Просто посидеть в траве

Августовский день тянулся медленно и сонно. Воздух в доме был теплым, густым и неподвижным. За окнами лениво жужжали шмели, застревая в зарослях шиповника, и этот звук только убаюкивал долину. В доме царила особая, полуденная тишина позднего лета - тяжелая, пахнущая сухой древесиной и нагретой солнцем мебелью. На веранде мерно поскрипывал гамак. Муми-папа задремал там, накрыв лицо развернутой газетой. Из-под нее время от времени доносилось тихое, довольное похрапывание и невнятное бормотание про далекие острова, штормы и необитаемые рифы. В гостиной, прямо на полу, лежал широкий золотистый луч солнца. В нем медленно кружились крошечные пылинки. Прямо там, в этом теплом кругу света, устроились Муми-тролль и Малышка Мю. Мама стояла у кухонного стола, перебирая сушеную мяту, и сквозь полуоткрытую дверь отчетливо слышала их неторопливый, сонный спор. - Мю, как ты думаешь, если солнце зайдет, эти пылинки в воздухе тоже заснут? - тихо и уныло спросил Муми-тролль. Он лежал на животе, подперев подбородок обеими руками и лениво следя глазами за золотистым вихрем. - Они просто сдохнут от скуки. Точно так же, как я сейчас, - фыркнула Мю. Она качалась на задней ножке высокого стула, уцепившись крошечными ручками за край стола, и ее рыжий пучок волос забавно покачивался в такт. - Если ты не прекратишь так уныло вздыхать и смотреть на них, я укушу тебя за хвост. Просто чтобы в этом доме хоть что-то произошло! - Ты вечно все портишь, - вздохнул Муми-тролль, даже не повернув головы. - Я, может быть, пытаюсь думать о вечном и прекрасном. - Вечное - это ужасно пресно. Мама! - вдруг пронзительно и звонко крикнула Мю в сторону кухни, отчего стул под ней угрожающе покачнулся. - А когда будут оладьи? Мне нужно подкрепиться перед тем, как я придумаю какую-нибудь веселую пакость! Муми-мама замерла у раковины. Жестяная баночка с сухой мятой так и осталась в ее руках. Этот звонкий крик отозвался в ее голове тихой, ноющей тяжестью. Мама закрыла глаза. Ей вдруг показалось, что если она сейчас сделает глубокий вдох или ответит своим привычным, ласковым голосом, то у нее просто не останется сил, чтобы стоять на ногах. Ее собственное терпение, всегда такое надежное и бесконечное, сейчас казалось тонким, как сухой осенний лист. Ей физически была необходима пауза. Всего одна маленькая пауза, где никто ничего от нее не ждет. Поэтому Мама ничего не ответила. Она бесшумно поставила баночку на полку, прижала руки к груди и, стараясь не скрипеть старыми половицами, тихонько выскользнула через заднюю дверь в сад. Теплый уличный воздух сразу обнял ее за плечи. Мама пошла по узкой, едва заметной тропинке, петляющей между клумбами. Она миновала увядающие кусты пионов, прошла мимо заросшей грядки с земляникой и углубилась в самый дальний, заброшенный уголок сада. Здесь кусты сирени разрослись так густо и буйно, что их темная, плотная листва полностью скрывала из виду большой синий Муми-дом. В самом центре этих зарослей пряталась крошечная, скрытая от чужих глаз полянка. Земля здесь была прохладной, покрытой мягким ковром из сочной дикой мяты и пушистого мха. Мама с тихим облегчением опустилась прямо на траву, поджав под себя колени. Фартук мешал. Ее любимый белый фартук в красную полоску сейчас казался слишком тугим. Мама нерешительно коснулась пальцами завязок на пояснице, а затем - с трепетным, почти детским чувством совершаемого преступления - развязала узел. Она аккуратно сложила фартук и положила его рядом на мягкий мох. Без него она вдруг почувствовала себя непривычно легкой, почти невесомой. И в то же время - очень хрупкой. Мама положила ладони на колени и долго разглядывала их. Руки пахли земляничным мылом, сушеным укропом и печным дымом - вечными запахами ее домашних забот. Она устало потерла лоб. Ей казалось, что если сейчас ветки сирени раздвинутся, и кто-нибудь из домашних спросит ее о чем-то простом - например, не пора ли ставить медный чайник на плиту или куда подевались синие шерстяные нитки, - она просто не выдержит. Она растает в воздухе, рассыплется серым утренним туманом над сонной рекой. Ей так отчаянно, до щемящей грусти в груди, хотелось не быть Муми-мамой хотя бы полчаса. Побыть просто маленьким троллем, который сидит в тени деревьев и смотрит, как рыжий лесной муравей упрямо тащит сухую сосновую иголку через заросли мха. Не думать о том, что к долгой зимней спячке нужно набрать еще три мешка сухих листьев. Не переживать о том, уютно ли Папе в гамаке и не поцарапала ли руки резвая Мю. "-Всего полчаса", - прошептала она самой себе, закрывая глаза и прислоняясь спиной к шероховатому, нагретому солнцем деревянному забору. Где-то глубоко в ветках сирени тихо и ненавязчиво запела маленькая серая птичка. Ее свист был мягким, убаюкивающим. Мама слушала ее и чувствовала, как земля под ней словно покачивается на волнах, качая ее, как плот на тихом озере. Ей было немного грустно от этой своей слабости, но эта грусть не ранила - она была мягкой, прохладной и бережной. Вдруг со стороны тропинки послышался шорох. Шаги были мягкими, неторопливыми и осторожными. Мама вздрогнула. Сердце испуганно екнуло, и она инстинктивно потянулась к лежащему в траве фартуку, чтобы быстро накинуть его и снова стать сильной, собранной Мамой. Но в последний момент ее рука остановилась. Она глубоко вздохнула и оставила полосатую ткань лежать на земле. Зеленые ветки сирени раздвинулись, и на полянку заглянула круглая мордочка Муми-тролля. Из сонной, душной гостиной выгнали скука и вечные придирки Мю, поэтому пришлось бесцельно бродить по саду в поисках прохлады, пока ноги сами случайно не вывели к секретному убежищу. Сначала ему хотелось радостно спросить про оладьи или пожаловаться на вредную Мю, но слова застряли у него в горле. Муми-тролль замер. Он никогда прежде не видел Маму такой - без ее бессменного фартука, с открытыми глазами, в которых сквозила тихая, глубокая усталость, просто сидящей на земле в обнимку со своими коленями. Понимание пришло без слов. Муми-тролль тихо, почти бесшумно подошел ближе. Никаких вопросов, никаких просбь. Он просто аккуратно опустился на траву рядом с ней и доверчиво, бережно положил свою круглую голову ей на плечо. - Ты устала, мама? - очень тихо, почти шепотом спросил он. Мама повернула голову. Посмотрела на пушистые белые ушки, на его добрые глаза и мягко, искренне улыбнулась. В этой улыбке больше не было привычной защитной маски. На этот раз не прозвучало дежурное "все хорошо, милый". Муми-мама позволила себе быть честной. - Да, - так же тихо ответила она, погладив его по теплой макушке. - Немного устала. Давай просто посидим так. И они сидели вдвоем в густой траве, пахнущей дикой мятой. Сиреневые тени вокруг них медленно становились длиннее и прохладнее, вечернее солнце окрашивало верхушки деревьев в нежно-розовый цвет, а из дома больше не доносилось ни звука. И впервые за очень долгое время Муми-маме показалось, что ее тихую, накопившуюся усталость тоже кто-то бережно и надежно обнял.