Глава 7: Проблема урока
16 часов и 50 минут назад
Беллатрикс Блэк прибыла в тренировочную комнату Министерства на двенадцать минут раньше и притворилась, что это не смущает.
Это не было нетерпением.
Нетерпение — для школьников, щенков и мужчин, верящих, что похвала их улучшает. Беллатрикс не была нетерпеливой. Она просто рассчитала, что прибытие раньше позволит ей осмотреть комнату, проверить защитные чары, обнаружить выходы, выявить следящие чары и установить господство над мебелью до того, как Гермиона Грейнджер появится с правилами в зубах.
Это была стратегия.
Очевидно.
Тренировочная комната находилась под Отделом магических исследований, где Министерство держало пространство, которое чиновники предпочитали описывать как контролируемое, а создатели заклинаний — как недостаточное, но рабочее. Стены были из укреплённого камня, покрытые слоями удерживающих рун. Тренировочные манекены стояли вдоль одной стены в разной степени предыдущего унижения. Центральный круг обозначал испытательное поле. На дальней стене было смотровое стекло, хотя Гермиона заверила Беллатрикс письменно, что наблюдателей не будет, если только Беллатрикс не нарушит согласованные условия, не попытается использовать экспериментальные проклятия или не поведёт себя так, как Гермиона сочтёт «предсказуемо безответственным».
Беллатрикс подчеркнула эту фразу в письме Гермионы и отправила обратно один вопросительный знак.
Гермиона ответила: «Ты знаешь, кто ты есть».
Диво, что Беллатрикс не подожгла пергамент.
Не потому что она обиделась.
Потому что она была довольна.
Это было хуже.
Беллатрикс стояла в центре комнаты и разминала пальцы вокруг палочки. Ограничительные чары тихо гудели, зная о защищённой среде, но не расслабляясь от неё. Министерство разрешило временное использование теоретической магии под наблюдением, что звучало гораздо щедрее, чем было. Она могла демонстрировать принципы. Она не могла колдовать выше порога. Она не могла испытывать наступательные адаптации на живых целях. Она не могла использовать тёмные связывающие структуры, принудительные чары намерения, магию, реагирующую на кровь, ограничения, активируемые болью, или что-либо из Приложения C, которое Беллатрикс прочитала только потому, что Гермиона приложила его с припиской: «Я предполагаю, что вы будете возражать против этого приложения. Прочитайте его всё равно».
Она возражала.
Затем прочитала.
Затем возразила более точно.
Дверь открылась.
Гермиона вошла с портфелем, двумя папками и выражением женщины, готовой разочароваться, но надеющейся, что документация может уменьшить ущерб.
Беллатрикс улыбнулась:
— Грейнджер.
— Беллатрикс.
— Ты пришла.
— Ты запросила контролируемую тренировочную комнату.
— Я предложила обучение.
— Ты предложила провокацию.
— Ты приняла.
— Я приняла часть с академической ценностью.
Беллатрикс приложила руку к сердцу:
— Ранит.
— Вряд ли.
Гермиона подошла к столу у стены и начала доставать из портфеля материалы: пергамент, чернила, небольшой серебряный калибровочный инструмент, маркер для рун и стопку формуляров.
Беллатрикс уставилась на формуляры.
— Нет.
Гермиона не подняла глаз:
— Да.
— Я отказываюсь.
— Ты их ещё не видела.
— Я чувствую их природу.
— Это формуляры согласия и параметров испытания.
— Я знала, что они злые.
Гермиона положила формуляры с оскорбительной аккуратностью:
— Если мы тестируем модификации заклинаний в тренировочной комнате Министерства, мы документируем условия.
— Мы обсуждаем теорию.
— Теория очень быстро становится колдовством в твоём присутствии.
Беллатрикс улыбнулась:
— Как лестно.
— Это не было лестью.
— Редко бывает.
Гермиона посмотрела на неё, и Беллатрикс испытала внезапное неприятное ощущение, что её читают глубже поверхности. Не жалея. Не смягчая. Читая. Как в коридоре. Как в отчёте. Как в записке о том, чтобы делать всё более тревожным. Внимание Гермионы не двигалось лениво. Оно прибывало туда, где намеревалось стоять.
— Ты не научишь меня ничему, пока условия не будут ясны, — сказала Гермиона.
— Я старше тебя.
— Да.
— Я знаю формы магии, которых ты никогда не видела.
— Почти наверняка.
— Я изучала ветви чародейства, которые твоё Министерство предпочло бы неправильно классифицировать, чем понять.
— Определённо.
Беллатрикс склонила голову:
— И всё же?
— И всё же знание не освобождает тебя от границ.
На мгновение в комнате стало очень тихо.
Слова ударили не громко. Им это не требовалось. Они вошли в защитный круг с точным весом того, что Гермиона сказала не только для этого урока.
Улыбка Беллатрикс истончилась, но не исчезла:
— Ты очень любишь границы.
— Да.
— Как скучно.
— Как выживаемо.
Это заставило её замолчать.
Ненадолго. Беллатрикс не любила тишину, когда она принадлежала кому-то другому. Но достаточно долго, чтобы Гермиона, конечно, заметила, и достаточно долго, чтобы ограничительные чары слабо нагрелись вокруг руки Беллатрикс с палочкой, потому что гнев прошёл сквозь неё до того, как она облекла его в слова.
Взгляд Гермионы метнулся к палочке:
— Чары реагируют?
— Нет.
— Хм.
— Они гудели.
— Это реакция.
— Это каприз.
— Беллатрикс.
— Ладно. Да.
Гермиона сделала пометку.
Беллатрикс уставилась на неё:
— Ты документируешь капризы моей палочки?
— Я документирую чувствительность чар.
— Как романтично.
Перо Гермионы замерло.
Беллатрикс почувствовала, как слово повисло между ними, яркое и незваное.
Интересно.
Гермиона возобновила письмо:
— Не будь смешной.
— Ты делаешь это трудным.
— Я делаю многое трудным.
— Да, — сказала Беллатрикс. — Это одно из ваших лучших качеств.
Гермиона не покраснела.
Не совсем.
Она повернулась к центральному испытательному кругу с излишней бодростью:
— Мы здесь, чтобы обсудить третью петлю в Ligatura Manus.
— Мы здесь, потому что твои связывающие чары имеют зубы, но отказываются кусать.
— Они работают.
— Они работают на дураках.
— Они сработали на трёх нападавших.
— Как я и сказала.
Гермиона посмотрела на неё.
Беллатрикс сладко улыбнулась.
В жизни осталось немного удовольствий, столь же надёжных, как раздражение Гермионы Грейнджер до точности.
Гермиона подняла палочку:
— Третья петля запечатывается после касания, потому что немедленная блокировка увеличивает риск повреждения сухожилий при резком движении. Задержка намеренна.
— Задержка используема.
— Да.
Беллатрикс моргнула.
Выражение лица Гермионы было спокойным:
— Я знаю.
— Ты признаёшь это?
— Я осознаю это. Это не то же самое, что согласиться, что твоё решение лучше.
— Моё решение предотвращает побег.
— Твоё решение рискует неправильно истолковать намерение, нарушить согласие и создать связывающую структуру, которую может использовать любой, имеющий доступ к заклинанию.
Беллатрикс шагнула ближе к краю испытательного круга:
— Магию всегда можно использовать во зло.
— Да.
— Тогда зачем притворяться иначе?
— Я не притворяюсь. Я проектирую с учётом этого знания.
Это, решила Беллатрикс, было возмутительно.
Это также было интересно.
Большинство моралистов относились к злоупотреблениям как к загрязнению, будто правильные намерения могли очистить опасные инструменты. Гермиона нет. Она говорила так, будто злоупотребление было не исключением, а условием проектирования. Будто строишь дверь, зная, что кто-то попытается её взломать. Будто этика была не украшением, наложенным на магию после того, как власть заканчивала впечатлять, а частью архитектуры заклинания с самого начала.
Беллатрикс ненавидела то, насколько это было убедительно.
— Ты считаешь сдержанность формой мастерства, — сказала она.
— Я знаю, что это так.
— Покажи мне.
Глаза Гермионы заострились.
Беллатрикс развела руки:
— Ты пришла учиться, не так ли?
— Я пришла проверить теоретическое разногласие.
— Я называю это обучением.
— Это объясняет некоторые вещи о твоём образовании.
Беллатрикс рассмеялась.
Гермиона указала на один из тренировочных манекенов. Он вкатился в испытательный круг на скрипучих колёсиках, что немного подпортило драму, но недостаточно, чтобы помешать Беллатрикс наслаждаться сосредоточенностью Гермионы. Гермиона наложила оригинальную Ligatura Manus. Три серебряные петли захлопнулись вокруг руки манекена с палочкой: запястье, костяшки, предплечье. Третья петля запечаталась после задержки в полвдоха, достаточно мягко, чтобы избежать повреждений, но достаточно крепко, чтобы предотвратить колдовство.
Беллатрикс обошла манекен.
— Элегантно, — сказала она.
Гермиона посмотрела подозрительно:
— Благодарю.
— Я не сказала достаточно.
— Вот оно.
Беллатрикс медленно подняла палочку, оставаясь ниже порога, и изобразила движение, которое опытный кастер мог бы использовать, чтобы вывернуться из третьей петли до запечатывания:
— Вот. До печати. Сильное запястье и знание ритма разрывают финальную линию. Возможно, не полностью, но достаточно.
Гермиона кивнула:
— Да.
— Боль остановила бы это.
— Нет.
Беллатрикс повернулась:
— Ты отказываешься слишком быстро.
— Я предсказуемо безответственно отказываюсь от быстрых предложений.
— Боль учит.
— Боль отвлекает.
— Боль препятствует сопротивлению.
— Она поощряет панику.
Глаза Беллатрикс сузились:
— Не у всех.
— Нет, — сказала Гермиона. — У некоторых она поощряет послушание. У других — ярость. У некоторых она нарушает концентрацию. У некоторых создаёт травматические реакции, которые делают будущее сдерживание менее предсказуемым и более опасным. Боль — это не точность. Это шум.
Беллатрикс уставилась на неё.
Шум.
Она никогда не слышала, чтобы кто-то описывал боль так. Боль была многим в жизни Беллатрикс. Наказанием. Доказательством. Оружием. Подношением. Развлечением, однажды, в комнатах, где она больше не позволяла памяти сидеть удобно. Но шум? Шум предполагал, что боль была сильна не потому что глубока, а потому что прерывала лучшую информацию.
Это был очень гермионовский способ оскорбить жестокость.
— Ты делаешь жестокость неэффективной, — сказала Беллатрикс.
— Часто так и есть.
— Только часто?
Рот Гермионы сжался:
— Я не наивна.
— Нет, — тихо сказала Беллатрикс. — Не наивна.
Комната снова сдвинулась.
Охранные лампы гудели.
Гермиона первой посмотрела на манекен:
— Моя модификация не использует боль.
— Конечно, не использует.
— Она использует выбор.
Беллатрикс моргнула:
— Что?
Гермиона подняла палочку:
— Pondus Voluntatis.
Слова прошли через тренировочную комнату, как натянутая нить.
Бледная полоса образовалась вокруг руки манекена с палочкой, затем исчезла в поверхности его деревянного запястья. Гермиона коснулась своей палочкой палочки манекена. Манекен, анимированный испытательными чарами, попытался совершить враждебное колдовское движение. Его рука упала, будто внезапный вес наполнил палочку. Когда Гермиона настроила испытательные чары на безвредное движение, палочка легко поднялась.
Беллатрикс замерла.
Снова Гермиона настроила паттерн намерения манекена. Враждебный каст: вес. Нейтральное движение: освобождение. Попытка проклятия: вес. Обезоруживание: разрешено. Щит: разрешено. Связывание: замедлено, но не остановлено.
Беллатрикс шагнула ближе.
— Что ты сделала?
Голос Гермионы теперь был осторожным, но Беллатрикс слышала удовлетворение под ним:
— Я перестроила третью петлю как механизм обратной связи, а не как замок.
— Это не ответ.
— Это именно ответ.
— Это возмутительный ответ.
Рот Гермионы почти улыбнулся:
— Заклинание не наказывает сопротивление. Оно делает враждебное колдовство физически неэффективным. Чем сильнее цель толкает к вредоносному заклинанию, тем тяжелее становится палочка. Если они снижают намерение, сопротивление уменьшается.
Беллатрикс посмотрела с манекена на Гермиону:
— Закрепление на намерении.
— Нет.
— Да.
— Нет, — сказала Гермиона резче. — Ссылка на намерение. Не закрепление. Она считывает направление каста и формирование заклинания, а не частные мысли. Она не связывает волю человека. Она реагирует на магию, когда та начинает принимать форму.
Беллатрикс почувствовала, как нечто вроде восторга прошло сквозь неё.
— Ты построила заклинание, которое спорит с кастером.
Гермиона замерла.
Затем, неохотно:
— В некотором смысле.
Беллатрикс рассмеялась:
— Конечно, построила.
— Это создаёт паузу.
— Это создаёт разочарование.
— Это создаёт точку принятия решения.
— Это часто одно и то же.
— Только если ты не любишь решения.
— Я не люблю, когда меня заставляют их обдумывать.
— Я знаю.
Беллатрикс посмотрела на неё.
Гермиона выдержала её взгляд.
Вот оно снова: это невыносимое, устойчивое знание. Не полное, нет. Гермиона не знала её всю. Никто не знал, даже Беллатрикс, не всегда. Но она знала некоторые вещи с такой точностью, что отрицать их казалось обходом лезвия в собственной гостиной.
Беллатрикс повернулась обратно к манекену:
— Используй на мне.
— Нет.
Отказ был немедленным.
Беллатрикс улыбнулась:
— Боишься?
— Да.
Это остановило её.
Гермиона не выглядела смущённой признанием. Она выглядела раздражённой, что Беллатрикс задала глупый вопрос.
— Я боюсь использовать экспериментальные сдерживающие чары на живом человеке под ограничениями условного освобождения без надлежащего согласия, мониторинга и параметров безопасности, — сказала Гермиона. — Это разумный страх.
Беллатрикс пришла в себя:
— Ты принесла формуляры.
— Да.
— Как удобно.
— Нет.
Беллатрикс шагнула ближе:
— Грейнджер.
— Нет.
— Я согласна.
Глаза Гермионы сузились:
— Это не согласие. Это провокация.
— Может быть и тем, и другим.
— Не для моих целей.
— Твои цели утомительны.
— Мои цели предотвращают судебные иски, травмы и магическое принуждение.
— Как благородно.
— Как точно.
Беллатрикс почувствовала, как поднимается раздражение, а затем что-то под ним. Желание, не в грубом смысле. Не просто влечение, хотя оно становилось всё более неудобным погодным явлением. Это было желание запертой двери. Желание узнать, каково ощущение магии Гермионы, когда она направлена не против нападающего или манекена, а к ней с полным вниманием и обдуманной заботой.
Это было опасно.
Беллатрикс знала достаточно, чтобы узнавать опасные вещи, когда стояла внутри них.
Она опустила палочку.
Гермиона заметила.
Конечно.
— Я хочу, — сказала Беллатрикс, каждое слово заострено усилием сделать его правдивым, — Участвовать в испытании. Я понимаю, что заклинание экспериментальное. Я понимаю, что оно ссылается на активное формирование каста, а не на частные мысли. Я понимаю, что ты прекратишь испытание, если ограничительные чары среагируют, если я попрошу тебя остановиться или если ты сочтёшь заклинание нестабильным.
Выражение лица Гермионы изменилось.
Не смягчилось.
Изменилось.
— Ты прочитала формуляр, — сказала она.
— Я возражала против него во время чтения.
— Но ты прочитала.
— Да.
Гермиона смотрела на неё долгий момент:
— И ты понимаешь, что просить — это не то же самое, что вызывать меня?
Пальцы Беллатрикс сжались вокруг палочки:
— Да.
— И остановиться — не значит проиграть.
Беллатрикс ненавидела эту фразу.
Гермиона ждала.
Тренировочная комната, казалось, сомкнулась вокруг них, вся из камня, рун и затаённого дыхания.
Беллатрикс отвела взгляд первой, в ярости от себя за необходимость движения:
— Да.
Гермиона отложила папку и взяла серебряный калибровочный инструмент. Её голос, когда она заговорила снова, стал тише:
— Тогда мы можем проверить это.
Беллатрикс хотела рассмеяться, усмехнуться, сделать момент нелепым до того, как он станет слишком честным, чтобы выжить.
Она не сделала.
Гермиона активировала внешнюю защиту. Синее кольцо ненадолго поднялось вокруг испытательного круга, затем исчезло в полу. Она проверила ограничительные чары Беллатрикс, записала их базовый уровень, настроила следящие руны комнаты и сделала три пометки своим ужасным, чудесным, необходимым почерком. Беллатрикс вытерпела это только с двумя комментариями, оба из которых Гермиона проигнорировала.
Затем Гермиона шагнула в круг.
Достаточно близко, чтобы колдовать.
Не слишком близко.
Никогда не небрежно.
— Вытяни руку с палочкой.
Беллатрикс вытянула.
Гермиона подняла свою палочку:
— Ты можешь прекратить в любой момент.
— Я знаю.
— Вредоносное намерение каста может вызвать увеличение веса палочки, давление на запястье или магическое сопротивление. Это не должно причинять боль.
— Не должно?
— Это экспериментально.
Беллатрикс улыбнулась:
— Вот ты где.
Глаза Гермионы метнулись вверх:
— Если ты намеренно попытаешься сломать заклинание, я прекращу испытание.
— Откуда вы знаете, что я попытаюсь?
— Потому что ты — это ты.
— Точно.
— Раздражающе.
Гермиона наложила заклинание.
— Pondus Voluntatis.
Магия коснулась запястья Беллатрикс, как прохладная нить.
Она ожидала силы. Щиты Гермионы имели структуру. Её связывания защёлкивались с чистой властностью. Даже её следящие чары вошли в воздух, как закон, написанный светом. Беллатрикс ожидала того же здесь: контроля, давления, умной маленькой клетки.
Вместо этого заклинание осело.
Не вокруг её воли.
Вокруг момента перед действием.
Беллатрикс уставилась на свою руку.
Не было боли. Никакого замка. Она могла двигать пальцами, поворачивать запястье, поднимать палочку. Ограничительные чары не вспыхнули. Гермиона смотрела и на её лицо, и на калибровочный прибор, каждая её часть сосредоточена.
— Попробуй Люмос, — сказала Гермиона.
Беллатрикс попробоала. Появился свет.
Ничего не изменилось.
— Щит.
Беллатрикс наложила малый щит, низкий порог. Палочка оставалась лёгкой.
— Обезоруживающее движение, без каста.
Беллатрикс двинулась. Лёгкий вес, затем освобождение.
Гермиона сделала пометку:
— Ожидаемо.
— Конечно.
— Теперь сформируй взрывное проклятие. Не выпускай.
Беллатрикс посмотрела на неё.
Взгляд Гермионы оставался устойчивым:
— Не выпускай.
— Я слышала.
Старый паттерн поднялся легко. Слишком легко. Взрывное проклятие было простым, почти ниже её достоинства. Она сформировала первую его кривую в уме, позволила магии собраться к палочке, и сразу же дерево стало тяжёлым в её руке.
Не тяжёлым, как железо.
Тяжёлым, как последствие.
Рука Беллатрикс опустилась до того, как она её поймала.
Глаза Гермионы заострились:
— Остановись.
Беллатрикс не остановилась.
Палочка становилась тяжелее.
Заклинание не причиняло боли. В этом было оскорбление. Оно не наказывало. Оно не кусало. Оно просто делало следующий вредоносный шаг всё труднее и труднее, каждое дополнительное усилие требовало больше энергии, больше намерения, более неоспоримого выбора. Проклятие можно бросить в гневе. Проклятие может выскользнуть по привычке. Но это заклинание замедляло вред настолько, чтобы стать честным.
Беллатрикс ненавидела его.
Она опустила формирование каста.
Вес исчез.
Тишина.
Голос Гермионы был тихим:
— Снова.
Беллатрикс остро посмотрела на неё.
— Только если ты хочешь, — добавила Гермиона.
Вот.
Вот в чём была проблема.
Беллатрикс могла отказаться.
Она могла выйти из круга. Она могла высмеять заклинание, оскорбить предпосылку, назвать Гермиону морализирующей, утомительной и слишком любящей обуздывать опасность красивыми словами. Она могла. Комната позволяла. Гермиона позволяла. Заклинание, чёрт возьми, позволяло.
Беллатрикс снова подняла палочку.
На этот раз она сформировала режущее проклятие.
Вес пришёл быстрее.
Сильнее.
Её рука опустилась на несколько дюймов.
Никакой боли.
Никакого замка.
Выбор.
Она разорвала формирование.
Палочка облегчилась.
Гермиона тихо выдохнула, будто какая-то часть её не была уверена, что теория выдержит:
— Хорошо.
Беллатрикс посмотрела на неё.
— Не хвали меня как ученицу.
— Тогда перестань вести себя как ученица.
Беллатрикс рассмеялась до того, как смогла остановиться.
Это был не жестокий смех. Это делало его тоже опасным.
Гермиона выглядела довольной полсекунды, затем спрятала это за очередной пометкой:
— Реакция слишком сильна на режущие паттерны. Это может мешать медицинским разделяющим чарам, если плохо классифицировано.
— Ты думаешь обо всём.
— Я стараюсь.
— Нет, — сказала Беллатрикс. — Ты делаешь больше, чем стараешься.
Перо Гермионы замерло.
Беллатрикс снова подняла палочку, но на этот раз не для каста. Она изучала ощущение заклинания вокруг своего запястья, точный тихий вес магии Гермионы, ждущей без хватки.
— Ты сделала поводок, который просит разрешения затянуться.
Лицо Гермионы закрылось:
— Нет.
Брови Беллатрикс приподнялись.
— Нет, — повторила Гермиона. — Поводок контролирует движение для выгоды владельца. Это не так. Это даёт обратную связь кастеру. Это делает вредоносное действие видимым для человека, который его выбирает.
— Видимым.
— Да.
— Кому?
Голос Гермионы смягчился, не теряя силы:
— Себе.
Беллатрикс похолодела.
Не зло.
Не совсем.
Заклинание вокруг её запястья внезапно стало слишком мягким. В этом была его жестокость. Более жёсткое заклинание можно было ненавидеть. Боль можно было бросить вызов. Замки можно было сломать или возненавидеть. Это не удерживало её. Это держало зеркало в самый неподходящий момент и спрашивало, намеревается ли она продолжать.
Беллатрикс опустила палочку.
Гермиона немедленно двинулась:
— Остановимся?
— Да.
Заклинание закончилось мгновенно.
Ни секундой позже.
Беллатрикс почувствовала его отсутствие, как воздух после бури.
Гермиона проверила калибровочный инструмент:
— Боль?
— Нет.
— Онемение?
— Нет.
— Реакция чар?
— Нет.
— Эмоциональное расстройство?
Беллатрикс уставилась на неё.
Гермиона посмотрела в ответ:
— Это в формуляре.
— Ты спрашиваешь, расстроило ли меня твоё заклинание?
— Я спрашиваю, вызвал ли процесс тестирования расстройство.
— Как клинически.
— Как ответственно.
Беллатрикс подумала солгать.
Затем, по причинам, которые она не любила и не собиралась исследовать, не сделала.
— Да.
Гермиона замерла.
Беллатрикс тонко улыбнулась:
— Не в том смысле, который имеет в виду твой формуляр.
Гермиона отложила инструмент:
— Расскажи.
— Нет.
— Беллатрикс.
— Ты показала мне выбор.
Выражение лица Гермионы изменилось, и Беллатрикс возненавидела, что сказала достаточно для того, чтобы Гермиона поняла.
В комнате снова стало слишком тихо.
Беллатрикс отвернулась первой и пошла к краю круга. Защита пропустила её, потому что Гермиона тщательно построила условия. Конечно, она это сделала. Беллатрикс стояла у стола, её рука с палочкой всё ещё чувствовала призрак веса.
— Ты пришла учиться, — сказала она.
Гермиона не ответила сразу.
Затем:
— Я научилась.
Беллатрикс оглянулась через плечо.
Гермиона стояла в центре комнаты, окружённая знаками защиты и тренировочными манекенами, волосы выбивались из шпилек, одна рука всё ещё держала перо, которое она забыла положить. Она выглядела менее торжествующей, чем следовало бы. Более задумчивой. Более осторожной. Беллатрикс чувствовала, ужасно, что Гермиона тоже восприняла тест лично, не потому что заклинание было её, а потому что любая магия, касающаяся чужого выбора, должна оставлять след и на кастере.
— Чему ты научилась? — спросила Беллатрикс.
Гермиона посмотрела на манекен, затем на Беллатрикс:
— Что ты была права насчёт полвдоха.
Беллатрикс улыбнулась:
— Скажи это снова.
— Нет.
— Пожалуйста.
— Абсолютно нет.
— Я чуть не умерла в коридоре.
— Ты не была почти мертвой.
— Я была эмоционально в опасности.
— Ты всегда эмоционально в опасности. И конвертируетешь это в сарказм.
Беллатрикс снова рассмеялась.
Рот Гермионы дёрнулся.
В этой почти-улыбке было что-то невыносимое. Беллатрикс видела Гермиону в ярости, точной, уставшей, сосредоточенной, праведной и профессионально разочарованной. Почти-улыбка была другой. Она казалась незащищённой не потому что Гермиона опустила все щиты, а потому что один открылся по выбору.
Снова выбор.
Ужасное слово.
Гермиона собрала свои заметки:
— Твоя критика улучшила заклинание.
Беллатрикс полностью повернулась:
— А твоё заклинание улучшило критику.
— Это не предложение.
— Это предложение, если ты уважаешь его.
— Я не уважаю.
— Тебе следует.
— Не буду.
Беллатрикс подошла ближе к столу, не в пространство Гермионы, но достаточно близко, чтобы снова сделать комнату осознающей их:
— Ты делаешь милосердие высокомерным.
Гермиона подняла взгляд.
— Нет, — сказала она. — Я делаю жестокость неэффективной.
Вот оно.
Фраза вошла в Беллатрикс чисто.
Она ожидала, что Гермиона будет морализировать. Сказать, что жестокость неправильна, что было правдой и скучно. Сказать, что милосердие лучше, что иногда было правдой и часто сентиментально. Вместо этого Гермиона говорила как мастерица, обсуждающая ошибку проектирования. Жестокость была неэффективной. Боль была шумом. Вред без цели был неряшливой магией. Сдержанность была не мягкостью. Это была превосходная конструкция.
Беллатрикс предложила показать Гермионе, где должны быть зубы.
Гермиона показала ей, что зубы — не единственный способ укусить.
Как совершенно невыносимо.
Как великолепно.
— Ты понимаешь тёмную магию лучше, чем большинство людей, которые её используют, — сказала Беллатрикс.
Лицо Гермионы напряглось:
— Я не использую тёмную магию.
— Я не сказала, что используешь.
— Ты подразумевала…
— Я сказала, что ты понимаешь её.
Гермиона замолчала.
Беллатрикс оперлась бедром о стол:
— Большинство людей думают, что тёмная магия — это власть с плохими манерами. Это не так. Это аппетит, получивший структуру. Она хочет. Она берёт. Она оставляет следы, потому что оставление следов — часть того, как она доказывает свою реальность.
Гермиона слушала.
Это было ещё одной опасной вещью в ней. Она слушала, даже когда ей не нравился говорящий. Не пассивно. Никогда так. Но полностью, будто отказ учиться у человека только потому, что ненавидишь его историю, был бы интеллектуальной трусостью.
Беллатрикс продолжила тише:
— Ты строишь заклинания, которые знают, что аппетит существует, и отказываются его кормить.
Выражение лица Гермионы стало нечитаемым.
— Это не невинность, — сказала Беллатрикс. — Это суждение.
Гермиона посмотрела на свои заметки.
На мгновение Беллатрикс подумала, что зашла слишком далеко.
Затем Гермиона сказала:
— Ты говоришь так, будто суждение — это недостаток.
— В моей семье это обычно было оружием.
— В большинстве семей, полагаю.
Беллатрикс фыркнула:
— Как демократично от дисфункции.
Рот Гермионы снова дёрнулся:
— Ты собиралась научить меня чему-то.
— Я научила.
— Чему?
— Что твоя третья петля была поздней.
Гермиона посмотрела на неё.
Улыбка Беллатрикс расширилась:
— И что даже у твоей этики есть зубы.
Гермиона смотрела на неё на полсекунды дольше.
Ах.
Беллатрикс почувствовала, как момент поймал её.
Не романтика. Ещё нет. Не что-то столь простое. Но осознание. Гермиона осознавала её. Не как дело, не как поднадзорную, не как осложнение семьи Блэк. Как кого-то, стоящего в тренировочной комнате, говорящего слишком точно и смотрящего в ответ.
Затем Гермиона закрыла папку.
— В следующий раз, — сказала она, — Мы обсудим распад остаточных чар.
Беллатрикс моргнула.
«В следующий раз».
Слова упали с неприличной силой.
Гермиона, казалось, поняла, что сказала, в тот же момент, что и Беллатрикс. Её подбородок поднялся в немедленной защите:
— Если будет следующий раз.
— Будет.
— Это не твоё решение.
— Нет, — сказала Беллатрикс, медленно улыбаясь. — Но тебе любопытно.
Гермиона выглядела глубоко оскорблённой точностью:
— Любопытство — это не согласие.
— Это дверь перед согласием.
— Это запертая дверь.
— Я люблю замки.
— Я знаю. Поэтому есть формуляры.
Беллатрикс рассмеялась, довольная.
Гермиона начала упаковывать вещи с бодростью женщины, пытающейся закончить разговор до того, как он обзаведётся собственными зубами. Беллатрикс смотрела, как она кладёт каждый предмет в портфель: заметки, калибровочный инструмент, маркер для рун, формуляры согласия, всё это с возмутительной заботой. Теперь она замечала всё иначе. Руки Гермионы. Чернила у её большого пальца. То, как она проверяла, что ограничительный чар Беллатрикс вернулся к базовому уровню, прежде чем полностью отвернуться. То, как она не доверяла власти только потому, что та была её.
Беллатрикс знала многих могущественных ведьм и волшебников.
Очень немногие заставляли власть отвечать на вопросы.
У двери Гермиона задержалась:
— Беллатрикс.
— Да?
— Спасибо.
Беллатрикс замерла.
— За критику, — быстро добавила Гермиона, будто благодарность требовала немедленного ограждения.
— Конечно.
— Это было полезно.
— Осторожнее, Грейнджер. Письменное самодовольство может распространяться.
Гермиона прищурилась:
— Ты говорила с Нарциссой?
Беллатрикс замерла на одну идеальную долю секунды.
Гермиона заметила.
Конечно.
— Интересно, — сказала Гермиона.
— Нет.
— Я не задавала вопроса.
— Ты собиралась.
— Теперь я рассматриваю несколько.
— Не надо.
Взгляд Гермионы заострился с именно неправильным видом интереса.
Беллатрикс сменила тему единственным доступным способом: плохо.
— Твоё название всё ещё ужасно.
Гермиона посмотрела на неё, затем на тренировочную комнату, затем снова:
— «Terminus» назван правильно.
— Он мелодраматичен, притворяясь, что это не так.
— Он заканчивает вещи.
— Кирпич тоже.
Губы Гермионы сжались.
Беллатрикс наклонилась ближе, довольная:
— Назови следующее лучше.
— Следующего может не быть.
— Будет.
Гермиона открыла дверь:
— Спокойной ночи, Беллатрикс.
Использование её имени не должно было иметь значения.
Оно имело.
Беллатрикс смотрела, как Гермиона уходит, портфель на одном плече, шаги бодрые по камню коридора. Тренировочная комната внезапно стала более пустой, что было оскорбительно. Манекены остались. Формуляры остались. Слабый призрак магии Гермионы остался в испытательном круге, исчезая постепенно.
Беллатрикс шагнула обратно в круг после того, как дверь закрылась.
Она подняла палочку и сформировала начало взрывного проклятия.
Ничто не остановило её.
Никакого бледного веса. Никакого осторожного заклинания, просящего её заметить себя. Только обычный гул ограничительных чар Министерства, грубый и подозрительный, ждущий наказания, а не понимания.
Беллатрикс опустила палочку.
Медленно.
Не потому что должна была.
В этом была проблема.
Она покинула тренировочную комнату несколько минут спустя, раздражённая, заворожённая и слишком бодрствующая.
Она намеревалась научить Гермиону Грейнджер, где должны быть зубы.
Вместо этого Гермиона показала ей форму выбора и назвала это лучшей магией.
Беллатрикс ненавидела быть ученицей.
Но когда она шла по коридорам Министерства, палочка тихо лежала в её руке, она признала одну частную правду пустому воздуху.
Был, возможно, один учитель, которого она могла бы вынести.
Возможно.
Под протестом.
