Соглашение Грейнджер | The Granger Accord

      Беллатрикс Блэк никогда не любила быть беззащитной.       Это не было удивительным. Никто не любит быть беззащитным, по-настоящему, хотя большинство людей имеют достаточно хорошие манеры, чтобы притворяться иначе. Они говорили об уязвимости так, будто это живописный эмоциональный луг, по которому можно прогуляться с корзинкой и подходящей обувью. Беллатрикс знала лучше. Уязвимость — это не луг. Уязвимость — это запертая комната, а ключ у кого-то другого, и Беллатрикс потратила большую часть своей жизни, чтобы быть уверенной: если она когда-нибудь окажется в такой комнате, она, по крайней мере, оставит следы когтей на двери.       Судебные записи до сих пор не могли договориться, как её называть. Лестрейндж оставалось в старых папках, привязанное к браку, преступлениям и жизни, которую она больше не позволяла незнакомцам пересказывать. Блэк — имя, которым она пользовалась теперь. Не невиновность. Не прощение. Возвращение, возможно. Оружие, возвращённое в собственную руку.       Министерство, к сожалению, проявило бюрократический интерес к её когтям.       Условия её условного освобождения были обширными, оскорбительными и написанными языком, который предполагал, что несколько отделов слишком хорошо провели время. Она могла проживать за пределами Азкабана. Она могла посещать слушания. Она могла отвечать на официальные вызовы. Она могла вернуть определённое имущество, если будет вести себя так, как Министерство называло «кооперативно», а Беллатрикс называла «душевно разрушительно».       Она могла носить палочку.       Она не могла свободно ею пользоваться.       Это последнее условие было объявлено с мрачным удовлетворением людей, которые верили, что решили проблему Беллатрикс Блэк, прикрепив юридические последствия к её рефлексам. Пробные Ограничительные Чары были вплетёны в её палочку и зарегистрированы в Отделе магического правопорядка.       Защитная магия ниже определённого порога была разрешена. Бытовые чары были разрешены. Домашние заклинания были разрешены, хотя Беллатрикс отказалась удостаивать этот пункт честью быть прочитанным вслух.       Однако наступательная магия влекла за собой проверку.       Серьёзная наступательная магия — изоляцию.       А если она использовала проклятие, классифицированное по тёмным разделам британского права, чары блокировали её палочку, оповещали три отдела и почти гарантированно возвращали её в камеру, прежде чем кто-либо успевал закончить самопоздравления.       Министерство называло это благоразумием.       Беллатрикс называла это поводком.       Никто не поправлял её, в основном потому, что она улыбалась, когда говорила это.       Она адаптировалась, потому что выживание часто требует унизительных переговоров с реальностью. Она выучила, какие заклинания находились ниже порога. Она выучила, какое давление она могла приложить к щиту, прежде чем чары начинали предупреждающе нагреваться на ладони. Она выучила, что левитация, очевидно, безвредна, что несколько кухонных заклинаний опаснее, чем кто-либо признаёт, и что правильно направленное очищающее заклинание может выразить удивительное количество презрения.       Но она не путала адаптацию со свободой.       Свобода не гудела в её палочке, когда она злилась.       Свобода не заставляла чиновников Министерства расслабляться, когда они вспоминали, что она не может превратить инстинкт в последствие без вызова бумажной волокиты.       Свобода не сидела тихо в глубине сознания и не спрашивала, стоит ли самозащита возвращения в камеру.       Через три дня после слушания по йоркширским реликвиям Беллатрикс покинула Министерство позже, чем планировала.       В этом была вина Гермионы Грейнджер.       Не прямая. Гермиона не просила её остаться. Гермиона вообще не говорила с ней после слушания, кроме как через официальную переписку, настолько точную, что она казалась заточенной. Но Беллатрикс провела неразумное количество времени, читая уведомление из кабинета Гермионы, отчасти потому, что уведомление касалось её имущества, отчасти потому, что юридические инструкции были раздражающе доскональными, и отчасти потому, что на полях виднелся почерк Гермионы.       В этом и была истинная опасность.       Печатные приказы легко было возненавидеть. Бланк можно было проигнорировать. Печать ведомства — высмеять. Но почерк был другим. Почерк означал, что Гермиона касалась страницы, исправляла формулировки, трижды меняла «может» на «должен» и добавила одну заметку зелёными чернилами: «Пожалуйста, не пытайтесь получить доступ к опечатанным реликвиям до проведения оценки. Я понимаю, что это не должно требовать напоминания».       Беллатрикс прочитала это предложение шесть раз.       Ей не нравилось, когда её знали.       Ей ещё больше не нравилось, что Гермиона Грейнджер, похоже, знала её в точности.       Коридоры Министерства опустели к тому времени, как Беллатрикс добралась до нижних уровней. Здание, конечно, никогда по-настоящему не спало. Правительства не спят. Они просто становятся тише и страннее после наступления темноты. Меморандумы всё ещё летали между кабинетами. Лампы горели в отделах, где низкооплачиваемые клерки вели войны с дедлайнами. Где-то далеко наверху комитет почти наверняка с уверенностью говорил что-то бесполезное.       Беллатрикс шла одна.       Так она предпочитала.       Или она предпочитала так до того, как свобода стала условной, а люди начали смотреть на неё как на незавершённую казнь. Азкабан не убил её. Война не убила её. Суд не убил её. Общественность, обнаружила она, находила это оскорбительным. Некоторые ненавидели, что она жива. Некоторые ненавидели, что она ходит. Некоторые ненавидели, что Министерство не превратило их горе в более чистую концовку.       Беллатрикс понимала ненависть.       Она не уважала то, как большинство людей с ней обращались.       Первое заклинание ударило в стену рядом с ней прежде, чем она услышала шаги.       Оно было грубым, но сильным, взрывное проклятие плохо прицеленное и перекормленное. Камень разлетелся облаком пыли. Беллатрикс развернулась с палочкой уже в руке, её тело двигалось быстрее мысли, потому что мысль часто слишком медленна для засад. Три фигуры вышли из бокового коридора, лица в полутьме под капюшонами, которые не были масками Пожирателей Смерти, но хотели бы иметь для этого смелость.       Как производно.       Беллатрикс посмотрела на обожжённую стену, затем на них:       — Если это должно было произвести на меня впечатление, должна предупредить: я видела детские истерики с лучшей структурой.       Самый высокий поднял палочку:       — Ты должна быть мертва.       Беллатрикс вздохнула:       — Оригинальность действительно пострадала после войны.       Ещё одно заклинание полетело.       Она прикрылась автоматически, плотным угловым щитом, расколовшим проклятие об пол. Ограничительные чары обожгли её палочку жаром. Предупреждение. Ещё не сработали, но проснулись. Наблюдали. Измеряли её намерения, будто намерения были тем, что Министерство имело право взвешивать своими мягкими маленькими ручками.       Улыбка Беллатрикс истончилась.       Нападавшие рассредоточились.       Значит, не профессионалы. Профессионалы знают лучше, чем выстраиваться как на уроке. Но и не дураки. Они выбрали коридор с плохим обзором, ждали, пока здание опустеет, и напали ниже уровней, где часто ходили мракоборцы. Они знали достаточно, чтобы быть опасными, и недостаточно, чтобы быть интересными.       — Ты выходишь со слушаний, — сказал высокий, голос дрожал от злости. — Ты требуешь имущество. Ты стоишь здесь так, будто у тебя есть права.       Беллатрикс склонила голову:       — У меня действительно есть права. Поэтому ты расстроен.       Он плюнул в неё проклятием.       Беллатрикс могла бы закончить это.       Вот что приводило её в ярость. Не нападение. Нападения просты. Беллатрикс знала нападения. Беллатрикс понимала поднятую палочку лучше, чем понимала доброту, структуру комитетов или почему люди говорят «при всём уважении» перед тем, как солгать. Нет, ярило её то, что ответ лежал готовый под кожей, старый, знакомый и точный. Она знала заклинание, которое повалит высокого. Она знала другое, которое вырвет палочку из руки второго нападающего так чисто, что кость запомнит. Она знала три способа ослепить коридор, два способа обратить их страх против них и одно проклятие, от использования которого она официально, под угрозой изоляции, отказалась.       Её палочка гудела.       Чары нагревались.       Поводок Министерства натянулся, прежде чем она успела пошевелиться.       Второй нападающий рассмеялся:       — Что случилось, Блэк? Боишься?       Рука Беллатрикс сжалась вокруг палочки.       Чары жгли.       Недостаточно, чтобы заблокировать. Достаточно, чтобы напомнить.       Она возненавидела их тогда, не за их ярость, не за их горе, даже не за их глупость, а за то, что они заставили её взвешивать выживание против инстинкта. Они пришли наказать её за то, что она жива, и нашли, случайно или намеренно, тот самый нерв, который Министерство оставило открытым.       Третий нападающий пустил заклинание низом.       Беллатрикс снова отразила, слабее, потому что чары отталкивали. Проклятие ударило в пол у её сапога и пустило трещину по камню. Она отступила в сторону, сжав челюсть, просчитывая. Щит. Уклонение. Обезоруживание, если достаточно мягкое. Никаких связывающих чар выше третьего уровня. Никаких режущих чар. Никакого перенаправления силы сверх оборонительного порога. Никаких…       Заклинание пришло сзади.       Беллатрикс узнала его форму до того, как оно достигло.       Не по звуку. Не по свету. По дисциплине.       Щит развернулся поперёк коридора между Беллатрикс и нападавшими — не стеной, а решёткой, бледно-золотой и замысловатой, как плетёная проволока. Следующее проклятие ударило в него и не отскочило. Оно распустилось. Заклинание разорвалось в воздухе, нити красного света распались на безвредные искры, которые опустились на пол и исчезли.       Беллатрикс замерла.       Она знала щиты. Она ломала щиты, накладывала щиты, видела, как щиты рушатся, видела, как люди прячутся за щитами, будто страх мог быть конструкцией. Это был не стандартный щит. Стандартные щиты сопротивлялись силе. Этот — понимал её.       Гермиона Грейнджер шагнула в коридор.       На ней не было боевой мантии. Это было первое абсурдное, что заметила Беллатрикс. На Гермионе была министерская синяя форма, тёмное пальто застёгнуто криво, будто она надевала его во время чтения, и волосы наполовину выбились из шпилек. Она держала папку под мышкой и палочку в правой руке. Она выглядела как женщина, которая собиралась домой, вспомнила об одном последнем деле и вошла прямо в насилие, не спрашивая разрешения у вечера.       Её взгляд один раз скользнул по коридору.       Беллатрикс. Нападавшие. След от ожога. Треснувший камень. Угол палочек. Расстояние до лифтов. Разбитая лампа. Остатки первого взрывного проклятия.       Всё.       Затем Гермиона сказала очень спокойно:       — Опустите палочки.       Высокий нападающий повернулся к ней:       — Это тебя не касается.       Выражение лица Гермионы не изменилось:       — Вы нападаете на поднадзорную в коридоре Министерства с несанкционированной магией. Это касается меня профессионально.       Беллатрикс смотрела на её профиль.       Профессионально.       Второй нападающий издал резкий смешок:       — Это Беллатрикс Блэк.       — Да, — сказала Гермиона.       — Она заслуживает…       Палочка Гермионы приподнялась на долю дюйма:       — Осторожно.       Слово было тихим.       Оно упало тяжелее, чем крик.       Беллатрикс слышала, как многие угрожали. Большинство делали это ужасно. Они путали громкость с силой, жестокость с уверенностью, ярость с авторитетом. Гермиона не делала ничего из этого. Она не надувалась. Не позировала. Не наслаждалась страхом, который создавала. Она просто поместила границу в воздухе и заставила комнату понять, что произойдёт, если её пересечь.       Второй нападающий всё равно пересек её.       Его заклинание щёлкнуло в сторону Гермионы, быстрое и яркое.       Гермиона двинулась.       Не назад. Не в сторону.       Вперёд.       — Silentium Iactus.       Заклинание не попало в него. В этом была поразительная вещь. Оно коснулось пространства между его палочкой и проклятием, чистая серебряная линия, проведённая через путь каста. Проклятие рухнуло на полпути, распавшись до того, как стать ударом. Палочка нападающего один раз искрила и замолкла. Он уставился на неё, затем на Гермиону, внезапно гораздо менее уверенный в устройстве вселенной.       Беллатрикс забыла дышать.       Гермиона не остановилась:       — Ligatura Manus.       Серебряная линия стала петлёй. Она обвилась вокруг руки нападающего с палочкой и зафиксировала его пальцы раскрытыми, не ломая, не выворачивая, просто лишая его формы для колдовства. Палочка с грохотом упала на пол.       Без травм.       Полный контроль.       Третий нападающий запаниковал и швырнул проклятие в Беллатрикс.       Гермиона развернулась с резкостью, от которой у Беллатрикс ёкнул пульс.       — Custodia Reflexa.       Бледно-золотая решётка вернулась, но на этот раз она изогнулась вокруг Беллатрикс, поймав проклятие до того, как оно достигло её плеча. На один ужасный, прекрасный момент энергия собралась в щите, как свет бури. Беллатрикс узнала принцип. Отражение. Агрессивный щит отправил бы проклятие обратно в грудь кастующего. Беллатрикс сделала бы это. Она бы насладилась симметрией.       Гермиона не стала.       Щит свернул заклинание внутрь, сжал его и уронил в светящееся кольцо на полу, где оно мигнуло раз и погасло.       Беллатрикс смотрела.       Гермиона Грейнджер только что выбрала милосердие так точно, что оно выглядело как власть.       Высокий нападающий выкрикнул что-то мерзкое и ринулся вперёд.       Лицо Гермионы изменилось.       Совсем чуть-чуть.       Но Беллатрикс увидела.       Спокойствие не ушло. Спокойствие стало острее. Гермиона полностью шагнула между Беллатрикс и нападающим, не случайно, не потому, что коридор требовал этого, а потому что она выбрала, где ей быть в геометрии боя.       Между.       Беллатрикс почувствовала, как это слово ударило где-то под рёбрами.       Годами люди стояли за ней, рядом с ней, в стороне от неё, против неё. Люди использовали её, боялись её, обожали её, осуждали её, следовали за ней в руины и винили её за дорогу. Никто не вставал между опасностью и Беллатрикс Блэк. Не после всего. Не осознанно. Не так.       Гермиона встала.       Высокий нападающий снова поднял палочку.       Гермиона произнесла одно слово.       — Terminus.       Заклинание было белым.       Не ярким. Не театральным. Белым, как мел, как кости до того, как люди сделали их пугающими, как последняя метка на странице, которая может быть белой, потому что больше ничего не нужно добавлять. Оно ударило в палочку нападающего, затем в его запястье, затем в пространство вокруг него. Его колдовство отключилось. Не взорвалось. Не разорвалось. Отключилось. Палочка упала. Его колени ударились о пол, когда бледные полосы света пересеклись у его плеч и локтей, удерживая его прямо и неподвижно.       В коридоре стало тихо, только далёкий гул министерских ламп.       Бой длился меньше минуты.       Беллатрикс видела сражения, которые длились часами и достигали меньшего.       Гермиона держала палочку поднятой:       — Есть ещё желающие?       Никто не ответил.       Второй нападающий сглотнул. Третий опустил палочку дрожащими пальцами и уронил её.       Гермиона взмахнула запястьем:       — Ligatura Manus.       Ещё две связывающие петли, чистые и точные.       Затем она повернулась, не настолько, чтобы полностью убрать их с глаз:       — Беллатрикс.       Беллатрикс не ответила.       — Ты ранена?       Это вернуло её.       — Нет.       Тогда Гермиона посмотрела на неё по-настоящему, быстро и оценивающе, не мягко:       — Ты уверена?       Беллатрикс смотрела на неё.       — Ты изобрела их.       Гермиона нахмурилась:       — Ты ранена?       — Гермиона Грейнджер только что обезвредила троих нападающих в коридоре Министерства с помощью оригинальных заклинаний, и ты ждёшь, что я буду обсуждать синяки?       — Я жду, что ты ответишь на вопрос.       Беллатрикс посмотрела на связанных нападающих, на остатки распавшихся заклинаний, на бледное кольцо, исчезающее с пола:       — Нет. Я не ранена.       Гермиона кивнула раз и отвернулась, чтобы закрепить место происшествия.       Беллатрисе следовало бы обидеться.       Она не обиделась.       Она смотрела, как работает Гермиона.       Это было вторым откровением. Бой не закончился, когда нападавшие упали. Для Гермионы бой продолжался в уликах. Она двигалась по коридору с пугающей эффективностью, накладывая чары следа на каждую палочку, отмечая остатки заклинаний, запечатывая треснувший участок пола, сохраняя первый след ожога на стене. Она не злорадствовала. Она не дрожала. Она не стояла над нападавшими и не говорила им, чего они заслуживают, хотя Беллатрикс не возражала бы.       Вместо этого Гермиона подняла палочку и прошептала:       — Memoria Lumen.       Воздух засветился следами заклинаний.       Рот Беллатрикс приоткрылся.       В коридоре появились линии: красные от первого взрывного проклятия, фиолетовые от проклятия низом, зеленоватые искры у треснувшего пола, бледные остатки щитов Гермионы, наложенные поверх них, как примечания. Сам воздух стал свидетельством. Каждый каст, каждое направление, каждый удар — сохранённый в свете.       Нападавшие выглядели ужаснувшимися.       Гермиона выглядела довольной.       Беллатрикс чуть не рассмеялась.       Не потому что было смешно. Потому что это было великолепно. Потому что Гермиона не просто защитила её. Она превратила засаду в дело до того, как кто-либо ещё прибыл. Она заставила коридор говорить, и коридор, как и большинство разумных вещей, оказавшихся под давлением Гермионы Грейнджер, выбрал точность.       С дальней стороны загрохотали шаги. Наконец прибыла охрана, за ними два мракоборца, три клерка, мгновенно пожалевшие о своём любопытстве, и пожилой начальник из Отдела магического правопорядка, который, взглянув на место происшествия, постарел на несколько лет.       Гермиона опустила палочку только тогда, когда мракоборцы взяли нападавших под контроль.       Начальник подошёл к ней:       — Заместитель Грейнджер, что произошло?       — Попытка нападения на поднадзорную под надзором Министерства, — сказала Гермиона. — Трое нападавших. Не менее четырёх несанкционированных заклинаний, использованных до применения ограничений. Улики сохранены в активном следе. Их палочки на полу под полем связывания. Не трогайте их, пока кто-нибудь из Отдела остаточных чар не прибудет.       Начальник моргнул, затем посмотрел на светящийся воздух:       — Вы сохранили следы?       — Да.       — В коридоре?       — Да.       — Как?       Глаза Гермионы сузились:       — Аккуратно.       Беллатрикс улыбнулась.       Начальник, казалось, понял, что спрашивать снова было бы неразумно:       — А леди Блэк?       Взгляд Гермионы метнулся к нему:       — На неё напали.       Мужчина заколебался:       — Она колдовала?       Беллатрикс почувствовала, как коридор изменился.       Вот оно.       Настоящий вопрос.       Не была ли она ранена. Не кто напал. Не как они обошли патрули или почему безопасность Министерства не заметила троих вооружённых людей, ждущих в нижнем коридоре. Она колдовала? Выскользнуло ли чудовище? Удержался ли поводок? Дала ли Беллатрикс Блэк всем повод, которого они ждали?       Голос Гермионы охладел:       — Леди Блэк использовала два оборонительных щита ниже порога, оба в ответ на прямое нападение. Её ограничительные чары не сработали. Я была свидетелем обоих кастов.       Начальник выглядел неубеждённым:       — Нам нужно будет проверить…       — Вы можете проверить через реестр палочек, след коридора и журнал чар, — сказала Гермиона. — Вы не будете подразумевать, что она спровоцировала засаду, потому что это удобно.       Тишина после этого была восхитительной.       Беллатрикс смотрела на неё.       Начальник покраснел:       — Заместитель Грейнджер, я не хотел…       — Да, — сказала Гермиона. — В этом и была проблема.       Мракоборец кашлянул в рукав.       Беллатрикс знала в тот момент, что она в беде.       Не юридической. Юридически, впервые, возможно, и нет. Нападающие обеспечили свидетелей, следы и достаточно некомпетентности, чтобы удовлетворить даже аппетит Министерства к неразберихе. Нет, Беллатрикс была в беде совсем другого рода. Такой, что начинается тихо и не объявляет себя опасностью, пока не становится слишком поздно.       Она знала, что Гермиона Грейнджер умна. Это знали все. Умный — это слово, которое люди используют, когда не понимают, на что смотрят. Она знала, что Гермиона храбра. Это тоже было общеизвестно, повторялось так часто, что почти потеряло свои зубы. Она знала, что Гермиона может спорить, организовывать, разбирать слушание на части с одними документами и терпением.       Но это было не умом.       Это было мастерством.       Это была сила, дисциплинированная настолько тщательно, что стала милосердием.       И Беллатрикс, которая провела свою жизнь среди силы, пожирающей всё вокруг, обнаружила, что смотрит на ведьму, которая могла бы навредить и вместо этого выбрала прекращение вреда.       Эта мысль взволновала её больше, чем засада.       Когда нападавших увели, и коридор начал превращение из места преступления в бумажную волокиту, Гермиона наконец вернулась к ней. Свечение «Memoria Lumen» всё ещё висело в воздухе, очерчивая волосы и плечи Гермионы бледными следами памяти заклинаний.       — Ты уверена, что не ранена? — спросила Гермиона.       Беллатрикс посмотрела на свои руки, затем на палочку Гермионы:       — Ты встала между.       Гермиона, казалось, на мгновение растерялась:       — Да.       — Зачем?       Вопрос прозвучал резче, чем Беллатрикс намеревалась. Она услышала это и возненавидела себя за слабость внутри него. «Зачем» — имело слишком много значений. Зачем защищать меня? Зачем рисковать своим положением? Зачем вставать туда, куда было направлено проклятие? Зачем делать то, чего никто не ожидает и немногие простят?       Гермиона поняла достаточно. Не всё, возможно. Но достаточно.       — Потому что они напали на тебя, — сказала она.       — Я в курсе.       — И потому что ты не могла защищаться свободно, не рискуя освобождением.       Челюсть Беллатрикс сжалась.       Выражение лица Гермионы смягчилось лишь слегка:       — Я знаю.       — Я не просила защиты.       — Нет.       — Мне не нужно…       — Тебе был нужен кто-то в этом коридоре, — сказала Гермиона. — Не потому что ты слаба. Потому что Министерство сделало твою свободу условной, а затем не смогло защитить тебя в своих собственных стенах.       Беллатрикс ничего не сказала.       Гермиона шагнула ближе, понизив голос. Вокруг них двигались мракоборцы, шептались клерки, мерцали следящие чары. Мир продолжал пытаться сделать момент официальным. Гермиона не позволила.       — Я защитила тебя не потому, что считаю тебя невиновной во всём, что ты когда-либо сделала, — сказала она.       Беллатрикс замерла.       Вот оно. Лезвие. Чистое. Ожидаемое. Почти облегчение.       Гермиона продолжила:       — Я защитила тебя, потому что никто не имеет права называть это правосудием только потому, что они выбрали виновного.       Беллатрикс почувствовала, как слова вошли в неё, как заклинание.       Никто не говорил ей этого раньше. Люди защищали её из-за крови, из-за политики, из-за старой верности, потому что хотели что-то получить, потому что любили идею о ней, потому что ненавидели тех, кто ненавидел её больше. Люди осуждали её, потому что это было легко, праведно, заслуженно, полезно, удовлетворяюще. Обе стороны упрощали её. Обе делали её простой.       Гермиона нет.       Гермиона позволяла её вине оставаться правдой.       И всё равно защищала её.       Это было гораздо опаснее милосердия.       Беллатрикс отвела взгляд первой.       Гермиона, казалось, тоже это поняла и, по милости, не прокомментировала. Вместо этого она посмотрела обратно на поле улик:       — Не говори с Отделом магического правопорядка без адвоката.       Беллатрикс моргнула:       — Прошу прощения?       — И не пытайся провоцировать нападавших, пока их выводят.       — Я бы никогда.       Гермиона уставилась на неё.       Беллатрикс вздохнула:       — Ладно. Я бы так и сделала.       — Не надо.       — Ты слишком командуешь после того, как спасла кого-то.       — Ты очень спорливая для той, кого чуть не заколдовали в стену.       — Ты использовала Terminus.       Губы Гермионы слегка сжались:       — Да.       — Ты изобрела эти заклинания.       — Да.       — Все?       Гермиона выглядела неловко впервые с начала засады:       — Большинство.       — Большинство.       — Некоторые были адаптациями.       Беллатрикс смотрела на неё.       Гермиона вздохнула:       — Хорошо. Да. Я изобрела их.       Признание было почти неохотным, будто изобретение пяти точных несмертельных боевых заклинаний было мелким академическим неудобством, а не доказательством того, что Гермиона Грейнджер была категорией ведьмы, которой Министерство ещё не научилось бояться должным образом.       Беллатрикс медленно улыбнулась.       Гермиона заметила и сузила глаза:       — Что?       — Ты растрачиваешь себя в правительстве.       — Я и есть правительство.       — Это трагично.       — Это реформа.       — Это клетка с канцелярскими принадлежностями.       Выражение лица Гермионы изменилось. Не оскорблённое. Заинтересованное. Как она смотрела на сложные аргументы, прежде чем решить, заслуживают ли они разбора.       Беллатрикс почувствовала прилив удовлетворения, совершенно неуместного для обстоятельств.       Затем Гермиона указала на неё пальцем:       — Не заставляй меня защищать тебя и от них, и от самой себя в один вечер.       Беллатрикс была готова ответить.       Она всегда была готова ответить. Слова были бронёй, и у Беллатрикс их было много. Сарказм, жестокость, элегантность, уклонение, угроза. Она автоматически потянулась за одним и обнаружила, к своему раздражению, что ни одно не подходит.       Гермиона ждала.       Беллатрикс посмотрела на след ожога на стене:       — Мне не нравится быть неспособной действовать.       — Я знаю.       — Не знаешь.       Лицо Гермионы стало очень неподвижным.       Беллатрикс поняла слишком поздно, что шагнула куда-то по-настоящему.       — Я знаю больше, чем ты думаешь, — тихо сказала Гермиона. — О том, чтобы быть в ловушке. О том, чтобы ждать, пока кто-то другой решит, разрешено ли тебе выжить. О том, чтобы ненавидеть собственную беспомощность настолько, что лучше злиться, чем бояться.       Коридор исчез вокруг них.       На один ужасный миг Беллатрикс вспомнила поместье.       Не как триумф. Не как безумие. Как комнату, камень, крики, девочку под своей палочкой. Лицо Гермионы над полированным полом. Прошлое открылось, как дверь, к которой не прикасалась ни одна из них.       Беллатрикс могла бы отвести взгляд.       Она не отвела.       Голос Гермионы остался тихим:       — Я знаю достаточно.       Слова не оправдывали.       Слава Мерлину.       Оправдание было бы дешёвым, а Гермиона Грейнджер не имела дела с дешёвыми вещами. Слова сделали нечто худшее. Они сказали правду и остались в комнате с ней.       Беллатрикс один раз сглотнула.       Это было почти незаметно.       Гермиона увидела.       Конечно, она увидела.       Мракоборец позвал Гермиону от поля улик, и момент разбился. На этот раз Гермиона отвела взгляд первой, хотя не как отступление. Как женщина, выбирающая, какая обязанность будет следующей.       — Мне нужно закончить отчёт, — сказала она.       — Конечно.       — Оставайся здесь, пока не придёт твой адвокат.       Беллатрикс приподняла бровь:       — Это инструкция?       — Да.       — А если я ослушаюсь?       Гермиона посмотрела на неё:       — Тогда я буду разочарована.       Жестокая женщина.       Беллатрикс предпочла бы угрозу.       Гермиона повернулась и пошла к мракоборцам, пальто развевалось за ней, палочка всё ещё в руке, волосы всё ещё наполовину выбились из шпилек. Следы «Memoria Lumen» ненадолго засветились ярче, когда она проходила сквозь них, очерчивая каждое заклинание, произнесённое в коридоре, включая её собственные: бледно-золотое, серебряное, белое, точное, невозможное.       Беллатрикс смотрела, как она уходит.       Впервые за очень долгое время она не чувствовала желания заставить комнату бояться её.       Она уже боялась Гермионы.       Хорошо, подумала Беллатрикс.       Затем мягче и гораздо опаснее:       Хорошо.