Сказки об истинной любви неуместны в нашем мире

До встречи с Озаем Урса жила в мире, который был вырезан из хрусталя и наполнен теплыми лучами южного солнца и без того жаркой страны. Её клан — отшельники, запертые в неприступных крепостях, растянувшихся по всей границе восточных островов — существовал вне времени, вне войны, вне алчных желаний правящего рода или даже самого аватара. Они не торговали с Нацией Огня, не отправляли солдат, не платили дани. Они были тенями, которые наблюдали за пожаром чужих амбиций и не вмешивались ровно до тех пор, пока дым не начнет сазтилать ставни и стучать запахом гари, будя расслабленное сознание. Их сила была в древней, утерянной даже мудрецами Огня с острова Року магии иллюзий — искусстве, которое позволяло искажать реальность, лечить раны, прятать замки за слоями обмана. И Урса, как старшая дочь главы клана, росла в этой тишине, как цветок, никогда не видевший бури и не знавший холода внешних стен родительского дома. Она была красивой, но не той красотой, что бросается в глаза. В ней были мягкость и тонкое изящество: в овале лица, в линии плеч, в том, как она опускала ресницы, когда кто-то смотрел на неё слишком долго. Она проводила дни в библиотеке, перечитывая старые свитки о духах и легендах, и верила, что в мире есть место для чуда. Она не видела войны, не видела ужасов и страха, вызванного нацией за последние 85 лет. Она видела только сады, которые расцветали весной и хранили свой аромат до поздней осени, и закаты, которые окрашивали небо в цвета апельсиновой корки, уступая холст сияную луны и мерцанию звезд. Она была наивной, как ребёнок, который не знает, что стекло может разбиться, а мечта не исполнится, когда о ней узнают старшие. Когда Озай появился у ворот их клана, Урса стояла у окна и смотрела на дождь. Ей было восемнадцать. Она не ждала гостей. Она ждала только тишины. Он не вошёл как завоеватель. Он вошёл как путник — промокший, с мечом, который болтался на бедре, и с усталым лицом человека, который прошёл слишком много дорог и видел непозволительно много. Он попросил приюта на ночь, и старейшины, не желая ссориться с королевской семьёй, разрешили. Но Урса не знала, кто он, когда впервые увидела его в главном зале. Она смотрела только в его глаза — золотые, как расплавленный мёд, и в них было столько глубины и неизлитой боли, что она забыла, как дышать, погружаясь в свое надуманное сострадание. Для нее он был рыцарем, что устал от странствий, но неспособен вернуться домой, потому что его попросту нет. Он смотрел на неё так, будто она была единственной светлой точкой в тёмной вселенной. Он не говорил громких слов. Он просто сидел за ужином напротив неё и смотрел, и в этом взгляде не было алчности — была тоска. Будто он искал её всю свою жизнь и наконец нашёл. — Ты похожа на рассвет, — сказал он позже, когда они остались вдвоём на веранде. Дождь стих, и воздух пах мокрой землёй. — Я не думал, что такие люди существуют. Тихие. Настоящие. Урса покраснела. Она не знала, что отвечать. Никто никогда не говорил ей таких слов. В её клане ценили дела, а не красивые фразы, наказывали поощеряли только поступки, а не обещания, пустые или нет - неважно. Она выросла среди сухих людей, которые считали, что эмоции — это слабость или непозволительная роскошь куда более сильных, чем они, людей. И вдруг появился этот мужчина с разбитым голосом, смотрел на неё так, будто она была его спасением и сокровищем всех возможных миров и народов. Он остался на неделю. А потом ещё на одну. Он говорил, что не может уехать, потому что «здесь впервые за долгие годы я чувствую себя живым». Он приносил ей цветы, которые находил в лесу — дикие орхидеи, которые не росли во дворце и иногда пугали своей свободой, говоря, что они похожи на отблеск заката в ее глазах, но так далеки до ее красоты. Он читал ей стихи, которые сочинял сам, неловкие и корявые, но от этого ещё более искренние. Он просыпался рано утром, чтобы принести ей завтрак в постель, и его руки дрожали, когда он, краснея и чуть отворачиваясь, ставил поднос на край кровати. Он был неловким, неуклюжим, почти мальчишкой в своей настойчивости, и это обезоруживало Урсу. Она видела в нём не принца, не оружие деда или отца, а просто мужчину, который боится потерять то, что нашёл. — Я брошу всё, — сказал он однажды ночью, глядя на луну. — Трон. Семью. Войну. Всё. Если ты скажешь мне остаться, я останусь, буду век подле тебя, только позволь мне находиться рядом и лицезреть твой свет. Урса замерла. Она не знала, что он — принц. Она думала, что он просто воин, беглец, который ищет убежище. И вдруг он говорит о троне. О том, что он — второй сын Лорда Огня, что он ненавидит свой дом и холод вечных интриг, бесконечно крутящих во дворце, что он устал от крови и жестокости, что она — его единственный шанс на мир, спасенние от ужасов, происходящих в мире по вине его предков. — Я никогда не умел любить, — сказал он, и его голос дрогнул. — Моя мать умерла, когда я был маленьким. Отец смотрел на меня как на инструмент, избавивший его от и без того надоедливой мухи, вечно крутившейся рядом и недавшей ему насладиться молодостью. Единственное тепло, которое я помню, — это огонь свечи, когда я прятался под одеялом и представлял, что у меня есть кто-то, кто ждёт меня дома с теплым чаем и разговорами не о чем. Я не знаю, что такое семья. Но с тобой я хочу научиться. Урса заплакала. Заплакала оттого, что её собственная жизнь — тихая, размеренная, скучная — вдруг обрела смысл. Она плакала оттого, что кто-то нуждается в ней так сильно, что готов заплатить всем, что имеет, лишь за возможность знать, что она счастлива, даже находясь ужасно далеко. Она обняла его, и впервые он расслабился в её руках, как человек, который сбрасывает тяжёлую броню. Они гуляли по садам, и он рассказывал ей о драконах, которых видел в юности, и о их истреблении, о чем жалеет сильнее, чем о начале войны, ведь их пламя дало рождение покорителям, о духах, которые шепчут на ветру, о том, как он мечтает построить дом на берегу океана, где никто не найдёт их. Он рисовал её портрет углём на камне, и его рисунок был кривым и любительским, но в каждой линии была невообразимая нежность, так несвойственная искусным творцам, продающим свои работы. Он стоял на коленях перед ней, когда никто не видел, и целовал её руки, шепча: «Ты — моя богиня. Мой единственный свет, затмивший даже солнце и самого Агни. Я умру без тебя, без твоего тепла». И она поверила. Старейшины клана шептались за её спиной. Её отец, седой мужчина с глазами цвета старого серебра, почерневшего не то от воды, не то от ярости и пепла внешнего мира, вызвал её к себе и сказал прямо: — Он не тот, кем кажется, Урса. Это приказ Азулона. Мы знаем его методы. Он разрушает нейтральные кланы либо через браки, либо через пламя, развеивая их, оставляя озлобленных духов на их землях. Он уже сделал это с северными землями, с торговцами, с блокаторами ци. Ты — его последняя цель. Мы не выстоим, если впустим их нашу обитель. Они разрушат выстраиваемый поколениями наших предков рай ради своих жалких мечтаний о покорении всего мира. Тогда и аватару придется преклониться, если он, конечно, когда-нибудь появиться вновь. Но Урса не слушала и слышать не желала. Она смотрела на отца и видела только зависть - его брак был заключен расчетом деда о сохранности внутренней стабильности клана. Она думала, что он боится потерять контроль над ней, что он хочет, чтобы она осталась старой девой и служила клану, как её тётка, которая умерла в одиночестве. Она думала, что старейшины просто не понимают любви, потому что у них никогда не было настоящей и искренней, ведь они посвящали большую часть жизни контролю пламени и сохранению их искусства. — Ты просто не видел его таким, как я, — ответила она, и в её голосе зазвенела обида. — Он плачет по ночам. Он боится темноты. Он не может спать без меня. Какой политик может быть таким? Отец вздохнул и отвернулся. Он знал, что спорить бесполезно. Молодость слепа. Любовь — это сумасшедший наркотик, избавиться от которого практически невозможно из-за манящей сладости и дурмана, и она уже приняла свою дозу. Её сестра, младше на четыре года, пришла к ней в комнату ночью и сказала: — Ты глупая, Урса. Ты думаешь, он любит тебя за то, какая ты есть? Он любит твой клан. Твою магию. Твоё влияние. Ты — просто ключ к замку, который он должен открыть, чтобы получить ничтожно малую каплю внимания его тирана-папаши, что готов всю нацию положить ради исполнения одного желания. Урса рассмеялась. Она рассмеялась так, как смеются люди, которые знают правду, которая скрыта от всех остальных. Она обняла сестру и сказала: — Когда ты полюбишь, ты поймёшь. Он отдал бы за меня жизнь. Ты видела, как он смотрит на меня? Он даже дышит в такт со мной. Это не обман. Это судьба. Она не знала, что Озай репетировал каждое слово перед зеркалом. Что он просыпался в четыре утра, чтобы выучить новый стих, чтобы её глаза загорелись. Что он писал письма Азулону, докладывая о прогрессе. Что он считал дни, оставшиеся до того момента, как её клан потеряет свою независимость, а люди падут очередной бесполезной жертвой на поле затянувшейся брани в безысвестных полях Царства Земли. Но когда он стоял на коленях и говорил: «Выходи за меня», — она видела только слёзы на его ресницах. Она слышала только дрожь в его голосе. Она чувствовала только тепло его ладоней, когда они сжимали её руки. — Я согласна, — прошептала она, и мир вокруг замерцал, как стекло на солнце. Свадьба была пышной. Весь дворец утопал в багровых шёлках, и Урса шла по ковру из лепестков в платье, которое весило больше, чем она сама. Она улыбалась гостям, но видела только Озая — его напряжённые плечи, его сжатую челюсть, его глаза, которые смотрели на неё с такой отчаянной нежностью, что у неё кружилась голова. Она не знала, что он смотрит не на неё, а на её отца, который стоит в углу с мрачным лицом. Она не знала, что Азулон уже дал приказ: как только клан потеряет бдительность, их земли будут аннексированы. Она не знала, что её собственная магия, которой она так гордилась, будет использована для обмана, а не для защиты. Но в ту ночь, когда они остались вдвоём, когда Озай вошёл в её покои с такой же холодной отстранённостью, с какой он репетировал утренние признания, Урса ещё не понимала. Она лежала в его руках, чувствуя его дыхание на своей шее, и думала: «Я спасла его. Я дала ему дом. Я дала ему смысл». Она не знала, что смыслом был приказ. Через месяц она поняла, что беременна. Она пришла к нему, сияющая, с новостью, которая должна была сделать их счастливыми. Он посмотрел на неё и спросил: — Это мальчик? Урса замерла. Она не знала. Она вообще не думала о поле. Она думала только о чуде. — Я не знаю, — ответила она. Он отвернулся к окну и сказал: — Надеюсь, это мальчик. Моему отцу нужен наследник. В тот момент Урса впервые увидела трещину в своей сказке. Она не хотела её замечать. Она спрятала её глубоко внутри, как прячут старую куклу, о которой уже не помнят. Она убедила себя, что он просто боится, что он просто переживает, что его любовь никуда не делась. Но когда она родила девочку, и иллюзия стала её единственным оружием, она поняла: сказка кончилась. Она осталась одна, с иллюзией на руках, и человек, который обещал ей луну с неба, даже не пришёл посмотреть на «сына». Так Урса стала той, кого предали. И единственное, что осталось у неё, — это ложь, которую она должна хранить до конца своих дней.