Долго добирался

Солнце висело над участком тяжелое, медовое, готовое вот-вот сорваться за кромку дальнего леса. Воздух дрожал от зноя и густого гудения шмелей, запутавшихся в зарослях мяты у забора. Пахло сухой пылью на дорожках, нагретой землей и той самой терпкой смородиновой зеленью, которую так легко спутать с запахом лета. Феликс стоял под старым кустом, словно маленький гриб-боровик в своей огромной белой панамке, поля которой давно потеряли форму и уныло обвисли. Тонкая ткань рубашки прилипла к лопаткам — там уже наверняка красовался предательский красный след загара. В одной руке он сжимал эмалированное ведро, которое жалобно позвякивало о ветки, а другой осторожно обирал тяжелые, матово-черные гроздья. Ягоды лопались от малейшего прикосновения, пачкая пальцы густым фиолетовым соком, который пах так одуряюще сладко, что сводило скулы. — Феликс, пошли на речку, — раздалось из-за покосившегося парника. На тропинке нарисовался друг: взъерошенный, босоногий, со стекающими по загорелым плечам каплями воды — видимо, успел уже где-то окунуться. От одного этого слова «река» спину лизнуло воображаемой прохладой. Там сейчас мелко, вода прозрачная до самого песчаного дна, течение щекочет лодыжки, а камыш отбрасывает длинные ломаные тени. Но бросить деда нельзя. — На речку?.. Пошли, — мечтательно протянул Феликс, не отрывая взгляда от куста. Он машинально отправил в рот горсть самых крупных ягод. Рот тут же свело восхитительной кислинкой. — Но сначала я ягоды соберу. Дед попросил, сам за сахаром пошел. А бабушка клубнику собирает или огурцы… Друг тяжело вздохнул, закатывая глаза к белесому небу, но все же шагнул под широкие листья смородины. Тень накрыла их обоих, стало чуть легче дышать. — Давай помогу, мученик ты садовый. Помощь оказалась специфической. Друг честно тянулся к верхним веткам, балансируя на цыпочках, но большая часть урожая уходила прямиком ему в желудок. Стоило Феликсу отвернуться, чтобы стряхнуть муравья с рукава, как сзади раздавался смачный хруст, чавканье и довольное сопение. — Эй! Это нам на варенье! — беззлобно шикал Феликс, выуживая из ведра зеленый листик, случайно упавший туда вместе с ягодами. — Так самое лучшее варенье всегда то, что пробовал лично сборщик! — философски заявлял приятель, отправляя в рот очередную черную жемчужину. Сок тек по его подбородку, оставляя темные липкие дорожки. Ведро наполнялось удручающе медленно. Наконец, последняя крупная кисть была общипана. Феликс разогнулся, разминая затекшую поясницу, и критически заглянул внутрь. До краев далеко, дед расстроится. Сверху плавали ошметки листвы, пара утопившихся ос и несколько недоеденных другом бледных хвостиков. — Ну хотя бы так, — смирился Феликс, перехватывая тяжелую дужку ведра. Оно оттягивало руку, грозя расплескать драгоценный груз прямо в пыль. Он сделал пару шагов к дому, когда жара навалилась с новой силой, ударив плотной волной. И тут память услужливо щелкнула ржавым засовом. Вода. Бочки. У крыльца стояли две пузатые синие емкости для полива, зияя пустотой, как пересохшие колодцы. Если пойдет ночной ливень, вся небесная благодать просто хлынет через край желобов на грядки, размывая корни помидоров, а потом неделю придется таскать воду колонкой. — Черт, — выдохнул Феликс, ставя ведро на скамейку. Смородина призывно темнела сквозь эмаль. Речка манила прохладой. Солнце безжалостно припекало макушку даже сквозь панаму. Вздохнув еще раз, куда тяжелее, Феликс снял ведро, аккуратно поставил его в тенек под яблоню, подальше от греха и друга-помощника, и поплелся к сараю за шлангом. Варенье подождет, а вот иссушенная земля ждать не станет. К тому же, если он успеет наполнить бочки быстро, может быть, они с другом все-таки успеют добежать до реки до заката, пока комары не вышли на охоту. — Феликс, внук, помоги ведро до порога донести. Что-то спину свело! — голос бабушки пробился сквозь густую духоту парника, перекрывая даже звон комаров. Феликс вздрогнул и обернулся. Ведро с мытой смородиной оттягивало руки так, что костяшки побелели. Он уже сделал шаг к крыльцу, когда из-за угла бани вывернул друг. Вид у него был совершенно несчастный: волосы мокрые сосульками прилипли ко лбу, на плечах блестят капли, а от резиновых шлепанцев тянется цепочка темных следов по сухой пыли. Друг тяжело вздохнул, посмотрел в сторону реки, где за ивами маняще синела вода, и поплелся помогать. Его плечи обреченно опустились. В его голове он уже лежал на спине посреди омута, раскинув руки, и смотрел на белые облака. Мечты с реальностью категорически не сходились. Вместо прохлады воды — душная тень сарая, вместо плеска волн — натужное кряхтенье над эмалированным тазом. Бабушка вылетела из парника стремительно, как полевой командир. На ней красовался старый дедов рабочий халат поверх цветастого платья, подол подоткнут за пояс, а лоб перехвачен вафельным полотенцем. Лицо раскраснелось, но глаза горели лихорадочным азартом битвы. Бабушка в заготовках была неуловима и быстра. Для нее это было не просто готовка, а настоящая летняя кампания, проиграть которую нельзя. Надо засолить огурцы, пока они хрустящие, сварить бурлящую пену варенья, успеть закатать лечо, пока перцы не завяли, и замариновать помидоры строго по лунному календарю. Время уходило вместе с солнцем. Дед выступал в роли бесперебойного снабженца. Он ходил за крышками, сахаром и уксусом раз в два дня, сгибаясь под тяжестью огромных клетчатых сумок. Местные продавщицы в сельпо его уже знали в лицо и перестали спрашивать «что брать?». Соли, сахара и эссенции были запасы такие, словно семья собиралась пережить ядерную зиму или кормить целый полк. Уксус стоял рядами в чулане, отбрасывая стеклянные блики. И вот он — внук, приехавший на лето отдохнуть от городской суеты. Городской мальчик превратился в младшего научного сотрудника консервного института. Он таскал неподъемные ведра до самого крыльца, стараясь не расплескать ни капли драгоценной ягоды. Приносил тяжелый оцинкованный тазик для переборки. Таскал воду — тяжелое коромысло немилосердно резало плечи, заставляя идти враскоряку. Намыливал ягоду хозяйственным мылом, потом полоскал в чистой воде, меняя ее дважды, чтобы смыть всю невидимую пыльцу и садовую мелочь. Руки ныли, спина гудела, а солнце медленно, но верно переползало зенит. За этот каторжный труд система поощрений работала безотказно. Как только очередная партия банок глухо щелкала остывающими крышками, кухня наполнялась запахами рая. — Иди мойся, работник, сейчас обедать будем, — командовала бабушка, стягивая влажное полотенце с головы. На столе появлялись пухлые пирожки с картошкой, от которых валил густой грибной дух пережаренного лука. Варился борщ такой насыщенной свекольной глубины, что ложка стояла торчком. А на десерт, накрытые льняными салфетками, ждали своего часа румяные пироги со смородиновым вареньем. Ягода внутри жарилась в собственном соку, превращаясь в густой, почти черный кисель, который предательски вытекал при первом укусе и капал прямо на выгоревшую футболку. Друг сидел за столом, уплетая третий пирожок, и косился на реку. Там, наверное, уже купалась местная ребятня. Но здесь, в облаке пара от свежезакатанных банок, пахнущем укропом, чесноком и горячим тестом, тоже было неплохо. По-своему, очень основательно. Вздохнув еще раз, он потянулся за четвертым пирожком. Идти на реку расхотелось — после такого обеда плавать было решительно невозможно. Солнце начало клониться к западу, окрашивая верхушки яблонь в расплавленное золото. Воздух наконец-то перестал быть стеклянным и обрел плотность — он пах остывающей пылью, мятой и сладким перегноем. — Не плохо бы кабачки полить, — задумчиво произнесла бабушка, вытирая руки о передник и глядя куда-то сквозь забор, в сторону огорода. Хенджин, сидевший на ступеньках крыльца с кружкой теплого компота, тяжело выдохнул через нос. Он подпирал спиной горячий деревянный столб веранды, и его плечи были покрыты ровным слоем серой дачной пыли. Видимо, помощником по хозяйству он стал исключительно по воле собственной совести: отказать пожилым людям язык не поворачивался, а Феликс смотрел такими умоляющими глазами, что бросить его одного было просто свинством. А где-то там, за кромкой леса, настоящая вода лениво перекатывала гладкие камни, и крупные рыбы плещутся у самого берега, гоняя мальков. Там свобода. Здесь — шланг, который вечно путается в колючих кустах крыжовника. Бабушка перевела взгляд на внука, оценивая масштабы катастрофы — осунувшееся лицо и красные от солнца уши. — Завтра на рыбалку пойдем, — внезапно объявила она, и Хенджин чуть не поперхнулся компотом. — С утра. Как туман сойдет. А потом у нас помидоры сбор. Перезревают уже, тяжелые висят. Сварим ухи из вашего улова… На костре, со стопочкой водки для навара, как положено. Весь день был расписан плотным графиком, словно они приехали не отдыхать, а закрывать плантацию. Тут даже некогда помечтать — только успевай подставлять спину под очередное ведро или лейку. Лето превращалось в бесконечный конвейер поливов, прополок и стерилизации банок. Феликсу все же удалось вырваться на речку лишь под вечер. Его отпустили со скрипом, строго наказав далеко не заплывать. Ему вручили старое махровое полотенце размером с небольшую парусную лодку — жесткое, но невероятно огромное. — Чтобы не замерз там после воды, простынешь еще, — суетилась бабушка. Шорты он нашел сам, раскопав их на дне старого чемодана на чердаке — короткие, выцветшие до цвета вареного рака. Вечерняя река встретила его ласково. Вода была теплой, как парное молоко, и густой от закатного света. Пыль смылась, оставив кожу скрипящей и чистой. Феликс лежал на спине, раскинув руки, и смотрел, как небо медленно густеет, наливаясь глубоким индиго. Это было единственное время суток, когда можно было просто быть, а не делать. Хенджин тоже приехал отдыхать, но его почему-то так не грузили. То ли потому, что он выглядел слишком интеллигентно для таскания навоза, то ли просто попал под раздачу позже. Да и дача у них была совсем другой — цивилизованной, больше похожей на парк. Аккуратная лужайка, пара клумб с петуниями. Куда ни наступи — мягкая трава, а не грядка с хрупкими стеблями. Никакого тебе принудительного полива кабачков до седьмого пота. Зато Феликса здесь кормили так, как не кормят в столичных ресторанах. После всех трудов праведных на столе появлялись миски с салатом из первой, самой мелкой редиски, тугих пупырчатых огурцов и зеленого лука, залитых густой деревенской сметаной. К этому прилагались пироги, которые таяли во рту. Ради одной такой тарелки стоило перетаскать тонну воды. Проблема была одна: Хенджин решительно не знал, как ловить рыбу. В его картине мира еда покупалась в супермаркете, а не выманивалась из реки на голый крючок. Поэтому он напросился с ребятами завтра утром. Просто чтобы сменить обстановку, подышать утренним туманом и посмотреть, как это вообще работает. Главное условие — надо встать успеть. Рано. До того, как первый солнечный луч коснется паутины между смородиновых веток. Иначе грозный дедовский храп перебудит весь дом, и шанс будет упущен безвозвратно. Рыба плескалась уже прямо у берега, наглая и сытая. Она выпрыгивала из воды свечкой, блестя мокрым боком на восходящем солнце, и ловила зазевавшихся комаров над самой гладью. Видимо, от количества жителей внутри пруда ей просто нечего было есть в глубине, вот она и патрулировала прибрежные камыши. Бабушка оказалась прирожденным рыбаком-инструктором. Именно она показала Хенджину — человеку, привыкшему к стерильным поверхностям, — как насаживать извивающегося червя на холодный стальной крючок, чтобы не сорвался. Как правильно, через плечо, закидывать удочку, чтобы поплавок падал без громкого «бултых». А перед этим бабушка щедро накормила сам пруд: зачерпнула ковшом перловую кашу с медом и тестом и методично покидала маленькие кусочки на дно, прямо под корягу. — Главное сидите тихо, — прошептала она, усаживаясь на свой складной рыбацкий стульчик. — Рыба ногу отдавленную не любит. Вибраций боится, сразу на глубину уходит. И теперь они сидели. Раскладные брезентовые стулья намертво вкопались ножками во влажный песок берега. Над водой стелился тонкий слой тумана, который медленно таял, цепляясь за осоку. Все замерли, пьют обжигающий чай из термоса, передавая по кругу бутерброды из черного хлеба, толстых ломтей сыра и розовых помидоров. Тишина стояла такая плотная, что был слышен только мерный звон комаров да редкое причмокивание рыбы где-то слева. Улов кидали в старое цинковое ведро с речной водой. Там пока бултыхалась мелочь: пара тощих карасей размером с ладонь, которые смотрели сквозь мутную воду круглыми испуганными глазами. И один карп. Огромный. Бабушка его еле вытащила. Леска звенела перетянутой струной, удилище выгнулось дугой, грозя переломиться пополам. Когда золотистый бок показался на поверхности, вода вокруг пошла тяжелыми пузырями. Это был настоящий бронированный зверь — чешуя переливалась старой бронзой, а усатая губастая морда выражала крайнее возмущение. Пришлось даже заходить в воду по колено, хватать его под жабры обеими руками, пачкая ладони густой слизью, и буквально выволакивать на берег. Хенджин как увидел этого крупного водного жителя, так и замер с открытым ртом. Он немного испугался — казалось, эта махина сейчас взмахнет хвостом, оборвет леску окончательно и утащит бабушку на дно. Карась рядом с ним выглядел просто жалким недоразумением. — Вот это поросенок... — выдохнул Феликс, забыв про тишину, но рыбе было уже все равно, она тяжело дышала в ведре. — Ничего, мы еще одного такого же ждем, — азартно сверкнула глазами бабушка, разматывая запасную снасть. — Они парой ходят. Тем более время семь утра где-то. Самый жор начинается. Все были заспанные, помятые после ранней побудки, пахнущие утренней сыростью и репеллентом. Но сонливость как рукой сняло. Азарт дрожал в коленках вместе с тонкими бамбуковыми удилищами. Хенджин крепче сжал свою пластиковую рукоять, подтянул ноги на перекладину стула, чтобы случайно не задеть землю, и уставился на красный кончик свое го поплавка, готовый хоть зубами грызть комаров, лишь бы дождаться второго «поросенка». Второй карп был чуть меньше первого, но случился. Он клюнул внезапно — поплавок просто дернулся и стремительно пошел в сторону, не притапливаясь. Феликс с бабушкой сработали как единый механизм: подсекли одновременно, леска натянулась гитарной струной, и через минуту золотистый бок уже тяжело бился о мокрый песок. Вытащили его вполне себе просто, без героических заходов по колено в воду. Бросили на берег, где рыба продолжала извиваться, хватая ртом воздух, а затем Хенджин аккуратно, двумя пальцами за жабры, перекатил добычу в ведро к собрату. Теперь пора домой. Утренняя прохлада окончательно сменилась дневным зноем, который начинал припекать макушки даже сквозь панамы. Надо чистить и разделывать этот чешуйчатый урожай прямо сейчас, пока мясо упругое. Потом собрать помидоры по ведрам — переспелые «Бычье сердце» так и просятся лопнуть под собственной тяжестью. Помыть их хорошенько в холодной воде, обтирая мягкой губкой серый налет земли. И дальше есть суп. Возможно, с ними же. А что, суп может быть разный: вчера рассольник, сегодня легкий куриный бульон с домашней лапшой и плавающими кружочками моркови. Хенджин вызвался нести добычу. Ведро приятно оттягивало руку, вода внутри плескалась тяжелыми, маслянистыми волнами. Он шел позади всех, рассматривая двух рыб сверху. Это ж надо же, такое вот запросто плавает в местной речке, куда они бегали купаться голышом! Там, на глубине, в темных омутах у старой плотины, скрывается целый мир, невидимый с берега. — А вы сома видели?.. — вдруг уточнил он, пытаясь заглянуть в мутную воду ведра сбоку. Ему казалось, что если смотреть долго, можно разглядеть дно реки. Бабушка остановилась, перехватывая корзину с помидорами другой рукой. Ее лицо, обычно сосредоточенное на бытовых хлопотах, мгновенно смягчилось, стало каким-то очень юным и мечтательным. — Видела, — кивнула она, поправляя выбившуюся из пучка седую прядь. — У меня отец рыбак был. Принес однажды ночью, еле до дома дотащил. У него усы огромные, жесткие, как проволока. Сам с половину крыльца. Даже больше. Мы его втроем ворочали, чтобы выпотрошить. Феликс заслушался, замедлив шаг. Бабушка редко рассказывала такие истории. Обычно от нее слышалось только про грядки, прополку или рецепты засолки. А тут — настоящий речной монстр. Это же никогда раньше такое не рассказывали. Перед глазами сразу встала живая картина: темные сени старого деревенского дома, керосиновая лампа чадит на столе, пахнет тиной и свежим мясом, а на чисто выскобленных досках лежит плоская усатая голова размером с автомобильное колесо. От этой мысли вдоль позвоночника пробежал приятный холодок восторга. Идти домой теперь хотелось еще быстрее — не столько ради обеда, сколько ради того, чтобы слушать дальше. — Ой, мне отец рассказывал, — бабушка остановилась у калитки, опираясь на забор. Солнце уже припекало всерьез, и она щурилась, глядя куда-то сквозь листву старой березы. — Ходила у них в деревне легенда про слип... или как его там... водяного, что людей утаскивает. А может, русалка какая баловалась, хвостом по воде била. Но говорят, это было чудовище со дна озера. Кажется, кто-то видел голову. Это же кузова два размером! Огромная башка, лысая, вся в тине. Только потом этот парень заикался долго, слова выговорить не мог, когда из камышей вылез. Так что вы мне смотрите: не ходите ночью купаться и не плавайте там, где яма. Лучше днем, утром туда суйтесь, пока солнце высоко. Бабушка решила всех сегодня удивить. Обычно от нее можно услышать только расписание прополки клубники или жалобы на колорадского жука, а тут — настоящая речная готика. — Не, голова была больше, — сонно пробасили откуда-то сверху. На крыльце скрипнули половицы. Дедушка наконец проснулся, потянулся так, что рубашка затрещала на плечах, и спустился во двор. Все-таки завтрак никто не отменял, да и свежую рыбу надо пристраивать в дело, пока жабры не побелели. — Если сом с озеро, да еще старый хозяин, который там лет сорок живет, то он здоровый. Это наверное с теплицу нашу размером будет, если развернуть вдоль. У него пасть такая, собаку целиком заглотит и не подавится. Я мальцом был, помню, мужики такого баграми вытаскивали, всем берегом тянули... Ароматы с веранды начали сводить с ума. Бабушка уже домешивала на оладьи тесто в большой эмалированной миске. Пахло дрожжами, парным молоком и тем самым жареным подсолнечным маслом, которое пахнет детством. Тесто пузырилось, дышало и норовило выползти через край. На сковороде уже скворчал первый, самый главный «ком» — проверка жара. Феликс мыл на крыльце овощи. Он стоял босиком на теплых досках, закатав штаны до колен. В оцинкованном тазу плескалась ледяная вода из колодца, от которой моментально стыли пальцы. Феликс перебирал помидоры сорта «сливки», аккуратно перекатывая их ладонями, чтобы смыть приставшие желтые цветки и песчинки. Один чуть треснул под пальцами — перезрелый, сахаристый. Сок внутри был густой, почти бордовый. Феликс осторожно отложил бракованный плод в сторону — пойдет сразу в салат, остальные сложил горкой в чистый дуршлаг. Рядом лежали пупырчатые огурцы; они холодили руки даже сквозь слой воды. Добытые карпы тяжело ворочались в ведре рядом, пускали пузыри и били хвостами о цинковые стенки, напоминая, что скоро превратятся в нежное белое филе. Хенджин ушел домой под вечер, когда тени от яблонь вытянулись через весь участок до самого забора. У него-то что: кругом идеальный английский газон, который садовник стрижет дважды в неделю по линейке, гравийные дорожки и ни одной лишней травинки. Там даже сорняк считается преступлением против ландшафтного дизайна. Бабушка Хенджина хотела читать любовные романы в шезлонге, попивая холодный лимонад, а не думать о том, как спасти капусту от бабочки-капустницы. А мама вообще галерею современного искусства открыла — она мыслит абстракциями, ей некогда следить за тем, осыпалась завязь на помидорах или нет. Так что он хотел не лежать лениво на веранде в гамаке, раскачивая тапочкой, а сидеть тут, на колченогой табуретке, слушать про сома размером с озеро и смотреть, как солнце плавит смолу на сосновых бревнах дома. Тут такое не расскажут. Про то, что Феликс одет так, будто одежду он буквально отбирал с боем у огородного пугала: выцветшие штаны заляпаны землей на коленях, футболка потеряла всякий намек на цвет, а кепка держится на честном слове. Что надо бы его постричь получше, модно, убрать эту выгоревшую челку, которая лезет в глаза. Это же скука смертная, ходить в этих ваших брендовых вещах, где страшно присесть на корточки, чтобы не помять идеальную стрелку на брюках. Здесь джинсы протираются между ног от того, что ты часами висишь на лестнице, собирая вишню, и это почетный знак ветерана дачных войн. В общем, с утра он снова пойдет сюда. Слушать про жуков, которых бабушка называет «эти бандиты». Кстати, их надо выловить всех до единого, пока они не сожрали картошку. Метод прост и жесток: палочками аккуратно переворачиваешь лист, щипцами для сахара (которые дед использует исключительно для колорадского захватчика) берешь жирную оранжевую спинку с черными полосками и безжалостно топишь в банке с керосином. Они там замирают мгновенно, превращаясь в глянцевые игрушки. Феликс бедный встает в восемь утра, хотя каникулы в самом разгаре. Как в школу не иначе. Дед уже гремит пустыми ведрами во дворе, требуя воды для утреннего полива, а бабушка звенит тарелками. Солнце еще толком не встало, роса холодит босые ноги, спать хочется зверски, но труба зовет. Впереди долгий день, полный тяжелого физического труда, запаха укропа, стерилизации банок над кипящим паром и ожидания той самой ухи из карпа, которого вчера еле вытащили из родной стихии. И ради этого стоило открывать глаза в такую рань. Вишня в этом году уродилась крупная, почти черная от налива. Сладкая до оскомины, но с той самой правильной, щекочущей горло кислинкой, от которой губы мгновенно становятся фиолетовыми и липкими. Надо тоже собирать, пока птицы не склевали самые верхние, сахарные гроздья прямо с дерева. Это значит — забраться на старую алюминиевую стремянку, которая жалобно поскрипывает при каждом шаге, и тянуться вверх. Феликс пыхтел уже около часа. Он стоял на верхней перекладине, опасно балансируя на цыпочках, обнимал ствол руками, чтобы не свалиться, а рот сам собой открывался за очередной ягодой. А роста все равно катастрофически не хватало — самые тяжелые, лопающиеся от сока ягоды висели там, в недосягаемой вышине, под самыми листьями. Хорошо друг высокий. Хенджин подошел к дереву, лениво потянулся, хрустнув суставами, и посмотрел на макушку так, будто оценивал экспонат в музее. — Давай помоги, — прохрипел снизу Феликс. — Меньше в рот, больше в ведро. Нам обещали компота сделать, банки уже простерилизованы. А что делать. Других помощников нет. Бабушка ушла воевать с колорадским жуком, дед возится с насосом. Феликс крепко упер ноги в траву, держа тяжелое эмалированное ведро одной рукой, а другой намертво вцепился в ножку стремянки. Сам он высматривал рядом по коре полчища муравьев и жирных зеленых жуков-пожарников. Отбиваясь от всяких летучих тварей — слепней и оводов, которые норовили впиться прямо в шею. А то сожрут сразу же, только зазевайся. Вечером, конечно, намажут всё тело густой зеленоватой мазью из мяты, чтобы кожа не горела огнем и не чесалась до крови. Вообще-то баночка с этой спасительной смесью лежала на веранде всегда, под рукой. Но после каждого укуса бегать туда через весь двор просто лень. Хенджин работал неспешно, даже вальяжно. Он никуда не торопился. Природа вокруг дышала зноем, зачем суетиться? — Зачем меня держать? Я же не шатаюсь, лестница железная, — спросил он сверху, методично обдирая ветку и отправляя добычу прямиком в рот, игнорируя ведро. — Ну ладно, — выдохнул Феликс, разжимая побелевшие пальцы. Спина затекла стоять в позе атланта. — Я пойду бочки наполнять. И там перцы скучают без меня, листья повесили. Кричи если что. Как только руки друга исчезли, конструкция потеряла всякий смысл существования. Стремянка тут же предательски качнулась. Ноги разъехались на мягкой земле, одна опора попала в кротовину. Железо издало оглушительный дребезжащий звон. Лестница пошла ходуном, грозясь сложиться пополам, и замерла буквально на одном честном слове ржавого болта. Хенджин взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие, зацепился пяткой за перекладину и рухнул вниз. Не ожидая совсем. Прямо в густые заросли молодой картошки. Ботва смягчила падение, но земля приняла его жестко. Он лежит на спине, раскинув руки, тяжело дыша. Панамка слетела. А сверху, медленно кружась, как красный снегопад, летит спелая вишня. Плоды гулко стучат ему по груди, животу и лицу. Несколько штук закатились за шиворот футболки, оставляя холодные мокрые пятна. Рядом немедленно появляется хмурый Феликс. Ведро с водой глухо бухается в пыль. Быстро, ругаясь одними губами, он собирает всё, что упало: сначала бережно снимает крупные ягоды со спины друга, потом бросается к ведру, ловя те плоды, что еще катятся по траве. Каждая ягода на счету, бабушка за разбазаривание урожая голову открутит. — Потом отмывать тебя будем в четыре ведра, — зло шепчет Феликс, выуживая раздавленную вишенку из волос Хенджина. — Шкурка красная въедается намертво, будешь ходить как леопард. Слезай давай, тушканчик неуклюжий, пока шею не свернул. Бабушка стояла на кухне как полевой командир в нарядном цветастом сарафане. Линолеум у порога был густо припорошен мукой, а воздух дрожал от невыносимого жара — сразу две конфорки работали на полную мощь, да еще и духовка гудела, раскаляясь докрасна. Но она успевала всё: ловко катать скалкой тугое тесто на пироги, шлепая его о стол так, что эхо разносилось по всему дому. Одной рукой она выдергивала шпильку из пучка волос, чтобы убрать прилипшую прядь, другой — выстреливала косточками вишни прямо в миску, оставляя рубиновую мякоть в глубокой тарелке. Пальцы ее были фиолетовыми до самых ногтей. Внук должен быть румяным, круглощеким деревенским богатырем, но за все это лето, которое уже дышит осенью и скоро закончится, Феликс набрал максимум два килограмма. Позор какой для бабушкиных стараний. Все уходит в рост и бесконечное таскание ведер. Кожа да кости, смотреть больно. Надо сделать ему сейчас сметаны с ягодами и сахаром. Взбить венчиком до густой пены, почти йогурт получается, только вкуснее в сто раз. И друга его накормить обязательно, а то тоже ходит вокруг дерева как палка сушеная, того и гляди ветром сдует. В общем, дел невпроворот с самого утра. Дед ушел за сахаром к автолавке, которая стоит у сельпо. Два мешка по пять килограммов надо брать точно, иначе варенье не сваришь, компоты не закроешь. А там очередь такая, что хвост на улицу выходит. Капусту надо прополоть немедленно, пока солнце не сожгло нежные сердечки, выдернуть лебеду под самый корень, чтобы сок ядовитый на листья не брызгал. Феликс еще глаза не открыл, спит без задних ног после вчерашней вишни. Надо будить этого лежебоку тяжелым ухватом или пусть сам просыпается от духоты? Слышно же — голые пятки шлёп-шлёп по крашеным половицам к умывальнику во дворе. Значит, ожил. Сейчас плеснет ледяной воды в лицо, продерет глаза и придет на кухню за своей порцией взбучки и бутерброда. Бабушка поправила полотенце на плече, дунула на челку и решительно открыла дверцу духовки, проверяя первый противень с капустными пирожками. По кухне поплыл божественный запах печеного теста и жареной капусты с яйцом. Феликс сидит на низенькой скамеечке у крыльца, поджав босые ноги. В руках — тяжелая синяя чашка с гжельским узором, от которой по подбородку тянется белый след холодного молока. Пирожок в другой руке хрустит так громко, что кажется, его слышно за забором: тонкая корочка лопается, выпуская облако пара и аромат жареного лука. Он только что выскочил из пекла кухни прямо в утреннюю прохладу. Друг появился через час, когда солнце уже начало припекать макушку сквозь панаму. Вышел со стороны калитки, лениво потягиваясь и широко зевая во весь рот. Одет он был подозрительно свежо — видимо, успел добежать до своего душа, пока Феликс месил грязь в огороде. — Мама у меня сделает бутерброд максимум, просто кинет на тарелку колбасу с сыром, — сообщил он вместо приветствия, тяжело опускаясь на ступеньку рядом. — Поставит перед носом, а чай сам заваривай. У нее там переговоры по телефону срочные, мировую экономику спасает. А тут тебе всё сразу: вкусное, жареное, печеное, еще теплое. Сравнение было не в пользу городской колбасы. Феликс икнул сыто и облизал липкие от вишневого сока пальцы. Воздух вокруг него пах тестом, маслом и счастьем. Икнулось снова — организм протестовал против такого плотного завтрака на голодный желудок. — Будут сегодня драники, — выдохнул он, глядя куда-то вдаль остекленевшими глазами. — Так что надо накопать картошки ведро. Лучше два. И начистить ее... Он представил гору скользких очисток и тяжелеющую спину. — Капусту полить обязательно, листья висят тряпками. А ну и яблоки созрели. Белый налив падает, падалицу собирать нельзя, гниет моментом. Надо делать варенье, пару ведер разрезать, дольки тонкие-тонкие, чтобы светились. Сердцевинки вырезать, тазик эмалированный доставать... Хенджин слушал этот бесконечный список аграрных приговоров, и его плечи опускались все ниже к коленям. Кажется, лето обещало быть коротким, но очень насыщенным. — А потом речка, прочее, — закончил Феликс философски, допивая остатки молока. — Бабушка у вас одна, а деревьев три. Пока всё это переработаешь, август закончится. Что тут сказать? Нечего. Спорить бессмысленно, да и совесть не позволит. Они сидели молча секунд десять, переваривая завтрак и масштаб катастрофы. Солнце окончательно вышло из-за трубы бани, заливая двор слепящим светом. Становилось душно. Надо идти и делать. Хоть что-нибудь. Хоть как-нибудь. Иначе этот конвейер погребет их заживо под слоем яблочной кожуры и картофельной ботвы. Вздохнув совершенно одинаково, оба друга поднялись со скрипучих ступеней. День обещал быть долгим. Когда Хенджин наконец разогнулся над последним тазиком с яблоками, его спина издала жалобный хруст. Он посмотрел на свои руки — пальцы сморщились от долгого пребывания в кислой воде и яблочном соке, а подушечки стали мягкими, как у младенца. — Слушай, — прохрипел он, обращаясь к Феликсу, который беззаботно насвистывал что-то, срезая с очередного яблока идеально ровную спираль кожуры. — Я вообще-то сосед по даче. Мы участки забором разделили. Меня не надо официально удочерять и провожать на вокзал со слезами. Но бабушка уже промокала глаза краем фартука. Для нее любой человек, съевший три ее пирога и перетаскавший два мешка картошки, автоматически переходил в разряд «родной кровиночки». То, что их участки граничат штакетником, никак не влияло на объем выданных авансом благодарностей. — Ой, да брось ты, сосед... — всхлипнула она, но тут же взяла себя в руки и перешла на деловой тон полевого командира. — Раз сосед, значит, завтра вместе на рынок поедем. У тебя машина есть? Багажник большой? А то сахара четыре мешка не влезет, если еще и тебе галоши покупать. И рубашку какую-нибудь возьмем, длинную, чтобы плечи не сгорели окончательно. Мать твоя приедет забирать — обомлеет просто, во что я ребенка превратила. Загар как у колхозника, одни глаза блестят. Хенджин вздохнул. Отвертеться было невозможно. Статус «соседа» в этом доме подразумевал круговую поруку: сегодня ты помогаешь спасать чужой урожай антоновки, потому что ветки ломятся, а завтра Феликс придет помогать ему чинить покосившийся сарай или ловить сбежавшего кота. Здесь нет чужих детей и чужих огородов. Есть только одна большая летняя страда, объединяющая всех, чей дом находится в радиусе трех километров от этой калитки. — Ладно, — сдался он. — Но это последнее ведро, честное слово. Если я сейчас увижу еще одно яблоко, меня стошнит прямо в беседке. Пойду лучше шланг перекину, полью вашу капусту напоследок. По-соседски. Феликс заржал, едва не отрезав себе кончик пальца: — Вот! Сразу видно — свой человек. Нашенское, родное разграбление участков началось. Только лейку вторую возьми, а то там у забора земля совсем каменная стала. Солнце начало медленно клониться к верхушкам старых елей, окрашивая яблоки в багряные тона. Завтра будет шумный рынок, новые банки, запах гудрона от свежекупленных галош и тяжелый сон после бани. А пока можно просто сидеть, смотреть, как тени становятся длинными, и слушать, как где-то далеко, за рекой, лают собаки. Хорошо быть соседом. Феликса провожала бабушка. Когда за неделю дачная суета немного улеглась, а погреб был забит банками под самую крышку, пришла пора и ему возвращаться в город — к школе, гулким дворам и асфальту. На крыльце стояла тяжелая тишина, прерываемая только гудением одинокой осы, бьющейся о стекло веранды. Бабушка не плакала. Она просто смотрела на внука своими выцветшими от солнца, но очень ясными глазами, сложив натруженные руки поверх передника. Феликс переминался с ноги на ногу у распахнутой калитки, чувствуя себя виноватым за то, что оставляет ее одну со всей этой бесконечной капустой и падающими яблоками. — Ты там ешь нормально, — наконец произнесла она голосом, который предательски сел. В нем не было упрека, только бесконечная, привычная тревога. — Не всухомятку. И шапку надень, как похолодает, я тебе положила в рюкзак синюю. А то знаю я вас... Феликсу вдруг стало невыносимо тесно в собственных плечах. Он шагнул вперед и неуклюже уткнулся лбом ей куда-то в ключицу, вдыхая самый родной запах на свете — смесь сушеных трав, земляничного мыла и теплого теста. От бабушкиного сарафана пахло домом так густо, что защипало в носу. Он обхватил ее крепко-крепко, изо всех сил пытаясь запомнить это ощущение: мягкость ткани, тепло живого человека, тихое биение сердца где-то совсем рядом. Ему казалось, если он сожмет объятие достаточно сильно, этот момент прирастет к нему кожей и поедет вместе с ним в электричке. Бабушка замерла на секунду, а потом осторожно, почти невесомо погладила его по жестким волосам мозолистой ладонью. — Ну будет, будет... Приедешь на следующие выходные. Деду помогать надо забор править, заваливается совсем. Картошку копать скоро. Она мягко, но настойчиво отстранила его, легонько шлепнув по спине: — Иди уже, вон машина сигналит. Рюкзак тяжелый, спину не сорви. С платформы направо иди, не через гаражи, там шпана вечно крутится. Феликс подхватил сумку, неловко кивнул и пошел к дороге, стараясь держать спину прямо. Но каждый шаг отдавался тупой болью расставания. Он шел, физически ощущая затылком ее взгляд. Обернулся только у поворота. Бабушка все еще стояла у калитки — маленькая, прямая, неподвижная фигурка в цветастом платье. Страж этого маленького мира. Как только он скрылся за поворотом, она наверняка пойдет в дом, заварит себе чай покрепче и будет долго сидеть у окна, глядя на пустую дорогу, пока дед не позовет ее ужинать. Феликс чуть не свалился с кровати, когда пронзительно затрезвонил телефон. Он лежал прямо поверх одеяла, даже не разуваясь после утренней электрички — ноги гудели так, словно он все еще стоял на шатающейся стремянке под тяжестью ведра. В комнате пахло пылью и остывающим вчерашним супом. Дома никого: мама уехала в торговый центр за тридевять земель, чтобы купить «приличную» школьную форму. Белая рубашка, пиджак со стрелками на брюках — городской дресс-код, который казался издевательством после свободных льняных штанов и растянутых футболок. Феликс нашарил трубку на полу, чудом не сбросив ее на пол окончательно, и прохрипел: — Да? Голос Хенджина в динамике звучал непривычно четко, без шорохов ветра и плеска речной воды. Но интонация была та же — спокойная, немного сонная. — Феликс, привет. У меня новости. — Ты чего в такую рань? Случилось что? — Феликс сел, протирая глаза и пытаясь стряхнуть остатки дачного сна. — Маму пригласили в Сеул пожить, галерею новую открывать. И она берет меня с собой. Так что жди, я скоро. Трубка едва не выпала из руки во второй раз. Новости, конечно, были потрясающие. Настолько, что мозг отказывался их обрабатывать. Огромный город, другой континент, небоскребы... Это вам не бабушкин парник. — Стой... Погоди... В смысле — в Корею? Насовсем? — голос предательски дрогнул, переходя на сип. От внезапного прилива эмоций сдавило горло. — Ну, надолго. Контракт минимум на год. Самолет через три дня. Я просто хотел сказать тебе первому. Чтобы ты знал, что я не исчез. Повисла пауза. Слышно было только, как где-то далеко на кухне мерно капает вода из неплотно закрытого крана — тук... тук... тук... Как секунды уходящего лета. Феликсу вдруг стало отчаянно холодно под домашним пледом. Три дня. Не неделя до следующих выходных, не месяц зимы, а просто вторник, среда, четверг — и всё. Исчезнет этот низкий голос, пропадет возможность вот так запросто выйти за калитку и крикнуть через забор. Останется только пустая грядка картошки, которую теперь придется окучивать одному, и недочитанная книга на веранде. — С утра-то пораньше огорошил, — наконец выдохнул Феликс, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё переворачивалось. — А галоши бабушка успела купить? Белоснежные? — Успела, — Хенджин тихо хмыкнул на том конце провода. — Лежат в чемодане. Скрипят невозможно, я в них дома походил, мама ругалась, говорит, паркет царапаю. — Возьми обязательно. Там, в твоих Сеулах, грязи нормальной нет небось, асфальты одни. Будешь хоть память о родине топтать. — Возьму. И яблок сушеных тоже насыпали полный пакет. Бабушка передала, сказала, чтобы гастрит не нажил от их химии. Они помолчали еще немного. Говорить было нечего и одновременно слишком много всего. Про то, как они сидели в беседке до темноты. Про сома размером с теплицу. Про то, как дрались комары. Всё это внезапно превратилось в экспонаты музея, которые увозят в другую страну. — Ладно, мне собираться надо, коробки таскать, — сказал Хенджин. Голос его стал тише, дальше от микрофона. — Напишу, как приземлюсь. Или позвоню, если слов хватит. — Пиши, — кивнул Феликс пустой комнате. — Я тут буду. Картошку копать. Лето в тот год выдалось тяжелым, налитым свинцом. Воздух в деревне стоял густой, пахнущий сухой пылью и переспелой клубникой, но Феликс этого почти не замечал. После утреннего звонка время словно споткнулось: картошку они с дедом докопали механически, школа закончилась как-то сама собой, слившись в одно пятно пьяного выпускного, где он пил дешевый лимонад, пока одноклассники глушили пиво. А потом надломилось основание мира. Дед слег внезапно — просто схватился за грудь посреди двора, осев на свежевскопанную грядку. Его сердце, столько лет державшее старый дом на плаву, начало давать сбои, превращая крепкого старика в бледную тень. Бабушка сгорела следом, даже быстрее, чем увяла посаженная ею герань. Рак съел ее стремительно, оставив после себя лишь запах больничных лекарств и стопку идеально выглаженных платков. Теперь от нее остались только паровые котлеты на кухне — пресные, серые комочки без единой капли масла, которые бабушка заставляла есть до последнего дня, пытаясь обмануть болезнь. Дед теперь ковылял по дому тихо, как призрак, а эти котлеты лежали в холодильнике нетронутыми пирамидками. Феликс остался один между двумя угасающими маяками. В наследство ему достались шесть соток выжженной солнцем земли и звенящая пустота внутри. Раньше их голоса заполняли каждый угол избы, скрипели половицами, отражались от низких потолков. Теперь тишина давила на барабанные перепонки так, что хотелось выть. Бабушка до самого конца пыталась вытолкнуть его из этой вязкой топи. Сидя под капельницей, кутаясь в шерстяную шаль, она все повторяла хриплым голосом: — Поезжай, Ликс. В город езжай. Выучись на юриста или бухгалтера. Костюм белый купи. Что тебе тут делать, землю рыть? Но Феликс молча мотал головой. Он поступил в аграрный техникум здесь же, в райцентре, всего в сорока километрах рейсовым пазиком. На агронома. Не потому, что мечтал о тракторах, а чтобы быть рядом. Чтобы успеть добежать, если дед снова упадет у сарая. Чтобы принести ведро воды, когда бабушке станет тяжело вставать. Он похоронил свою юность вместе с ними, променяв огни большого города на привычный маршрут до сельской больницы. В этот год земля осталась голой. Привычный километр отборной картошки, который всегда уходил на продажу и зимовку, сузился до жалкого пятачка у крыльца. Пара чахлых кустов моркови, лук на перо. Феликс перестал бороться с землей. Он просыпался поздно, часами сидел на рассохшемся крыльце, глядя, как июльское солнце медленно плавит горизонт. Деревенский воздух говорят лечит, но легкие Феликса были забиты не пылью, а пеплом пережитого горя. Внутри него тоже наступила глубокая осень. Июльский зной висел над поселком маревом, когда калитка со знакомым, чуть покосившимся скрипом отворилась. На пороге стоял Хенджин. Он изменился до неузнаваемости. Город вытянул его вверх, раздвинул плечи, затянул в дорогую, непривычную для деревни ткань рубашки. От него пахло чужим асфальтом, острыми специями и горячим металлом машины. Взрослый стал, чужой. Солнечные лучи цеплялись за его коротко стриженный затылок, подсвечивая выбившиеся волоски золотом. Хенджин улыбнулся своей прежней, широкой улыбкой, собираясь сказать какую-то глупость, но слова застряли у него в горле. Потому что на крыльце сидел не Феликс. Вернее, оболочка была его — те же острые скулы, те же ключицы, торчащие из ворота старой футболки. Но это был пустой сосуд. Из парня будто вынули батарейки. Юность вытекла из него вместе со слезами на похоронах, оставив сухую, горькую корку. Кожа приобрела нездоровый, желтоватый оттенок человека, который давно забыл вкус свежего воздуха и нормальной еды. Плечи, некогда расправленные навстречу ветру, безвольно опустились вперед, словно под невидимой тяжестью. Феликс не отстранился. Он вообще никак не отреагировал на чужое прикосновение, словно к его плечу прижалась не горячая ладонь живого человека, а кусок остывающего камня. Только плечи едва заметно дрогнули под пальцами Хенджина и снова опали — тяжело, безнадежно. — Я опоздал, да? — тихо спросил Хенджин в ворот его футболки. Голос сорвался, осипнув от пыли и внезапной догадки. Никто ему больше не расскажет про сома большого, что живет у дальнего омута за излучиной. И на речку ночную, туманную уже не позовет дедов бас: «Ликс, снасти бери, лещ пошел». Это ж что ж такое за лето выдалось, если даже рыбы в реке стало меньше от человеческого горя. Феликс медленно выдохнул. Теплый воздух прошелестел по ткани. Ему вдруг до одури захотелось рассмеяться — истерично, громко, чтобы эхо ударилось о пустые стены теплицы, но из горла вырвался только сухой, надломленный звук. В парниках было голо. Черная земля стояла сухими комьями, среди которых торчали лишь сухие плети прошлогоднего огурца. Ну и пусть. Всю их чертову молодость заставляли парня работать с пяти утра: тяпка, лейка, бесконечные ряды помидоров. А мешок картошки можно купить в районе на обратном пути за копейки. Зачем убиваться, если руки все равно помнят только мозоли? Хенджин чуть отстранился, заглядывая Феликсу в лицо. Глаза цвета темного ореха были абсолютно сухими. Плакать сил нет уже — эта соленая, выжигавшая душу вода закончилась еще месяц назад, когда крышку бабушкиного гроба заколачивали первой, тяжелой крышкой. Внутри осталась только звенящая пустота, похожая на пересохший колодец. — Я тут… привез кое-что, — неловко проговорил Хенджин, пытаясь разорвать эту густую тишину. Он дернул молнию спортивной сумки. — Думал, бабушка обрадуется. Фарфоровая супница, дорогущая, ручной работы. С двойным дном, чтоб долго не остывало… Он вытащил коробку, повертел ее в руках, как идиот, и поставил прямо на пыльные доски крыльца. Кому теперь вручать этот символ чужого уютного дома? Некому. Бабушка никогда бы не поставила такую вещь на стол — она бы испугалась ее хрупкости, сказала бы, что мыть неудобно. Теперь это просто красивая коробка для пауков. Калитка скрипнула позади них — вернулся дед. Проковылял к лавочке, тяжело опираясь на клюку, опустился рядом. Посмотрел на городскую супницу, потом на сгорбленную спину внука, хмыкнул себе в прокуренные усы и принялся сворачивать самокрутку дрожащими пальцами. Жизнь шла своим чередом, безжалостно простая. Феликс пришел с работы полчаса назад. Старая телятница пропахла кислым молоком, прелой соломой и усталостью. Он хотел делать ужин — механически почистить ту самую пресную рыбу или сварить водянистый суп, просто чтобы занять руки. Но стоило переступить порог пустой избы, вдохнуть запах трав, которые бабушка развесила сушиться под потолком (и забыла снять), как память рухнула бетонной плитой. Вот здесь она сидела штопать носки. Здесь дед правил косу. Ужина не будет. Ничего не будет. Он вздохнул снова. Тяжело, всем объемом легких, поднимая и опуская грудную клетку. Звук получился таким громким в вечерней тишине, что напугал ласточку под стрехой крыши. — Поставь в шкаф, — ровным, мертвым голосом сказал Феликс, кивнув на старую горку в сенях. — На верхнюю полку. Пусть стоит. Хенджин сглотнул вставший в горле ком, бережно взял коробку и ушел в дом. Когда он вернулся, Феликс сидел все так же неподвижно, глядя сквозь забор куда-то в сиреневые июльские сумерки. Городской парень сел обратно на ступеньку, придвинулся вплотную, укладывая тяжелую голову на плечо друга, и крепко обнял его обеими руками, переплетя пальцы в замок на чужой груди. Просто держал. Не говоря ни слова, пока последние краски дня не вытекли из деревни, оставив после себя только густой мрак и писк голодных комаров. Хенджин сделал ужин сам, из того, что нашел в погребе и старом холодильнике. Макароны с дешевым сыром, как умел — переварил немного, но спас густой соус на сливках, который он уварил до нужной консистенции по памяти. Сливок не пожалел, вбухал полпачки, чтобы было сытно и жирно. Накормил всех: молчаливого Феликса, ковыляющего деда и даже приблудного рыжего кота, который раньше воровал только бабушкину сметану. Посуду вымыл начисто, протер клеенку на столе старой ветошью. И устроился спать на узком скрипучем диванчике на веранде, подоткнув под голову колючий плед. А что ему еще делать? В доме места полно, но дед спит за стенкой, а комната самого Феликса казалась Хенджину заколоченным склепом. Ночью дверь тихонько отворилась. Хенджин не спал, слушая, как старый дом дышит гнилыми бревнами. На соседнюю подушку легла тяжесть, и ледяные пятки тут же уперлись ему в голень. Феликс забрался под одеяло целиком, прямо в домашней футболке. Прижался весь — костлявым боком, острыми коленями, сцепил руки замком на чужой пояснице. Видимо, ему здесь стало совсем невыносимо одиноко в оглушающей тишине. Он дрожал мелко-мелко, то ли от ночной прохлады, то ли от внутреннего озноба. Так они и лежали, пока сон не сморил их обоих тяжелым, без сновидений забытьем. Утром ничего не изменилось. Феликс все так же молчал. Их общение свелось к коротким бытовым кивкам: ну так, привет, я пошел на работу, приду вечером. Брал сумку через плечо, перекидывал ремень, хлопал дверью калитки и исчезал до темноты, растворяясь в мареве проселочной дороги. Хенджин взял роль домохозяина. Спозаранку трясся на местном пазике до райцентра, покупал продукты — нормальное мясо вместо котлет на пару, свежий хлеб, чай со слоном. Готовил и убирал. Поначалу получалось неуклюже, но теперь он почти бабушка: хлопотливый, шумный, пахнущий жареным луком. И это оказалось вкусно и сытно. Дед начал вставать к столу охотнее, перестал сутулиться над тарелкой. Иногда, пытаясь пробудить хоть какие-то воспоминания, зацепить ту прошлую жизнь, где Феликс улыбался, Хенджин доставал телефон. Искал в интернете рецепты тех самых пирогов со смородиной — открытых, пышных, с решеткой сверху. Звонил своей матери по видеосвязи, показывая миску с тестом, и та, всплескивая руками, учила его защипывать края «косичкой». Он купил на рынке рассаду — пару чахлых кустов помидоров сорта «Бычье сердце» и болгарских перцев. Посадил в пустую теплицу. Должно созреть, если вовремя открывать форточки, чтобы не сгорели, — эту мудрость ему буквально на пальцах объяснил словоохотливый дед, когда вышел проверить, чем занят городской гость. Хенджин никогда этого не делал, земля пачкала его ухоженные ладони въедливой чернотой, но он копал, подвязывал тряпочками стебли и чувствовал себя удивительно правильно. Дом оживал. По стеклам больше не текла безнадежность, сквозь нее начали проступать очертания обычного жилья. И Хенджин вдруг понял, что остаться тут, наверное, можно. Ну там куда-нибудь на ферму. Или ветеринаром в местный колхоз, благо диплом позволял. Купить старые «Жигули», научиться топить печь по-настоящему, а не щелкать кнопками центрального отопления. Привезти свои вещи из города, выбросив половину. Перетащить матрас с веранды в настоящую спальню. Хенджин нашел в местной больнице себе место. Не врачом, конечно — для этого пришлось бы ездить в область на полставки, а сил мотаться туда-сюда уже не было. Он стал приемщиком в регистратуре. Ну, тем самым диспетчером: раздавал направления в областной центр, если случай казался сложным, или записывал на местный прием к терапевту и хирургу, если болячка была рядовой. Дело оказалось не сложное, почти механическое. Бумажная волокита, стрекот клавиатуры старого компьютера, запах хлорки и корвалола по утрам. Да, зарплата не огромная, копеечная ставка бюджетника. Но Хенджин быстро прикинул цифры на салфетке за завтраком: если экономить на городских излишествах, то хватит с головой. На продукты, на дрова, да еще и деду на хорошие лекарства останется. Свободное время после смены он решил потратить вплотную на оживление территории. Дом словно вздохнул свободнее, когда его коснулась чужая, но заботливая рука. Хенджин выдрал старые сухие кусты сорняков вдоль забора, вскопал клумбу под окнами горницы и посадил цветов немного — простые оранжевые бархатцы и неприхотливые петунии, которые посоветовал продавец на рынке. Они тут же принялись цвести яркими пятнами, разгоняя деревенскую серость. Вишню старую, которая стояла вся черная от камеди и готовилась умирать, он вылечил. Срезал больные ветки острым ножом, замазал садовым варом, долго белил ствол до самой развилки. Дерево будто очнулось от долгой комы — зазеленело так буйно, что листвы стало больше, чем ягод в прошлом году. Яблоки на антоновке тоже завязались плотно, гроздьями. Будет много, придется подставлять рогатины под тяжелые ветви, чтобы не сломались. Ох сделаем варенья, — думал Хенджин, глядя на зеленые плоды. — Тазами будем варить, с корицей. Всю зиму пахнуть будет. Феликс удивлялся молча, исподтишка наблюдая за другом. Когда это его городской мальчик, привыкший к доставке еды и химчисткам, успел стать таким хозяйственным? Научился пироги печь — тесто дрожжевое ставит так, что оно аж пищит под руками, пышное, ноздреватое. Супа уровня «вкусно» — густые, наваристые, ложка стоит. И ведь не жалуется, скорее наоборот. От него теперь всегда пахнет ванилью, свежим тестом и уютом. Хенджин обживался основательно, заполняя собой пустоту дома. Утром он гремел сковородками, заваривая чай, вечером протирал пыль там, где Феликс ее даже не замечал. Больше всего поражало другое. Раньше жизнь текла вокруг Феликса сама собой, как река мимо берега. Теперь же городское солнце системы вертелось исключительно вокруг него. Хенджин перестал быть гостем, он стал частью быта. — Что хочешь на ужин? — спрашивал он, встречая Феликса в сенях, стаскивающего грязные рабочие ботинки. — У меня фарш есть, могу макароны по-флотски. Или картошки нажарю с грибами, я утром боровиков нарезал. Если успеет придти раньше, конечно. А Феликс приходил позже. Он задерживался допоздна, просто сидел на скамейке возле больницы, пока последний пациент не уйдет, лишь бы оттянуть момент возвращения в оглушающую тишину спальни. Ему все еще казалось диким, неправильным, что кто-то ждет его прихода, греет плошку с едой над паром и накрывает на двоих. Он входил в кухню, останавливаясь в дверном проеме. В раковине никогда не было грязной посуды. На столе стояло две тарелки. — Макароны, — тихо говорил Феликс, вешая куртку на гвоздь. — Жарь макароны. И шел мыть руки. Это простое слово звучало сейчас громче любых признаний. Оно означало, что он остается. Что он позволяет себя кормить. Что лед внутри начал медленно, со скрипом трескаться от чужого тепла. Лёд треснул не с оглушительным звоном, а тихо, по-деревенски буднично. Феликс пришел со смены уже в густых сумерках. Не стал включать свет в сенях — экономили электричество, да и глаза привыкли к темноте. Просто сел на старые доски крыльца, сгорбившись так, что острые лопатки натянули ткань футболки. И начал всхлипывать. Негромко, утробно, как плачут собаки или дети во сне. Из него просто катились слезы — без рыданий, без содроганий плеч, сплошным горячим потоком, прожигая дорожки на пыльных щеках. Он даже не пытался их вытереть, просто сидел, свесив руки между колен, пока соленая вода капала прямо на занозистые ступени. Он вспоминал о бабушке. О том, как она ругалась на этого самого кота за украденную сметану, но всегда оставляла блюдечко молока у порога. Как ее сухие, узловатые пальцы гладили его по волосам, когда он прибегал зареванный из школы. Теперь этих пальцев нет, некому погладить, некому сказать: «Ну будет тебе, Ликс, до свадьбы заживет». В ногах потерся кот. Тот самый приблудный рыжий разбойник, которого Хенджин притащил откуда-то с задворок еще месяц назад. Ему, зверю, что, хозяева есть и ладно. А то, что пахнут иначе — переживем. Главное, что миска полная стоит и в дом пускают погреться, когда северный ветер начинает продувать старую веранду насквозь. Кот боднул мокрую лодыжку Феликса тяжелой головой, требовательно мявкнул и полез на колени, топча их лапами. Шершавый язык мазнул по костяшкам пальцев. Это простое прикосновение чужого живого тепла сработало последней каплей — плечи Феликса затряслись сильнее. Хенджин не гонял его, не пытался утешить глупыми словами вроде «держись» или «она в лучшем мире». Он вообще ничего не сказал. Молча вышел на крыльцо, постоял секунду, глядя на вздрагивающую спину друга, и ушел обратно в тепло. Вернулся через минуту со старым шерстяным пледом. Устроил лежак прямо тут же, на ступеньках, подоткнув плед под бок Феликсу, чтобы тот не застудил почки на холодной древесине. Сел рядом, обхватил руками его дрожащие колени и положил тяжелую голову ему на плечо, просто дыша в унисон. Кота они потом отмывали вдвоем. Заперли в старой бане. Отмывали хозяйственным мылом от вековой грязи, специальными каплями блох выгнали — паразит сыпался с рыжих боков мертвым горохом. Кот орал басом, цеплялся когтями за эмаль, но терпел. Когда его завернули в старое полотенце, он распушился и высох, став совершенно не таким тощим заморышем. Наоборот, обнаружились внушительные мохнатые бока и роскошный хвост трубой. Дед, вышедший посмотреть на этот цирк, только хмыкнул в усы: «Хорош. Настоящий сибиряк. Рыжиком назову». В общем, дом стал снова ухожен. Словно кто-то смыл с него слой серой пыли многолетней скорби. Забор местами подкрашен ядовито-зеленой краской, наличники выбелены, стекла блестят. В палисаднике цветут бархатцы. Дел сидит довольный — дед целыми днями возится с радиоприемником на кухне, подкручивает настройки, слушает старый шансон и греется на солнце, подставляя лицо лучам. Жизнь вернулась в свои берега, тихая и предсказуемая. Наверное, он вспоминает жену. Хенджин часто замирал посреди дел — например, когда резал лук для супа или протирал пыль с верхней полки буфета. Его взгляд становился стеклянным, направленным куда-то сквозь бревенчатые стены, в прошлое. Там наверняка была другая кухня, другой запах выпечки, другие руки, которые точно так же поправляли ему воротник перед выходом. Но здесь был Феликс. Живой, теплый, пусть и сломленный пополам этой невыносимой пустотой. И сейчас, сидя на остывающем крыльце рядом с ним, чувствуя, как постепенно стихает истерика, Хенджин понимал: эту жизнь нужно дожить. За двоих. Это случилось в один из тех густых августовских вечеров, когда воздух пахнет остывающим сеном и далекой пылью. Они сидели на крыльце после ужина. Кот — теперь уже откормленный, лоснящийся рыжий зверь по кличке Рыжик — лежал у них в ногах тяжелым меховым воротником, сыто щурился на тусклую лампочку над дверью и громко урчал, вибрируя на всю округу. Хенджин просто взял и поцеловал Феликса. Без предупреждения, без долгих взглядов. Просто повернулся всем телом со скрипнувшей ступеньки, поймал его профиль в полумраке и коснулся губ сухими, теплыми своими. Коротко, почти целомудренно, но твердо. Его не оттолкнули. Феликс замер всего на секунду, инстинктивно втянув голову в плечи от неожиданности, словно ждал удара током или окрика деда с кухни. Но Хенджин не отстранялся, он мягко придержал его за затылок, не давая сбежать. И тогда Феликс скромно ответил. Уголки его губ дрогнули, приподнимаясь навстречу, а рука сама собой легла Хенджину на колено, сжимая грубую ткань рабочих брюк. Это было похоже на первый глоток воды после долгой жажды — осторожно, боясь расплескать. — Переезжай в дом, — хрипло сказал Феликс, когда они отстранились друг от друга ровно настолько, чтобы можно было дышать. Он смотрел куда-то мимо плеча Хенджина, на темный силуэт старой яблони. — В комнату мою. Потому что откуда еще? Весь остальной дом был музеем чужой жизни, застывшим во времени. Бабушкина кровать стояла в горнице нетронутая, застелена безупречно ровным кружевным покрывалом, с подушками пирамидами — маленькая внизу, потом побольше, и самая нарядная, вышитая гладью, сверху. На ней спали только сквозняки. И на неё не дышали. Дед категорически запретил менять там белье или садиться днем, будто бабушка вышла на минутку в огород и вот-вот вернется поправить выбившуюся седую прядь. Дедова комната была прокурена дешевым табаком так, что запах въелся в сами бревна. Гостиная заставлена мебелью, которую нельзя двигать. Кухня пропитана запахом лекарств и паровых котлет. Только их старая детская спальня осталась пустой и живой. Две железные кровати с панцирными сетками, продавленное кресло да плакат какой-то городской группы, приклеенный Феликсом еще в школе. Хенджин кивнул. Ему не нужно было спрашивать разрешения дважды. Той же ночью он перенес свою сумку из веранды внутрь. Скрипучий диванчик остался пустовать, постепенно заполняясь забытыми шерстяными носками деда. Когда Хенджин вошел в комнату следом за Феликсом, тот щелкнул выключателем. Тусклая желтая лампа осветила старые обои в мелкий цветочек. Кот тут же запрыгнул на незаправленную постель Феликса, свернулся клубком в ногах и снова включил свой мотор, заглушая тишину дома. Они легли вместе, как той первой ночи, но теперь это было иначе. Не попытка согреть ледяной труп одиночества, а поиск опоры. Хенджин обнял его сзади, сцепив руки в замок на груди, зарывшись носом в волосы за ухом. От Феликса пахло больничным антисептиком, луком и чем-то неуловимо родным. В соседней комнате тяжело перевернулся во сне дед. Дом вздохнул старыми половицами, принимая нового жильца. Впервые за долгие месяцы стены перестали давить. Здесь, среди выцветших плакатов и теплой кошачьей шерсти, наконец-то можно было выдохнуть и начать засыпать.