oblivion

Мо Жань втаскивает его в тёмный угол и целует. Целует так, что у обоих звёзды из глаз или небо в алмазах. Музыка ебашит со всех сторон, поэтому стонов его не слышит, но знает, что стонет, стонет, вибрирует весь прямо под руками. Вжимает его в стену бёдрами, и он снова стонет, господи, блять, прямо в губы стонет. Хочется трахнуть его прямо тут или хотя бы встать на колени и отсосать. Музыка замирает, прежде чем сорваться в дроп, Мо Жань хватает его за подбородок, вжимает в стену, и в момент, когда музыка срывается, продавливает рёбра басами, он проталкивает внутрь его рта свой язык. Он задыхается, стонет, сука, вибрирует весь, и снова хочется отсосать ему прямо тут. Он знать не знает, как его зовут, знает только что у него охуенные глаза, а целуется он паршиво. Но Мо Жаню нравится, нравится потому что этого красавца под ним уже мажет. Хочется вместо чёртовой музыки слушать его стоны, смотреть как он будет кончать. Он трётся бёдрами, проталкивает колено Мо Жаню между ног и вжимает в промежность. Мо Жань больно кусает его губу и стонет, стонет сам, как последняя шлюха, блять, стонет. Но с ним только так. К Мо Жаню ехать часа два, а он к себе не зовёт, а так хочется. Хочется вжимать его в белые простыни всю ночь. Мо Жань спускается ниже, лижет шею, солёную от пота кожу втягивает губами, кусает, так, чтобы остался след. Красный, яркий, который не сойдёт ни завтра, ни послезавтра. Чтобы все вокруг знали, чем этот гордый красавец занимается по ночам, а лучше, чтобы знали с кем, но каждого, кто узнает о нём хоть что-то, он уже готов заранее прикончить. Потому что этот невозможный. Потому что Мо Жань не знает, какой чай он любит, пьёт ли кофе, жрёт ли острое. Нет, этот точно обожает сладкое, он и сам весь сладкий, нестерпимый, сука, такой, что его хочется облизывать. И пахнет так, как никто не пахнет. Его хочется трахать, готовить ему завтраки. И тонуть, тонуть, тонуть, тонуть в этих блядских бездонных глазах. Мо Жань знает, что не дотерпит, знает, что в кармане у него один презик и пакетик со смазкой, но трахнуть его в туалете кажется кощунством. Но если он не сделает это прямо сейчас, то умрёт. Он не знает, можно ли умереть от недотраха, но если не выебет его, точно умрёт. Мо Жань спускает руку, пытается пробраться под кромку брюк, но колено только сильнее вжимается ему в промежность. Рядом люди, а сил терпеть нет. Мо Жаня кроет, он снова жадно вылизывает его рот, ловит язык, сминает сладкие губы. Сильная рука тянет его за волосы, Мо Жань не понимает, упрямится, басы жмутся под рёбрами, а колено трётся между ног. Он сдурел, совсем сдурел, но боль на затылке чуть приводит его в чувство, он отстраняется и открывает глаза. А лучше бы не открывал, потому что даже в темноте видно, что губы его стали красные, искусанные, мокрые. Короткие волосы растрёпаны, и он выглядит до безумия каким-то потерянным, ошалевшим. И эти чёртовы глаза, пожирающие не только блики стробоскопа, но и сердце Мо Жаня. — Я не собираюсь трахаться прямо тут, — произносит он, и Мо Жань готов закричать от радости. Потому что «не собираюсь трахаться прямо тут» совсем не то что «не собираюсь трахаться». — Можем номер в мотеле снять. — Мо Жань говорит это громко, вылизывая ему ухо, потому что вокруг продолжает ебашить музло, которое порядком остопиздело. Хочется слушать его голос, дыхание, стоны, стоны, сука, как же он, наверное, охуенно стонет. Мо Жань проводит языком по ушной раковине и чуть ниже, и его под ним выгибает. Нестерпимо трётся бёдрами о Мо Жаня, елозит, ищет удовольствия и, может, готов трахаться прямо тут. Но Мо Жань собирает последние остатки здравомыслия, отстраняется, не смотрит в эти глаза, потому что доедать им уже нечего. — Ну так что? Мо Жань смотрит на него, а он вообще ошалевший, поплывший, музыка затихает, и Мо Жань слышит его тяжёлое дыхание, хватает за руку и тащит на улицу. Они вываливаются в тёплую июльскую ночь, тут почти тихо, Мо Жань обхватывает ладонями его лицо и снова целует, сжимает в руках, как заветное сокровище, тянет его в сторону, где предположительно есть мотель. — Не туда, — тянет он его обратно. — Я живу рядом. И Мо Жань думает, что, наверное, сегодня собралась вся его удача на всю оставшуюся жизнь, и просрать её на этого красавца — самое мудрое решение. Он толкает его всем телом и вжимает в бетонную стену, снова целует, но теперь слышит, отчётливо слышит его дыхание. Через десять минут он втаскивает его в коридор квартиры, снимает, срывает одежду. Где-то упала пуговица, откатилась, надо помыться, поговорить, но уже похуй. Им обоим похуй, желание ебашит в низ живота так, что трезвых мыслей не остаётся. И когда они падают прямо в проходе, Мо Жань успевает положить ладонь на его затылок, чтобы не ударился. Успевает посмотреть вокруг: ну и бардак. Похуй. Он протискивает руку между ними, тянет ремень, чтобы расстегнуть, тянет, тянет, рук не хватает, не хватает хоть какой-то толики здравого сознания, чтобы сообразить, что они даже не разулись, но хочется трахнуть его прямо сейчас. Он елозит под ним, такой же нетерпеливый, и Мо Жаня кроет от самого этого факта. Он не жалеет ни разу, что они не сделали этого в туалете. Потому что тело под ним, крепкое, красивое до безумия. Такого только трахать, ломать, подчинять и стоять перед ним на коленях. Мо Жань сползает ниже, жмётся губами к тёплому животу и его разрывает на части. Невозможный, он невозможный, разве можно быть таким. Холодным, горячим, строптивым, покорным, нежным, нежным, сука, нежным. Мо Жань проводит губами, собирает вкус с этого тела, чтобы заполнить им внутри всю внезапно обнаруженную там пустоту. Вся эта пустота отныне и впредь только его. — Меня зовут Мо Жань, — внезапно произносит он. Кажется чудесной идеей, если он будет выстанывать его имя. — А тебя? Он молчит и думает, и Мо Жаню так страшно, что не скажет. — Ваньнин, — выдыхает он, а Мо Жань ловит губами его тёплое имя. Ваньнин. Он и сам готов стонать с его именем на губах. Хочется сегодня и до конца жизни, так чтобы умереть в один день, и чтобы выводок детей, и похуй, что это невозможно. Он бы злой был как чёрт, заебавшийся, но всё равно такой же красивый. Мо Жань замирает, целует только нежно, бережно, гладит руками тёплое тело. Становится вдруг страшно, а что если сделает что-то не так, а вдруг не понравится, а вдруг это всего на одну ночь. Да пускай, пускай и один раз, но и его просрать нельзя. Нереальный. — Ваньнин, — шепчет он ему в губы, и тот фыркает, злится на эти нежности, снова елозит, начинает стаскивать с Мо Жаня куртку, вытряхивать его из футболки, пока кожа не касается кожи. Мо Жань помогает, стягивает с себя футболку рывком через голову, но приходится оторваться от губ, зацепляется за ухо, путается, чертыхается, и Ваньнин снова фыркает, почти смеётся, помогает ему. Улыбка, эта чёртова улыбка, на покрасневших губах, но он тут же срывает её, давит под собой его смех, когда наваливается сверху всем весом, вжимает его в холодный пол коридора, и обоих продирает так, что дыхание совсем сбивается. — Неудобно, — бормочет Ваньнин, но руки его уже на пряжке ремня Мо Жаня, и слова совсем расходятся с тем, что делают руки. Ремень поддаётся, Ваньнин стаскивает с него штаны до бёдер, хотя сам до сих пор одет, и даже рубашка болтается на локтях, и Мо Жань стонет в голое плечо, когда Ваньнин обхватывает его член ладонью. Ладонь сухая, но он проводит, сжимает пальцами почти неловко, но от одной этой неловкости Мо Жаня простреливает насквозь. Он перехватывает его запястье, останавливает. — Кончу раньше времени. — И что? — Тебе не достанется. Ваньнин смотрит на него снизу, снова злится, какой же он злющий, красивый. Высвобождает руку, тянется куда-то в сторону, к валяющейся в стороне куртке, роется вслепую, не глядя, потому что на самом деле глаз от Мо Жаня отвести не может, или, может, специально выводит, испытывает, злит, и Мо Жаню хочется его придушить и поцеловать. Достаёт из кармана своей куртки начатый тюбик смазки, и это почему-то вышибает из Мо Жаня воздух из груди сильнее, чем всё, что было до. С кем он трахался, сколько раз, зачем взял с собой смазку. Похуй. Всё похуй, потому что у самого в куртке позорный пакетик и он обещает, что истратит на Ваньнина и его. Он стягивает с него брюки вместе с бельём одним движением — грубым, торопливым, — и Ваньнин выгибается навстречу, упирается пятками в паркет, будто хочет вжаться в пол насквозь. Мо Жань раздвигает ему бёдра коленом, смотрит, и от этого взгляда Ваньнин отворачивает лицо в сторону, хотя несколько минут назад готов был отдаться посреди клуба. Мо Жань хрипло смеётся и наклоняется, вылизывает кожу паха и твёрдый член, чтобы взять в рот и вылизать его так, как никого раньше. Ваньнин давится вдохом, когда Мо Жань сжимает губы на его члене, дёргает его за волосы, тянет то ближе, то отталкивает — ненормальный, сам не знает, чего больше хочет. Но Мо Жань теперь не торопится, почти, потому что оторваться невозможно и хочется вставить поскорей, и кожа на затылке уже жжет, он заебал тянуть, но так похуй, потому что ему можно, ему вообще всё можно. Мо Жань стискивает член губами, давит языком на головку, поддевает уздечку и вылизывает. Размазывает смазку по пальцам, сразу вводит один, пальцы на затылке до острой боли тянут, сжимают, а Мо Жань берёт глубже член в рот и проталкивает еще один палец, Ваньнин выгибает бедра и толкается навстречу. Гордость закончилась, он нетерпеливый, только всё такой же злющий, требовательный, будто его не трахали ни разу до этого. И стонет, выгибается, насаживается на одни только пальцы и нестерпимо хочется смотреть на это. — Ещё, — хватает Ваньнин его за предплечье. — Торопишься. Он вставляет третий палец, и Ваньнин уже не сдерживает голос — коридор маленький, звук отражается от стен, множится, и Мо Жаню кажется, что он никогда в жизни не слышал ничего лучше. Не кажется — не слышал. Он вынимает пальцы, слышит недовольство, но не обращает внимания. Раздвигает его ноги шире, наваливается сверху и входит сам — медленно, заставляя Ваньнина злиться, насаживаться навстречу, замирая до предела его терпения, не позволяя двигаться ни ему, ни себе. И Ваньнин запрокидывает голову, стучит затылком о паркет и стискивает зубы. — Ваньнин, — склоняется над ним Мо Жань. Шепчет нежно, хотя почти насмешливо — нравится смотреть, как тот сгорает, бесится. — Двигайся давай. — Ваньнин, — повторяет Мо Жань ещё раз, просто потому что может, потому что имя ещё новое, тёплое, непривычное на языке, — и тут же подчиняется, вжимает его в пол резко, глубоко, заставляет распахнуть глаза и выгнуться. Но он тут же приходит в чувство, сдавливает на пояснице ноги, тянет Мо Жаня на себя, заставляет войти еще глубже, заполнить до самого предела. И Мо Жань окончательно сдаётся, сжимает в ладонях ягодицы и толкается так, что Ваньнин срывается на громкий стон, почти хрип. Толкается внутрь, заставляет его смотреть на себя, целует — мокро, влажно, ускоряет толчки, а Ваньнин вцепляется ему в волосы и трахается так, словно только этого и ждал. Царапает, кусает, лижет шею и кадык, а у Мо Жаня крышу сносит с того, какой он узкий, влажный и весь горячий, хочется трахать его каждый день. До криков, до хриплых беззвучных стонов, пока строптивое тело не покорится, но оно и так уже всё его. Он весь его, и Мо Жань сжимает его в объятиях, давит в пол, колени трутся о паркет, похуй, пока член внутри, пока лижет его шею и царапает спину. Хочется больше следов, чтобы не сошли и через неделю, чтобы смотреть на них как на трофеи за самую главную в жизни игру. Мо Жань срывается на быстрый темп, пока Ваньнин скользит затылком по паркету. Мо Жань целует его куда попало: мокрый висок, румяная скула, уголок рта, ухо, — и думает, что если это и есть безумие, то он согласен на пожизненное. Ваньнин сжимает его сильнее, обхватывает ногами и переворачивает на спину, как будто Мо Жань вовсе не больше его почти в два раза, но он гибкий и ловкий, как тугая плеть. Он обвивает его, прижимает рукой к полу и насаживается сверху, и Мо Жань невольно думает, как же можно так хуёво целоваться и так охуенно трахаться. Он двигается сверху сам — резко, требовательно, будто не Мо Жань его трахает, а он берёт своё и своё по праву, — и от этого зрелища у Мо Жаня темнеет в глазах, хотя и без того уже давно вмазало. Он кладет ладони на белые бёдра, сжимает до синяков, помогает, задаёт темп, хотя темп и без того сумасшедший: Ваньнин насаживается быстро, жадно, нетерпеливо загоняет себя и его к заветному оргазму. Но ни стоны, ни слова не срываются, и Мо Жань думает, какой же он тихий, только губы кусает. Гордый и хочется эту гордость забрать, потому что сам отдаст. — Громче, — просит Мо Жань, приподнимаясь на локтях. — Никто тебя не услышит, кроме меня. — Заткнись, — выдыхает Ваньнин, и не смотрит на него, но темп сбивается, замедляется, и Мо Жань пользуется этим — перехватывает контроль, толкается снизу навстречу, глубоко, раз и ещё раз, проталкиваясь в горячее податливое нутро, а потом сжимает бедра, толкается снизу и насаживает, не позволяя Ваньнину сдвинуться с места, и вот тогда голос всё же срывается, а Мо Жаню мало, он мелко, ритмично толкается в самой глубине, зная, что ещё немного, и сам кончит. Запоздало соображает, что забыл про презик, но похуй, кончить прямо в него будет слишком хорошо, и едва не кончает от одной этой мысли, хоть знает, что огребёт от него. Похуй. Какой же тесный, горячий, сладкий. Почти хнычет, но упрямый, сдавливает Мо Жаню горло и елозит задницей на члене, и оба они уже совсем озверели. Волосы у него хоть и короткие, но всё равно растрепались, налипли ко лбу, губы искусаны в кровь, упрямая сука, и в синем свете, падающем откуда-то с окна, он весь будто светится изнутри — потный, злой и совсем беззащитный, — и Мо Жань смотрит на него снизу вверх, знает, что ничего красивее уже не увидит. Мо Жань отпускает его бедро, обхватывает член, сжимает, проводит, надавливает на горячую влажную головку и давит большим пальцем на уретру, Ваньнин сжимается, и Мо Жань чуть не кончает — оба на грани. Мо Жань начинает быстро надрачивать, позволяя Ваньнину двигаться в своем темпе. Ваньнин двигается быстрее, подстраиваясь под его руку, совсем забывает про гордость — стонет, сука, уже в голос, зажмуривается, и Мо Жань видит, как у него дрожат бёдра, как весь он подбирается перед разрядкой. Он сжимает его крепче, у самого паха, а другой рукой надавливает большим пальцем на уздечку, и этого хватает — Ваньнин выгибается, замирает на секунду весь, а потом кончает ему в кулак сорванно и придушенно. Внутри сжимает волнами, и Мо Жань не выдерживает — стискивает бёдра, вбивается в него еще несколько раз, и Ваньнин стонет уже по привычке, но Мо Жань толкается глубоко, до предела, и кончает следом, так как хотел с самого начала — весь внутрь, не думая уже ни о чём, кроме того, какой он тесный и горячий вокруг. Ваньнин обмякает на нём сверху, тяжело дышит, лоб в лоб, и Мо Жаню кажется, что сердце вот-вот выскочит наружу. Пот капает с его чёлки, и Мо Жань обнимает его чистой рукой, потому что вторая, блять, в его сперме, и похуй. Целует в висок, в лохматую макушку, прижимает, Ваньнин пытается слезть, но Мо Жань его останавливает. — Ещё чуть-чуть, — шепчет он ему в тёплую макушку, перебирая пальцами волосы. — Я помыться хочу, ты в меня кончил, — ворчит Ваньнин, и Мо Жаню смешно и радостно. — Ваньнин. — М? — Мне домой ехать далеко. Ваньнин молчит, а сердце у Мо Жаня остановилось, не выдержало бега, замерло, он зажмуривается и вдруг слышит тихий смешок куда-то в шею. — Я люблю спать допоздна и сладкий чай по утрам. Мо Жань зажмуривается сильнее, снова целует в макушку, но теперь замирает. От него пахнет парфюмом, потом, сексом, каким-то сладким шампунем и хочется, очень хочется узнать, каким он бывает по утрам — сонным, взъерошенным, ворчливым ещё сильнее, чем сейчас, или, наоборот, тихим, разомлевшим, готовым позволить себя обнимать без единого слова протеста. Хочется узнать всё: какой чай он любит, оставляет ли чашку недопитой, что ест на завтрак, с каким вкусом у него зубная паста, спит ли на спине или сворачивается в комок, заворачивается в одеяло или, наоборот, скидывает, а потом мёрзнет. Целую жизнь вперёд хочется, а знакомы они без малого пару часов.