Практичный подход

      Тобирама ненавидел весну. И ненависть была не беспричинной, что бы там не говорила Тока.       Возобновлялись после зимнего затишья стычки с Учихами, а у Хаширамы случалось сезонное помешательство. У остального клана, кстати, тоже, просто в меньшем объеме. Впрочем, по сравнению с Хаширамой, любое безумие начинало казаться лишь слегка выходящим за рамки нормы.       Будто этого было мало, Тобираму мучила простуда, которую он подхватил на последней миссии и которая практически мутировала в пневмонию, прежде чем он добрался до лазарета.       Но, разумеется, в этом списке радостей чего-то не хватало. — Тобирама-кун, вот ты где!       Тобирама смачно чихнул, чуть не захлебнувшись целебным чаем. Он поднял слезящиеся глаза на незванного гостя и мрачно подумал, что может это никакая и не простуда, а аллергия. На жизнь в общем и на старейшин в частности.       Старейшина Миюки улыбалась ему нежной, материнской улыбкой голодной касатки, только что поймавшей тюленя. И сейчас несчастного, болеющего тюленя ждет сеанс пытки, замаскированный под вежливый разговор внука и бабушки.       Тобирама посмотрел в свою чашку, почти надеясь, что в чае был яд. Чуда не случилось. — Миюки-сама, рад вас видеть, — прохрипел он, даже не пытаясь скрыть, насколько это не так. — Я сделаю вид, что поверила тебе, мой дорогой.             Женщина села напротив и улыбнулась — морщины сложились так, что это должно было говорить о безобидной старости и веселье, но Тобирама видел только полоски тигра, засевшего в засаде и примеривающегося к смертоносному прыжку.        Сенджу Миюки — жена, мать и бабушка Глав Сенджу, она по праву заслужила как свое положение старейшины клана, так и свой титул. Даже в семьдесят лет она все еще несла на себе следы былой красоты, под безжалостный нож которой когда-то пало немало мужчин, а желто-зеленые глаза смотрели на мир все так же хитро и внимательно. — Я бы предложил вам чай, но не думаю, что сбор придется вам по вкусу, — извинился Тобирама.       Старейшина бесцеремонно приоткрыла крышку чайника и вдохнула: — Ммм… Чебрец, ромашка, мята… Хм, — она прищурясь, посмотрела на него разочарованно, — и никакого яда? Мог хотя бы ландыш для приличия положить. — Я не знал, что вы собираетесь меня навестить, бабушка. Знал бы, заварил ваш любимый олеандр. — Ловлю на слове, — старейшина закрыла чайник, — тцк, молодежь в наши дни… Приходится вас отлавливать, что бы вы соизвоили поговорить со старой, одинокой бабушкой. — Что ж, ваши навыки охоты все так же безукоризненны и достойны искреннего восхищения, — сделал ей комплимент Тобирама, все же доставая вторую чашку и наполняя ее горячим чаем. — Льстец, — с любовью ответила бабушка, принимая чашку, — и язва. И в кого ты только такой вредный?       Он поднял бровь, невпечатленно глядя на женщину, воспитавшую его с пяти лет. Она невозмутимо посмотрела в ответ своими змеиными глазами.       Фыркнули они одновременно. — Ты знаешь, почему я пришла? — спросила старейшина, грея руки о фарфор. — Проверить здоровье своего любимого внука? — без особой надежды предположил любимый внук матриарха Сенджу. — Да что тебе будет, — небрежно махнула рукой заботливая бабушка, — простуда это не меч в печень. Ты Сенджу, если бы простуда была для тебя проблемой, то помер бы ещё младенцем и сейчас у меня был бы только один живой внук.       Тобирама невесело усмехнулся: — Возможно анидже досталось все прославленное здоровье Сенджу. — Если так, то тебе досталось все здравомыслие твоего брата, — и через секунду она добавила, — видят Боги, с вас двоих еле-еле наскреблось на дозу одного нормального человека.       Тобирама не согласился, но мудро промолчал, отпивая чай.       Ещё помолчали. — Тобирама, — Старейшина Миюки с тихим стуком поставила чашку на стол, — ты знаешь, чего от тебя хочет совет, чего от тебя ждет Клан.       Он ответил не сразу. Молча разглядывал цветущий сад за спиной старейшины. Рано, очень рано для такого буйства цветов, но сезонность растений — это всего лишь условность в клане мокутона.       Конечно, он знал, чего от него хочет совет старейшин. Так же, он знал и то, что не даст им этого. Не сейчас. Возможно никогда.       Бабушка наблюдала за ним неподвижным змеиным взглядом, а Тобирама устал. Устал от весны, от людей, от этого разговора, из раза в раз повторяющегося с разными людьми и в разных вариациях. — Сейчас я не вижу смысла в моем браке, — безэмоционально сказал Наследник Сенджу, — мы не нуждаемся в новых союзах, во всяком случиях тех, что оправдывали бы брак с человеком моего положения. Мой брат помолвлен с Химе Узумаки, они оба молоды и принадлежат кланам, известными своей плодовитостью. Скоро они заключат брак и наследники моего брата укрепят нашу семью, станут достойным наследием. — Ты прав, — мягко согласилась Сенджу Миюки, — но все дети твоего брата будут его наследием. Ты гениален, Тобирама, ты любим богами не меньше, чем Хаширама, грех, если твой цветок завянет, не дав плодов. К тому же, ты любишь детей, мой дорогой. — Именно поэтому я не обреку ни одного ребенка на участь родиться от моей крови, — голосом Тобирамы можно было душить людей.       Перед глазами стояли Каварама и Итама. Любимые и отнятые. Два маленьких гроба в бесконечной череде таких же маленьких гробов.       Бледная, бледнее даже, чем у него, тонкая прохладная рука легла сверху на его ладонь. — Мой зимний мальчик, ты несправедливо жесток к себе. Оставь эту работу жизни, она справится и без твоей помощи, — Тобирама невольно фыркнул, но расслабился, привычный к таким утешениям бабушки — дело ведь не только в детях.       Она легко сжала его ладонь и Тобирама искренне удивился, почувствовав легкую дрожь в ее обычно твердых пальцах. Старая Матриарх улыбнулась ему, ласково, но печально: — Я стара, Тобирама. Я уже почти не помню жизнь до Сенджу, а среди Сенджу не осталось никого, кто помнил бы жизни до меня. Мой муж погиб, когда я была едва старше тебя. Все дети, вышедшие из моего чрева умерли, отняты войной, чумой и собственными пороками. Сейчас, годы спустя, я все ещё помню свое первое убийство, но не могу вспомнить, как звучал смех дочери и каким было первое слово твоего отца. У меня не осталось ничего кроме Клана и вас. Моих внуков. Ты не можешь винить меня за то, что я хочу уйти, точно зная, что оставляю вас двоих твердо стоящими на земле, — бабушка погладила костяшки его пальцев и убрала руку, потянувшись за своей полупустой чашкой. — Каждому нужен человек рядом, Тобирама. Даже тебе. Сейчас ты думаешь, что это будет Хаширама, и я молюсь, что бы это всегда оставалось так. Братья должны быть опорой друг другу. Но брак… Это совершенно другая связь, мой дорогой. Два человека становятся единым — это и счастье, и горе, это… — она фыркнула, точь-в-точь, как Тобирама, — как минимум интересный эксперимент. На крайний случай, если пройдет неудачно, всегда можно стать вдовцом. — Ясно, что стало с дедушкой, — сухо заявил Тобирама.       Женщина рассмеялась. — Твой дед был персонажем, которого грех было убивать, он сам прекрасно с этим справился. Великолепный мужчина, но мудак редкостный. — Ты любила его? — задал Тобирама, который почему-то раньше никогда его не интересовал. Да и по сути своей был бессмысленнен, но он все равно прозвучал. — Он был гораздо старше меня, милый. Тридцать два против шестнадцати. Разница длиной во всю мою жизнь!Шестнадцать лет между нами мне тогда казались пропастью. Но я восемь лет делила с ним постель, носила его фамилию, растила его детей и мечтала придушить его большую часть времени. Он был первым человеком, который искренне похвалил мою еду, даже если потом свалился с пищевым отравлением. А я даже не добавляла яд, — ее яркие глаза смотрели куда-то мимо Тобирамы, когда-то где ее седые волосы чернее угля, а ее муж жив, — талант, что сказать. Мы уважали друг друга и он был мне опорой, даже после своей смерти. Даже если я опиралась на чистую злость к нему.       Сенджу Миюки так и не вышла снова замуж. У нее были любовники, но ни один мужчина не занял место рядом с ней, хотя по законам Сенджу она могла снова выйти замуж.       Это о многом говорит.       В саду запела птица.       Миюки очнулась от задумчивости и сосредоточилась на внуке: — Прости старухе ее призраков. Возвращаясь к нашему разговору. Я умоляю тебя попробовать: хотя бы присмотрись, вокруг полно чудесных девушек. Никто ведь не тащит тебя в храм прямо сейчас. — Даже не будешь настаивать на дочерях, племянницах и внучках почтенных старейшин? — насмешливо поинтересовался Тобирама, чувствуя, как першит в горле.       Почтенная старейшина пренебрежительно махнула рукой: — Обойдутся, екаи старые. Ладно. Я сказала все, что хотела сказать. Будем считать, что свой советнический долг я с честью исполнила и проела плешь, в которую тебе солнце нагреет светлые мысли. Спасибо за чай.       Тобирама поднялся проводить ее.       Когда он вернулся на террасу и взял чашку, из которой пила его гостья, на дне оставалось совсем немного чая. Тобирама допил его.       На языке, среди привычного вкуса расцвела пряная белладонна.       Шелестел весенний сад.       Тобирама прикрыл воспаленные глаза и выдохнул.       Разумеется, именно в этот момент Учихам приспичило попробовать на зуб их границы. Проснулись, клещи красноглазые.       Тобирама ненавидит весну.