подходит к кульминации.       — Оскар... Оскар! — голос Люмьера срывается, он открывает рот, пытается отвертеться, отвернуться, но Оскар держит второй рукой его голову, чтобы тот не отворачивался. Он хочет видеть. Хочет видеть Люмьера. Впервые. Люмьер кончает с протяжным стоном, изливаясь прямо в руку Оскара. — Твою мать...       Пока он пытается восстановить дыхание, Оскар на секунду тянется к столу, чтобы взять салфетки и вытереть руки. Когда он начинает вставать, Люмьер хватает его за руку:       — А как же ты?       Он же думал, что Люмьер пришёл только за своим удовольствием? Не думал, что Люмьер удовлетворится парой засосов на чужих ключицах. Оскар качает головой:       — Не надо, всё в порядке. — Они молча опускают глаза вниз, где даже через штаны видно, как Оскар стоит колом. Удивительно, что он терпел всё это время. Люмьер вздыхает, приподнимаясь с дивана только чтобы усадить на него Оскара, а сам опускается на колени. — Люмьер, правда не надо, я не прошу...       Люмьер, весь вспотевший, мокрый, поднимает на него глаза и ухмыляется, доставая чужой член из боксеров:       — Не отбирай у меня удовольствие увидеть тебя разваленным.       Оскар лишь сглатывает, смотря на Люмьера сверху вниз. Взгляд возбуждает ещё больше, так что, не отрывая зрительного контакта, Люмьер проводит языком по всему внушительному стволу. Оскар шипит, закидывая голову назад. Люмьер играется языком с кончиком, надавливает и лижет всю длину. Он проделывает это какое-то время, прежде чем у Оскара заканчивается терпение. Он хватает Люмьера за волосы:       — Так и будешь меня дразнить? — Видя раздражённого, красного Оскара, Люмьер так и хочет кивнуть. Но сдерживается, лишь беря головку в рот под чутким руководством рук Оскара на затылке. Он начинает медленно заглатывать длину, мастерски игнорируя рвотный рефлекс. И нет ничего приятнее, чем ощущать, как Оскар сжимает пальцы на его волосах крепче, слышать его низкие стоны, тихие шепотки. Восхитительно.       Люмьер чувствует, как в уголках глаз собираются слёзы, но ему так плевать. От осознания того, что происходит. И с кем происходит. Люмьер сжимает бёдра Оскара, Оскар сжимает волосы Люмьера, надавливая, направляя. Ему кажется, что он сходит с ума в этом круговороте чувств. Он поднимает глаза, видит это лицо, что слишком невозможное для человека с именем Оскар Вотермил. Люмьер бы отдавал всё из раза в раз, чтобы видеть это лицо. Чтобы не возвращаться к ненависти. Да как теперь вернуться к ней, после того, как он увидел, каким Оскар может быть? За это начинают войны, да?       Люмьер понимает, что Оскар близится к кульминации, когда пальцы на его волосах сжимаются крепче, а из его рта раздаётся стон — такой сладкий, заставляющий Люмьера сжать член во рту крепче, задвигаться быстрее.       — Люмьер... Я сейчас... — стонет он, и Люмьер не собирается отстраняться. Даже когда Оскар сам пытается оттянуть его голову, Люмьер глотает всё до последней капли, словно его так долго не поили и он умирает от жажды. Люмьеру самому смешно со своей ненасытности.       Как только член выскальзывает из его рта, Люмьер начинает жадно глотать воздух. Крепкие руки тянут его вверх, и Люмьер не сопротивляется. Одним коленом садясь на кожаный диван, он нависает над Оскаром. Тот хмуро смотрит на Люмьера, что теперь только и делает, что облизывает губы. Ответом ему служит лишь его открытый рот с демонстрацией, что и капли не осталось.       — Придурок, — бормочет Оскар, но ничего более грубого не добавляет. Комната застывает в хрупкой тишине. Люмьер боится нарушать её первый, но и слов Оскара боится. Мало ли, тот жалеет? — Я думал, ты пришёл сюда злорадствовать.       — Твоя тяга делать из меня злодея рано или поздно и сделает меня таким.       Оскар отводит глаза. Снова. Снова он пытается избегать очевидного. Но не успевает Люмьер сказать колкость, как Оскар добавляет:       — Наша ссора с Гедеоном сильно ударила по мне. Наверное, я просто искал других виноватых, кроме себя. — Оскар раздражённо проводит рукой по своим волосам, а затем качает головой. — Я пьян в стельку и, возможно, не повторю и половины сказанного, будучи в трезвом виде. Ты имеешь право злиться.       Люмьер позволяет своим эмоциям самому диктовать выражение лица, так что сейчас он выглядит достаточно удивлённо.       — То есть я могу твердить тебе об этой ночи, если ты опять набросишься на меня с обвинениями?       Оскар поднимает жалобный взгляд на Люмьера:       — О боги, я уже жалею, что сказал это. Забудь.       Люмьер придавливает Оскара к спинке дивана, нависая над ним:       — Не бери свои слова назад в кои-то веки. — Люмьер берёт Оскара за подбородок, любуясь видом. — Оскар Вотермил, только попробуй забыть это, когда протрезвеешь. Я не дам тебе ни секунду спокойной жизни.       Оскар хлопает глазами, смотря на возвышающегося над ним Люмьера.       — Если я продолжу болтать, то скажу какую нибудь глупость.       — Не нравится общение, можем вернуться к тому, на чём закончили. — Тут же предлагает Люмьер, не тратя времени зря.       Он улыбается, но эта улыбка пропадает в последующем поцелуе, в который его приятно притягивает Оскар. В этот раз Оскар более напорист, так что Люмьеру даже не надо жадно толкаться в его губы — Оскар и сам задаёт нужное настроение. Тяжело дыша, они отлипают друг от друга, и Люмьер наконец спрашивает:       — Здесь хоть есть презервативы?       Оскар растерян от вопроса, он окидывает комнату взглядом и качает головой, сверкая своей золотистой макушкой. И вправду как пёсик. Люмьеру немного обидно, но и смазки здесь нет. Хотелось взять от этого раза всё, но придётся обойтись ртом и руками. Оскар бормочет, всё ещё немного смущённый:       — В следующий раз я куплю заранее...       Только спустя секунду до обоих доходит, что именно вымолвил этот массивный дурак со своими щенячьими глазами. Следующий раз. Следующий раз. Как же Люмьер надеялся, что это не просто пьяный бред. Что это не просто разрядка. Что он не просто замена для Гедеона, и что Оскару правда понравилась их шалость. Что-то, что только между ними двумя. Сердце Люмьера стучит так громко, что, кажется, и Оскар слышит.       Люмьер ставит ладони на эти милые щёки и бормочет:       — Нельзя такое говорить...Это уж я точно буду напоминать тебе трезвому.       Оскар прячет глаза, жмуриться. Прям как в детстве, когда он прятал смущение. Ну вот. Как можно так боятся правды, будучи таким человеком. Как можно говорить, а затем жалеть. Сколько раз такие пьяные порывы уничтожили Оскара. Сколько раз сделали для него лучше. Но Люмьер не позволит Оскару убежать от правды вновь.       — Не в этот раз, — шепчет Люмьер, поглаживая закрытые глаза Оскара. И тянется, тянется. Вновь к этим губам, к этим сладостным ощущениям. Извивается в чужих руках, тянет свои руки к чужому телу.       Ведь Люмьер жадный. До ужаса жадный человек, которому всегда будет мало. Оскар сам вкладывает себя в его цепи, и Люмьер не знает, хватит ли у него смелости потом снять их.