Жалкий урод, достойный презренья

      Митя сидел на кухне, глядя в одну точку — на трещину в столешнице, сквозь которую, казалось, просачивалась вся его тоска. В квартире было невыносимо тихо: Слава был в школе, и это отсутствие маленького, дорогого ему человечка давило на плечи сильнее любого груза.       Руки, как обычно, мелко подрагивали. На внутренней стороне ладони багровел свежий порез — он опять неаккуратно открывал консервную банку, и кровь, как всегда, не желала сворачиваться, медленно просачиваясь сквозь наспех намотанную салфетку. Днепровский даже не поморщился.       Перед глазами, словно на киноплёнке с бракованным цветом, всплывали лица. Миша. Микола. Те, кого он когда-то учил держать спину прямо, кого оберегал поначалу от ветров перемен, теперь казались чужими, разделёнными глухой стеной, которую он сам же помог возвести в пылу старых обид.       — Идиоты... — прошептал он, и голос его прозвучал в пустой комнате как скрип несмазанной петли. — Вы же... вы же кровь моя.       Митя резко поднялся, опрокинув стул, и направился к кухонному шкафчику. Где-то за пачкой крупы стояла бутылка, припасенная на самый «чёрный» день. День был не просто чёрным — он был серым, болезненным, как старая, не заживающая рана.       Киев налил в стакан янтарную жидкость, не утруждая себя рюмкой. Рука дрогнула, часть содержимого пролилась на стол, смешиваясь с капельками его собственной крови, некрасиво размазалась по дереву. Он выпил залпом, поморщился от того, как обжигающе ударило в желудок, и тут же прислонился лбом к холодному кафелю стены.       Боль в сердце — привычная, тягучая — снова дала о себе знать. Он вспомнил, как когда-то крохотный Миша смотрел на него с обожанием, как маленький Микола ждал его совета. И теперь эта пустота стала такой огромной, что в ней можно было утонуть.       — Нельзя было... — Днепровский кусал губы, чувствуя во рту привкус монет, будто он себе их в рот сунул и сосал. — Нельзя было кричать. Нельзя было... отдаляться.       Митя сполз по стене на пол, закрывая лицо ладонями. Рыжие волосы упали на глаза, скрывая беспомощный взгляд. В голове крутилось: «Я воспитал их. Я вложил в них то, что имел сам. А теперь... теперь я даже не могу сказать, помнят ли они, что я был для них старшим».       Снаружи, за окном, шумел город, который он так отчаянно пытался удержать в руках, но сам был лишь тенью, теряющей силы. Он снова посмотрел на порез на руке — кровь всё еще сочилась, ярким пятном на бледной коже. Для Мити всё равно оно было тёмно-зелёным.       — Миша... — выдохнул он, едва слышно, обращаясь к пустоте, в которой эхом отзывалось лишь тиканье настенных часов.       Ему стало невыносимо трудно дышать. Дальтонизм, ставший верным спутником, делал мир вокруг каким-то тусклым, неправильным, серым — точно так же, как и его собственные чувства. Он был совсем один, и эта мысль, приправленная крепким алкоголем, принесла лишь горькое осознание того, что он — сломанный наставник сломанных городов.       Митя прижал руку к груди, пытаясь унять дрожь, но холод от кухонного пола пробирался под свитер, заставляя его ежиться, как продрогшего мальчишку, коим он внутри себя оставался до сих пор.       Братья.       Братья.       Братья...       Слово, казалось, застряло в горле, как острейший осколок битого стекла. Митя сжал пальцы на горлышке бутылки так сильно, что побелели костяшки, а ранка на ладони снова отозвалась резкой пульсацией. Он сделал еще несколько судорожных глотков — половина бутылки исчезла, оставив в желудке тяжелый, расползающийся жар. Но внутри жгло сильнее. Фантомная боль от сожжённых мостов, которую не заглушить ничем.       Бра-атья...       В памяти, как на пожарище, вспыхнул Миша. Пшеничные волосы — зализанные, с торчащей прядью, знакомые до каждого волоска. Но в глазах — не теплота, не признание старшего, а ледяное, почти осязаемое презрение. «Ты мне больше не указ, Дмитрий», — этот голос до сих пор звучал в ушах, звеня ядом. Митя тогда задохнулся от неожиданности, не веря, что в человеке, которого он вынянчил, может скопиться столько холодной, расчетливой ненависти.       Бра-атья...       Микола... Тихий, казалось бы, безобидный Микола. Всплыл образ: пепельные кудри, мягкие черты лица, которые всегда казались такими податливыми. Митя помнил, как гладил его по голове, как учил всему, что знал сам... Но сейчас этот образ исказился. Синие глаза, которые он так любил, налились тяжелым, кроваво-алым цветом. Огонь. В глазах Минска горело пламя, которое не грело, а выжигало всё живое вокруг. Столько желчи в словах, столько искреннего отвращения к прошлому — Киев тогда просто не знал, куда деться от этого взгляда.       Бра-атья...       А кто их такими окрестил? Церковь? Митя усмехнулся — криво, болезненно. Грязный стакан дрожал в руке, вино плескалось на пол. Церковь с золотыми куполами и пустыми обещаниями всегда казалась ему чужой. Сколько раз он падал на колени, сбивая их в кровь, моля об одном: «Дай мне сил не сорваться, Господи! Не дай мне сломать их, не дай мне превратить наш дом в пепелище! Дай моим близким счастья и покоя!»       Но Бог молчал. Или, что еще хуже, будто смеялся над его мольбами. Если бы Он слышал — разве превратилась бы жизнь Мити в этот бесконечный, липкий стыд?       Бра-атья...       Слово растягивалось, как гудрон, вытягивая из самой глубины души всё то, что он старался утопить в памяти: горечь поражений, крики, звук ударов и тихий, детский плач, который до сих пор преследовал его по ночам.       В прихожей раздался шорох. Мягкий, осторожный звук шагов по паркету.       Митя замер, прислушиваясь. В голове гудело, реальность начала расслаиваться, как ветхая ткань. Галлюцинации? Снова призраки прошлого пришли поглумиться над тем, кто не смог удержать семью вместе?       Он снова приложился к бутылке, ища спасения в дурмане алкоголя. Шаги повторились — ближе, отчетливее. Кто-то вошел в дом. Кто-то, кто не должен был возвращаться в этот час.       — Слава? — выдохнул он в пустоту, голос сорвался на хрип. — Это ты?.. Или вы пришли за мной?..       Он тяжело поднялся, пошатываясь, и обернулся в сторону коридора, щурясь от боли в глазах, где всё плыло кроваво-серыми пятнами.       Нет, показалось. Просто тени, играющие на стенах в такт пульсирующей головной боли. Галлюцинации... опять они. Вновь эти навязчивые образы, рожденные от нехватки сна, вина и собственного, въевшегося в кожу отчаяния.       Но воздух в кухне вдруг стал тяжелым, электризованным. Днепровский вцепился в край стола, костяшки вновь побелели, а перед глазами, в полумраке, начали проступать силуэты.       Слева промелькнула пшеничная макушка — знакомая до боли, неаккуратная, как будто он только что потрепал её в приступе нежности. А справа — мягкий, пепельный отсвет. Миша словно навис сзади, его дыхание — холодное, пахнущее могилой — коснулось затылка. Микола стоял прямо перед ним, загораживая выход, его фигура казалась неестественно вытянутой, нереальной.       Мите кажется? Это всё морок... просто пьяный бред, который пришел забрать то, что осталось от его рассудка.       — Ублюдок боится, не так ли? — голос Миши был ровным, сухим, как осенний лист, и в нем слышался металл, от которого у Киева внутри всё сжалось. Он чувствовал его присутствие за спиной — властное, полное ярости, которую он когда-то сам же в нем и породил.       Митя дернулся, пытаясь обернуться, но тело, словно налитое свинцом, не слушалось. Перед ним, из пустоты, вновь медленно выплыл Микола. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза... Какой ужас, эти глаза. Они полыхали алым, как раскаленные угли, прорезая полумрак кухни зловещим, неестественным светом.       — Видимо, да, — отозвался Микола. Голос его звучал отстраненно, будто доносился из глубины колодца. — Мразь еще жива. И всё еще пытается оправдаться перед Богом, которого нет.       Днепровский зажмурился, с силой вонзив ногти в ладонь, туда, где уже разошлась кожа. Острая боль должна была отрезвить, выгнать этот морок прочь, но она лишь сильнее приковала его к реальности этого кошмара. Он чувствовал, как от «братьев» веет могильным холодом, как их присутствие перекрывает кислород.       — Это не вы... — прошептал он, сам не зная, кого пытается убедить — себя или этих призраков. — Вас здесь нет. Вы далеко. Вы... вы давно отвернулись.       — Отвернулись? — хмыкнул Москва за спиной, и Киев ощутил на плече тяжесть его руки. — Мы просто ждали, когда ты наконец захлебнешься в собственной желчи.       Алые глаза Минска перед ним вспыхнули ярче, отражая все страхи, запои и неудачи, которые старший так тщательно хоронил в себе долгие годы. Это не могло быть правдой. Это галлюцинации. Это просто расплата за всё то, что он сделал... или не сделал.       Миша медленно вышел из-за спины, обходя стол, и встал напротив, вровень с Миколой. Теперь их было двое — две тени с алыми, кровавыми провалами вместо глаз. Голова Московского была наклонена под неестественным углом, словно у марионетки, которой перерезали одну из нитей.       — Когда же ты сдохнешь, рыжий, безмозглый урод? — с искренней ненавистью процедил Микола. Пальцы, холодные, как лёд, резко рванули вперед, впиваясь в шею стоящего напротив. Хватка была железной, удушающей; воздух со свистом вырвался из легких.       Митя захрипел, пытаясь оттолкнуть его, но руки прошли сквозь пустоту — или это ему показалось?       — Вот именно, — подхватил Миша, и его смех, сухой и лающий, разрезал тишину кухни. — Твой Чернобыль... он ведь умер в муках, правда? В муках, в огне, в полной темноте. Ты ничего не сделал. Ты не спас его. Ты вообще никого не можешь спасти!       Эти слова ударили сильнее, чем нож. Прямо по открытому, кровоточащему сердцу. Днепровский забился сильнее, пытаясь вырваться, но холод рук Миколы на горле стал лишь ощутимее.       — Ты нам никогда не был нужен, рыжий идиот, — Минск сделал шаг вперед, нарушая последние границы. Вспышка! Резкий, обжигающий удар по щеке. Голова Мити мотнулась в сторону. Еще один удар. Кожа горела, во рту появился отчетливый, знакомый и уже в какой-то степени родной металлический привкус. Это было по-настоящему. Каждое касание, каждый удар отдавались болью в теле, хотя разум кричал: «Их здесь нет! Это морок, бред, алкогольный яд!»       — Мы никогда-никогда тебя не любили и не полюбим, — Миша начал расти, его силуэт вытягивался, становясь пугающе огромным, заполняя собой всё пространство кухни, словно тень, отброшенная из самого ада. — Как вообще можно любить тебя? Ты посмотри на себя, зеленоглазое чудовище. Ты же сам сгнил изнутри, как города в твоей стране, как твои люди!       «Нет...» — билось в голове Мити. — «Это ложь! На Руси... Там меня любили. Я всех их воспитывал! Я был старшим, я был опорой!»       Картинки прошлого замелькали перед глазами, как старая, пережжённая пленка: детские лица, доверие, первые шаги городов, которых он учил ходить и говорить. Он был для них всем. Он отдавал им свою кровь, свои силы, свои лучшие годы. Как они могут забыть? Как они могут так говорить?!       — Вы врёте... — прохрипел он, хватая ртом воздух, когда хватка на шее внезапно ослабла. — Я вас любил... Я всё для вас...       Но тени уже не слушали. Они насмешливо скалились, обвиняя его во всех грехах мира — от предательства до собственного бессилия. А затем, так же внезапно, как и появились, они начали истончаться. Алые всполохи в глазах погасли, фигуры растворились в сумеречном воздухе, оставив после себя лишь запах гари и могильный холод.       Митя рухнул на пол, тяжело дыша. Кухня была пуста. Лишь опрокинутый стул и лужа разлитого вина на столе напоминали о том, что он здесь был... не один. Он лежал на холодном линолеуме, вцепившись в волосы, и в тишине дома отчетливо слышал звук собственного сбивчивого, прерывистого дыхания. Тишина вернулась, но она больше не была спасительной. Теперь она была наполнена эхом тех страшных слов, которые, возможно, были не просто галлюцинацией, а самой правдой, которую он так боялся услышать.       Тишина, воцарившаяся в кухне, стала невыносимой — теперь она была наполнена не призраками, лишь его собственным, отравленным сознанием. Днепровский сидел на полу, привалившись спиной к кухонному шкафу, и смотрел на свои руки. Пальцы, испачканные вином и кровью, дрожали, но внутри, вопреки всему, наступило странное, ледяное спокойствие.       «Три дня...» — эхом отозвалось в голове. «Три дня я жил, пока он умирал. Три дня я жил, пока Родя сгорал изнутри».       Митя должен был быть там. Он должен был чувствовать, как уходит жизнь из самого дорогого, что у него было. Но он не почувствовал. Он предал его своим неведением, своей слабостью, своей бесконечной, никчемной жизнью. Родя умер, забрав с собой свет и дочь, а он... он просто продолжал дышать, будто имея на это право.       — Умереть, — прошептал он. Голос прозвучал пугающе ровно. — Это логично. Это справедливо.       Он посмотрел на нож, забытый на столе и теперь оказавшийся у него в руках. Лезвие тускло поблескивало в сумерках. В голове возник образ Чернигова — спокойного, надежного. Да, Чернигов позаботится о Славе. Славутич... его маленькое, живое чудо, в чьих чертах так отчаянно проглядывал Родя. Те же глаза, тот же поворот головы. Он — единственное, что оправдывало этот бесконечный кошмар, и именно поэтому Митя не имел права портить его жизнь своим присутствием.       Киев — яд. Тот, кто отравляет воздух вокруг себя.       Первый порез на запястье отозвался резкой, жгучей вспышкой боли. Митя не вздрогнул. Напротив, он почувствовал странное облегчение. Алая капля, яркая и живая, сорвалась с кожи, оставляя на полу темный след. Ещё одна. И ещё.       «Так правильно», — подумала часть его разума, погруженная в туман. — «Так должно быть. Кровь за кровь. Боль за боль».       Второй порез. Рука онемела, нож в пальцах казался чужеродным, холодным инструментом правосудия. Кровь текла быстрее, не желая останавливаться, окрашивая свитер и ладонь в багровый цвет. Дмитрий смотрел на это, как завороженный. В его сознании, искаженном протанопией, этот оттенок казался почти чёрным, густым, как дёготь.       Он чувствовал себя палачом и жертвой в одном лице. Маньяком, который наконец-то добрался до единственной цели, достойной кары.       — Прости... — выдохнул он в пустоту, обращаясь к кому-то невидимому. — Я исправлю это. Я всё исправлю.       Он знал, что это не принесет смерти. Города не уходят так просто, они — сломанные механизмы, которые продолжают работать даже после того, как их разбили вдребезги. Он не умрет сегодня, завтра или через сотню лет. Но он мог хотя бы раз, в последний раз, почувствовать, что платит по счетам.       Днепровский прислонился головой к дверце шкафа, прикрыв глаза. Сердце билось медленно, тяжело, словно нехотя. Кровь продолжала капать, ритмично отсчитывая секунды его позора. Он представил, как завтра придет Слава, как увидит этот беспорядок, и впервые за долгое время ему стало не жалко себя, а жалко мальчика, которому придется искать себе новый дом.       — Чернигов... — прошептал он, чувствуя, как сознание начинает уплывать в спасительную серость. — Отведи его к Чернигову, Господи... Только не оставляй его со мной.       В кухонной тишине слышался только шум крови, стучащей в висках, и звук падающих на пол капель. Митя закрыл глаза, доверяясь этой боли, словно единственной честной вещи, которая у него осталась.

Даже не словно. Ему, лжецу, суждено гореть в аду.