Пламя чужой войны.

Шлем остался на столе. Нидхар смотрел на него несколько дольше, чем требовалось человеку, всего лишь закончившему одеваться. Чёрный металл был очищен от песка, пота и дорожной пыли, узкая смотровая щель больше не хранила следов крови, а выгнутые пластины снова отражали свет таким глухим, почти маслянистым блеском, будто никогда не принимали ударов. За последние дни шлем успел стать не частью доспехов, а отдельным лицом — единственным, которое Королевская Гавань знала и уже научилась узнавать. Мясник Росбийского тракта, чужеземный победитель, рыцарь покойного принца Мессмера, человек, способный остаться в седле после прямого попадания копья, существовал для города именно таким: неподвижная металлическая маска, красный плащ и голос, которому не требовалось человеческое выражение, чтобы звучать насмешливо. Сегодня это лицо должно было остаться здесь. Они уже обо всём договорились. Лионель пришёл после окончания состязаний, когда лекарь закончил обрабатывать рассечённую кожу у Нидхара на шее и под рёбрами, а окровавленная лента Рейниры была отправлена обратно Харвину с человеком дома Стронгов. Десница не тратил время на колебания и произнёс без предисловий, что победитель пеших поединков приглашён на вечерний пир. Его имя внесли в список гостей, распорядителей предупредили, место определили среди знатных рыцарей и чужеземных посланников, а королю уже сообщили, что под шлемом скрывается не обезображенный старик и не бесплотный дух, как успела решить значительная часть города. После этого Лионель указал на шлем. — За столом его придётся снять. — Я не собирался процеживать вино сквозь сталь. — Речь не о способе пить. Сегодня вас увидит несколько сотен человек, большая часть которых считает собственный страх разновидностью политической проницательности. Им потребуется объяснение. Объяснение уже существовало. Его согласовали так тщательно, словно речь шла не о двух глазах, а о пограничном договоре между враждующими королевствами. В молодости Нидхар якобы попал в плен к восточным чернокнижникам, связанным с Квартом. Его собирались использовать в обряде, назначение которого он не понял или не пожелал объяснять. Ритуал прервали, пленник выжил, но глаза навсегда сохранили след чужого вмешательства. Это было не благословение, не добровольно принятый дар и не доказательство служения какой-либо тёмной силе, а увечье, оставленное людьми, привыкшими обращаться с телом как с сосудом для собственных опытов. Версия оказалась достаточно близка к правде, чтобы Нидхару не приходилось запоминать слишком много лишнего. Его тело действительно однажды превратили в сосуд. Просто сделал это не Кварт, и никто из придуманных чернокнижников не имел отношения ни к пламени, ни к Змею Бездны. Лионель предупредил Визериса, Алисенту, Рейниру, Корлиса Велариона и нескольких людей, отвечавших за безопасность Красного замка. Каждому передали ровно столько, сколько требовалось, чтобы первый испуг не превратился в приказ обнажить мечи. Остальным предстояло получить легенду уже через слухи, неизбежно искажённую, зато поддержанную важнейшим обстоятельством: король знал и всё равно позволил чужеземцу войти. — Никто из предупреждённых не станет устраивать представление, — пообещал Лионель. — Они всё равно удивятся. — Разумеется. — Значит, вы предупредили их не затем, чтобы избавить от удивления, а чтобы заранее подсказать, как его следует назвать. Лионель посмотрел на него с тяжёлым утомлением человека, вынужденного признать чужую правоту. — Именно так устроен двор. Люди значительно спокойнее относятся к ужасу, если им заранее дают удобное слово. Сегодня ваши глаза будут не проклятием, а следами квартского обряда. Постарайтесь не усложнять эту версию. — Я намерен всего лишь есть, пить и отвечать на вопросы. — Последнее меня тревожит больше остального. Теперь Лионеля здесь не было, но оставленные им предостережения продолжали звучать в комнате. Нидхар отвернулся от шлема и посмотрел на собственное отражение. Для пира ему подобрали одежду из гардероба, предназначенного для почётных гостей короля. Два портных несколько часов спорили с его ростом, шириной плеч и нежеланием носить цвета, превращавшие человека в разукрашенное праздничное знамя. В конце концов победил глубокий винно-красный цвет, настолько тёмный, что в тени казался почти бурым. Высокий ворот облегал шею, скрывая свежую повязку, плотная ткань подчёркивала сухую, вытянутую фигуру, а поверх правого плеча лежала длинная асимметричная драпировка из более светлого шёлка. Золотая вышивка тянулась от плеча к груди и дальше вдоль распахнутого края одеяния: переплетённые ветви, острые листья и цветы, при внимательном взгляде напоминавшие языки пламени. Несколько тонких поясов охватывали талию, бронзовые кольца соединялись цепочками, а длинные кисти спускались почти до колен. Тёмные штаны были заправлены в чёрные высокие сапоги. Наряд не походил ни на одеяние Огненного рыцаря, ни на привычную моду Лейнделла, но в нём сохранилось нечто знакомое: тяжесть красного, строгость высокого воротника и золото, не делавшее человека праздничнее, а лишь подчёркивавшее опасность. Длинные волосы он оставил распущенными. Они спускались ниже лопаток густыми тёмно-багровыми прядями, почти чёрными там, где не касался свет, и вспыхивавшими цветом запёкшейся крови возле свечей. Когда-то подобный оттенок мог вызвать в Лейнделле ненужные сравнения. Теперь он был единственным, что Нидхар не собирался объяснять. Глаза объяснять всё равно придётся. Левый сиял густым золотом, а узкий вертикальный зрачок делал взгляд слишком неподвижным и хищным для человеческого лица. Правый выглядел ещё хуже: в красно-оранжевой радужке темнел почти чёрный центр, окружённый неровными огненными кольцами и малыми точками, словно кто-то заключил в глаз крошечное солнце и не сумел заставить его гореть спокойно. При этом лицо оставалось красивым — не той мягкой, безобидной красотой, которая успокаивала, а резкой, породистой и почти болезненно выразительной. Высокие скулы, прямой нос, бледные губы и тонкие черты не спорили с нечеловеческими глазами. Напротив, они превращали уродство в странный шарм, от которого человеку хотелось смотреть дольше, хотя разум уже советовал отвернуться. Нидхар приподнял подбородок и несколько мгновений изучал себя так, словно выбирал, какое выражение будет наиболее уместно для предстоящей казни. — Значит, вот так, — произнёс он отражению. — Без железа между мной и чужими предрассудками. Одна из змей едва заметно шевельнулась под кожей правого бока, отозвавшись на напряжение. Нидхар положил ладонь поверх ткани. Движение немедленно прекратилось. Сегодня от него требовалось показать лишь глаза. Всё остальное наследие Мессмера должно было сохранить благоразумное молчание. Он оставил шлем на столе, погасил свечу и вышел. До места пиршества его сопровождал один человек Лионеля. Не охранник — по крайней мере, тот был достаточно воспитан, чтобы не называть себя подобным образом, — а слуга в цветах Стронгов, которому поручили провести гостя через вечерние коридоры Красного замка и не позволить первому усердному стражнику совершить историческую глупость. Предупреждение работало. Золотые плащи у внутренних ворот увидели глаза, замерли на одно короткое мгновение, но оружие не тронули. Один отвёл взгляд слишком быстро, другой, напротив, смотрел дольше необходимого, словно пытался найти в человеческом лице подтверждение каждому услышанному слуху. Слуга назвал имя, показал знак десницы, и проход немедленно освободили. В глубине замка уже звучала музыка. Каменные коридоры возвращали её глухим эхом, смешивая лютни, флейты, голоса и звон посуды в единый беспокойный гул. Свет факелов ложился на красный шёлк и золото, цепочки возле пояса тихо звенели в такт шагам. Несколько служанок, встретившихся на лестнице, прижались к стене. Одна побледнела, вторая поспешно коснулась пальцами семиконечной звезды на шее, а третья продолжала смотреть Нидхару вслед до тех пор, пока спутница не потянула её за рукав. У входа в пиршественные покои его уже ждали. Сир Аррон Кворгил сменил песочно-жёлтые доспехи на свободное тёмное одеяние дорнийского покроя, расшитое у воротника тремя маленькими чёрными скорпионами. Волосы он откинул назад, разбитая губа успела распухнуть, на виске темнел широкий синяк, а двигался он с осторожностью человека, обнаружившего после боя значительно больше рёбер, чем хотел бы чувствовать одновременно. В каждой руке дорниец держал по кубку. Он посмотрел на Нидхара. Взгляд прошёл по распущенным багровым волосам, задержался на золотом змеином глазу, переместился ко второму, окружённому огненными кольцами, а затем вернулся к лицу. Аррон не отшатнулся, не перекрестился, не схватился за отсутствующий меч и даже не перестал улыбаться. — Рад, что вы всё-таки пришли, — сказал он. — Мне уже начали объяснять, что чужеземцы дают обещания иначе и ваше согласие выпить могло означать желание заколоть меня до заката. — Если бы я собирался вас заколоть, обещание выпить осталось бы в силе. Просто кубок пришлось бы поставить возле постели. — Великолепно. Значит, мы сразу понимаем друг друга. Он протянул один кубок. Нидхар принял, но прежде, чем выпить, некоторое время смотрел на дорнийца. — Вас предупредили о моих глазах. — Да. Рассказали про Кварт, чернокнижников, незаконченное жертвоприношение и прочие восточные неприятности. Очень старательно рассказывали. Лорд Лионель даже прислал человека, который трижды уточнил, что вы не заразны, не ослепли и не превращаете взглядом людей в камень. — И вы решили всё проверить лично. — Нет. Я решил, что это совершенно неважно. Аррон сказал это с такой простотой, что Нидхар впервые за вечер не сразу нашёл ответ. Дорниец заметил паузу и пояснил: — Я видел ваши глаза ещё до того, как увидел их. Вы следили за каждым моим движением, поймали клинок между двумя своими и трижды заметили выпад раньше, чем я успел окончательно решить, куда его направляю. Если с такими глазами вы сумели отделать меня на глазах у половины королевства, значит, зрение у вас работает лучше моего. Всё остальное — причуды. В Дорне я встречал людей, которые натирали лицо ядом скорпиона ради красивого румянца, носили золотые зубы умерших родственников и клялись, что могут определить верность женщины по вкусу её крови. На их фоне два необычных глаза выглядят почти скромно. — Утешительное сравнение. — Я не пытаюсь утешить. Мне требуется выяснить только одну вещь: умеете ли вы пить? — Умею. — Хорошо умеете или так, как северные лорды, которые после третьего кубка начинают рассказывать о чести, после четвёртого требуют поединка, а после пятого плачут о первой любви? — Достаточно хорошо, чтобы не путать вино с разрешением потерять достоинство. Аррон одобрительно поднял свой кубок. — Тогда всё остальное действительно не имеет значения. Для вина нужна хорошая компания. Как именно эта компания выглядит, сколько у неё глаз и на кого они похожи — вопрос для трезвых людей, а я намерен как можно скорее перестать к ним относиться. Нидхар посмотрел на протянутую руку. В словах дорнийца не было ни показной храбрости, ни попытки доказать собственную терпимость. Аррон действительно считал необычные глаза значительно менее важными, чем способность собеседника держать кубок, поддерживать разговор и не становиться невыносимым после нескольких глотков. Это было до такой степени здраво, что почти казалось эксцентричностью. Нидхар сжал его предплечье. — В таком случае я признаю ваше общество приемлемым. — После того как вы перебросили меня через плечо перед всей королевской семьёй, это величайшая честь, на которую я рассчитывал. Они выпили. Вино оказалось дорнийским: густым, тёмным, терпким и настолько пряным, что тепло появилось во рту прежде, чем напиток коснулся горла. Нидхар задержал вкус на языке. На одно короткое мгновение каменный коридор исчез. Он снова был мальчишкой, слишком высоким для своих лет и уже достаточно уверенным в собственном уме, чтобы считать отцовские запреты разновидностью недостаточно сложных препятствий. Винный погреб находился под восточным крылом дома, за тяжёлой дверью, ключ от которой управляющий носил на поясе. Нидхар не украл ключ. Он снял восковой оттиск, заказал копию у кузнечного подмастерья и убедил того, что выполняет поручение матери. Первый кувшин они с сестрой выпили на крыше над внутренним двором. Вино было слишком крепким, кислым и совершенно отвратительным, но они продолжали пить из принципа, потому что уже совершили достаточно сложное преступление и не могли позволить напитку оказаться недостойным затраченных усилий. Сестра опьянела раньше, начала смеяться над статуей прадеда и уверяла, что каменное лицо осуждает их меньше живого отца. Нидхар пытался сохранять достоинство до тех пор, пока не обнаружил, что лежит спиной на черепице и ведёт с луной спор о природе власти. Матушка нашла их перед рассветом. Она не позвала слуг, не разбудила отца и не потребовала наказания. Просто заставила обоих выпить по кувшину воды, спуститься с крыши и на следующий день собственноручно вернуть в погреб всё, что они не успели уничтожить. После этого Нидхар несколько недель не мог смотреть на виноград, не вспоминая, как сестра попыталась поклониться матери и едва не упала в фонтан. Впоследствии вино перестало быть приключением. В походе его выдавали раненым, использовали для промывания инструментов, смешивали с горькими травами и пили возле костров только затем, чтобы уснуть прежде, чем запах сожжённых тел снова доберётся до сновидений. Оно пахло дымом, кровью и металлическими чашами. Нидхар не отказывался, но давно перестал вспоминать, что когда-то пил ради удовольствия. Дорнийское вино не пахло пеплом. Это открытие оказалось настолько неожиданным, что он сделал второй глоток, проверяя. Аррон следил за ним с любопытством. — Вы рассматриваете вино так же, как рассматривали меня перед первым ударом. Мне следует предупредить, что оно не умеет защищаться. — Я вспоминал, когда пил подобное в последний раз. — И когда? — Достаточно давно, чтобы в той истории я считал кражу из отцовского погреба военным подвигом. — Теперь понимаю, откуда взялась ваша склонность к сложным обходным манёврам. Вы с детства упражнялись на винных запасах собственной семьи. — Погреб охраняли лучше некоторых крепостей. — Надеюсь, вы хотя бы поделились добычей. — С сестрой. Она оказалась менее стойким соучастником, но значительно более убедительным свидетелем против меня. — Значит, сегодня мы пьём за неё. Аррон поднял кубок, не задавая вопросов о том, жива ли сестра, где находится и почему при воспоминании о ней голос Нидхара стал тише. За эту деликатность тот был благодарен ему больше, чем мог бы выразить. — За неё, — согласился Нидхар. Они допили вино, оставили пустые кубки слуге и вошли в пиршественный зал. Реакция началась у дверей. Глашатай назвал Нидхара не со всеми титулами, которыми на турнире успевал утомить даже самого владельца, а всего лишь Огненным рыцарем покойного принца Мессмера, победителем пеших состязаний и гостем дома Стронгов. Ближайшие столы повернулись ещё до того, как он переступил порог. Люди ожидали увидеть знакомый шлем. Вместо него они увидели лицо. Тишина не обрушилась на зал сразу. Она растеклась волной. Сначала умолкли двое рыцарей возле входа, потом женщина с поднятым кубком, затем слуга, едва не забывший поставить блюдо на стол. Разговоры затихали один за другим по мере того, как головы поворачивались к новому гостю. Музыканты продолжали играть, не замечая происходящего, поэтому несколько мгновений лютни и флейты звучали в зале почти без человеческих голосов. Кто-то выдохнул имя Семерых. Пожилая дама прикоснулась к звезде на шее. Мужчина возле колонны отступил на полшага и тут же сделал вид, что всего лишь освобождает дорогу слуге. Несколько человек начали шептать уже подготовленные слова: Кварт, чернокнижники, жертвоприношение, след обряда. Легенда шла впереди Нидхара, принимая на себя первый страх. На возвышении Визерис посмотрел прямо на него. Король был предупреждён. Он не отшатнулся и не потребовал объяснений, а только чуть заметно кивнул, подтверждая, что приглашение остаётся в силе. Этого оказалось достаточно. Если король позволял человеку с подобными глазами войти, остальные могли считать его уродом, жертвой колдовства или дурным предзнаменованием, но не имели права превращать подозрение в открытое обвинение. Возвращались разговоры — сначала тихие, затем всё громче. Люди пытались говорить о прежнем, но продолжали смотреть. Нидхар шёл рядом с Арроном, не ускоряя и не замедляя шаг. Он чувствовал каждый взгляд, различал шёпот и замечал, как одни лица бледнеют, а другие, напротив, оживляются от любопытства. Без шлема ему впервые приходилось отдавать залу слишком много сведений сразу: выражение губ, направление внимания, малейшее раздражение. Но столетия при дворе и в военном совете не прошли напрасно. Он позволил лицу оставаться спокойным, не превращая спокойствие в вызов. Аррон тоже заметил тишину. — Не беспокойтесь, — сказал он достаточно громко, чтобы услышали ближайшие гости. — Ещё несколько мгновений — и подадут новое блюдо. Вестеросцы способны бесконечно смотреть на чудо, но только до тех пор, пока рядом не появляется жареная птица. — Я не беспокоюсь. — Это я говорю не вам. Я пытаюсь успокоить птицу. Несколько человек рассмеялись. Напряжение возле входа ослабло. Аррон повёл Нидхара не прямо к назначенному месту, а вдоль столов, останавливаясь всякий раз, когда замечал знакомого. Он представлял Огненного рыцаря без торжественности и не позволял собеседникам слишком долго искать подходящий способ спросить о глазах. — Сир Ломас, это человек, который сегодня доказал мне, что доспехи не помогают летать. Нидхар, сир Ломас убеждён, что разбирается в лошадях, хотя последние три его сбросили. — Они испугались моей красоты. — Они пытались спасти её от падения вместе с вами. У следующего стола Аррон остановился возле двух дорнийских рыцарей и молодой женщины в оранжевом платье. — Моя кузина Лиррея. Она утверждала, что после боя я стану выглядеть умнее. Девушка осмотрела синяк на его виске. — Я сказала, что хуже уже не будет. — Видите, в нашей семье любовь всегда выражалась точными словами. Лиррея, сир Нидхар. Да, глаза настоящие. Нет, не советую спрашивать, можно ли потрогать. Он может неправильно понять доброжелательное любопытство. Девушка не отвела взгляда, хотя её пальцы чуть сильнее сжали ножку кубка. — Мне рассказали про Кварт, сир. Я не собиралась проявлять невоспитанность. — Тогда вы уже выгодно отличаетесь от значительной части этого зала, миледи. — Они причиняют вам боль? — Когда-то причиняли. Теперь доставляют неудобство преимущественно окружающим. — Золотым глазом вы видите иначе? — Вижу достаточно хорошо, чтобы заметить, что ваш кузен уже пытается украсть мой кубок. Аррон, действительно потянувшийся к вину, немедленно убрал руку. — Я проверял его наблюдательность. — И снова проиграли, — сказала кузина. Они выпили вместе. Нидхар не задержался надолго, но к следующему столу пошёл уже не как человек, которого ведут на осмотр, а как гость, представленный теми, кто успел с ним заговорить и остался жив, спокоен и даже доволен разговором. Аррон оказался полезен не потому, что знал каждого в зале. Он понимал, кому Нидхара следует представить, кого достаточно приветствовать кивком, а от кого разумнее держаться подальше до тех пор, пока вино не сделает любые политические вопросы бессмысленными. Он называл дома, указывал родственные связи, предупреждал о старых обидах и сопровождал каждое объяснение настолько непочтительной характеристикой, что даже сложнейшая сеть вестеросских союзов начинала напоминать спор нескольких семей за особенно неудобный стол. — Те двое в синих плащах служат Веларионам. Высокий считает себя моряком, хотя его укачивает на лодке. Женщина рядом с колонной — вдова из дома Крейков. Не спрашивайте, как умер муж: она расскажет сама и потратит на это половину вечера. А тот человек с серебряным кубком уже проиграл три поместья и теперь ищет собеседника, способного одолжить четвёртое. — Вы говорите о союзниках с удивительной нежностью. — В Дорне это считается нежностью. Если человека перестают высмеивать, значит, либо он умер, либо стал неинтересен. — Тогда мне следует воспринимать ваши оскорбления как выражение привязанности? — После сегодняшнего броска через плечо мы почти братья. К назначенному столу они добрались не сразу. Слуги успели сменить несколько блюд, и Аррон немедленно объявил, что торжественное знакомство с двором следует отложить до тех пор, пока они не спасут хотя бы часть ужина от других гостей. Перед ними поставили жареного каплуна с черносливом, ломти кабаньего мяса, тушённую морковь с мёдом, мягкий сыр, свежий хлеб и глубокое блюдо с угрями в густом соусе. Отдельно принесли острые дорнийские перцы, которые Аррон потребовал сразу после того, как выяснил, что обычная пища недостаточно мучительна. Нидхар рассматривал угощение с осторожностью. — Вы снова изучаете противника, — заметил Аррон, накладывая себе мясо. — На этот раз предупреждаю: угорь не сдастся, даже если вы утомите его долгим взглядом. — Пища убила больше военачальников, чем большинство известных мне мечников. — Только потому, что военачальники слишком редко готовят самостоятельно. — Вы умеете? — Разумеется. Могу зажарить мясо, сварить вино и убедительно обвинить слугу, если результат окажется несъедобным. Нидхар попробовал каплуна. Мясо было мягким, сладость чернослива смешивалась с перцем, и вкус оказался непривычно ясным. Не пепел, не горечь походных трав, не жир, впитавший запах дыма. Просто пища, приготовленная для удовольствия людей, которые не ожидали штурма до рассвета. Аррон пододвинул к нему перцы. — Попробуйте. После них ваши глаза хотя бы перестанут быть самой опасной вещью за столом. Нидхар съел один целиком. Острота вспыхнула во рту и быстро разошлась теплом, почти приятным в сравнении с огнём, который он носил внутри. Аррон ждал реакции. Не получив её, подозрительно посмотрел на блюдо и сам откусил половину. Через мгновение его глаза заслезились. — Это нечестно. — Что именно? — Вы должны были хотя бы поморщиться. — Я не знал, что это часть обычая. — Теперь знаете. Возьмите второй и изобразите страдание. Мне необходимо восстановить достоинство. — После сегодняшнего поединка оно требует более серьёзного лечения. — В таком случае налейте вина. Они пили, ели и обменивались историями. Аррон рассказывал о турнире в Староместе, где его первый противник оказался настолько тяжёл, что после падения проломил помост и исчез из виду вместе с двумя оруженосцами. Потом — о дорнийском лорде, решившем испытать верность стражи переодеванием в вора и проведшем ночь в собственной темнице, потому что никто не поверил объяснениям. Нидхар отвечал более осторожно, выбирая воспоминания, не требовавшие упоминания иной земли, божественного порядка или врагов, которые в Вестеросе существовали только в самых дурных снах. Он рассказал об офицере, похитившем вино из командирских запасов и заменившем его водой, не зная, что кувшин предназначался для встречи послов. О том, как весь отряд несколько часов наблюдал за переговорами, во время которых обе стороны пили воду и из вежливости хвалили редкий, удивительно мягкий вкус. — И что стало с офицером? — спросил Аррон. — Впоследствии его назначили капитаном. Дорниец несколько мгновений смотрел на него, затем расхохотался. — Это были вы. — Я не утверждал подобного. — Только вы способны рассказывать о преступлении так, словно зачитываете донесение о собственном повышении. — Повышение произошло значительно позже. — Значит, кража всё-таки помогла. — Она научила меня проверять кувшины перед прибытием послов. Смех за их столом начал привлекать людей почти так же сильно, как глаза Нидхара. К ним подходили рыцари, желавшие обсудить поединки, и знатные гости, которым было необходимо лично убедиться, что таинственный чужеземец умеет говорить о чём-то, кроме войны. Сир Эдрик Мутон поднял кубок издали, а затем подошёл и с преувеличенной осторожностью поставил щит у противоположной стены. — Не хочу, чтобы вы снова начали утомлять мне руку одним его видом. — Сегодня я безоружен. — Именно это говорят люди, способные использовать вместо оружия саму мебель. Сир Гарольд Уайлд присоединился ненадолго и признался, что до сих пор не понимает, каким образом оказался возле границы собственного круга. Нидхар объяснил движение, используя солонку, кубок и кусок хлеба. Через несколько минут вокруг стола собрались пять рыцарей, каждый из которых пытался доказать, что в подобном положении поступил бы иначе. Аррон объявил, что единственным честным способом разрешить спор будет начертить круг прямо в зале и позволить Нидхару перебросить всех желающих через стол. Предложение отклонили, но не сразу. Женщины начали подходить позже, когда первый страх уступил место любопытству, а любопытство успело убедить себя, что является смелостью. Первыми оказались две молодые дамы из коронных земель. Одна представилась леди Мариэль Мэсси, вторая — её кузиной Розлин. Мариэль говорила уверенно, но смотрела преимущественно на золотой глаз. Розлин хранила молчание и никак не могла решить, следует ли держаться ближе к родственнице или к свободному пути отступления. Нидхар поднялся, приветствуя их. Без доспехов его рост производил ещё более странное впечатление: тонкая фигура не казалась массивной, но заставляла большинство мужчин смотреть снизу вверх. — Нам говорили, что вы отказываетесь показывать лицо, — сказала Мариэль. — До сегодняшнего вечера у меня не было достаточно убедительной причины его показывать. — А пир оказался убедительнее короля и принцессы? — Возможность выпить без помощи трубочки оказалась решающей. Мариэль улыбнулась. Розлин тоже, хотя продолжала держаться настороженно. — Вы знаете, что половина женщин на турнире пыталась представить, как вы выглядите? — Сир Аррон уже успел сообщить. Подозреваю, действительность разочаровала хотя бы некоторых. — Не всех, — ответила Мариэль, чуть медленнее, чем требовала обычная вежливость. — Глаза делают ваше лицо… запоминающимся. — Это великодушное слово. — Я хотела сказать красивым. Розлин посмотрела на неё с изумлением. Аррон спрятал улыбку за кубком. Нидхар склонил голову. — Тогда великодушие оказалось ещё значительнее, чем я предполагал. — Золотым глазом вы видите меня? — решилась спросить Розлин. — Обоими. — Одинаково? — Достаточно хорошо, чтобы заметить: ваше платье не голубое, как уверяет леди Мариэль, а серое с серебром. Розлин невольно посмотрела на собственный рукав. — Я говорила ей то же самое. — Потому что оно голубое при дневном свете, — возразила Мариэль. — При дневном свете оно будет завтра. Сегодня сир Нидхар на моей стороне. — Я стараюсь не вмешиваться в войны, начавшиеся до моего появления. — Тогда вы значительно мудрее большинства мужчин при дворе, — сказала Розлин. Они задержались ещё на несколько минут. Мариэль спросила о вышивке на одежде, Розлин — о длинном витом мече, оставленном в покоях. Нидхар отвечал подробно, но не раскрывал больше необходимого. Когда женщины отошли, обе продолжали оглядываться, причём осторожная Розлин делала это чаще кузины. Аррон проводил их взглядом. — Я начинаю понимать назначение вашего шлема. — Вы уже выдвигали теорию. — Теперь она получила доказательства. На поле женщины бросали вам ленты, не зная лица. После сегодняшнего пира придётся защищаться ещё и от тех, кому необычные глаза нравятся больше обычных. — Людей привлекает то, чего они не понимают. — Особенно если непонятное обладает хорошими скулами и умеет говорить комплименты так, словно заключает мирный договор. — Я не говорил комплиментов. — Именно поэтому они прозвучали убедительно. Следующей подошла уже замужняя женщина, леди Аллардис Дарклин, старше первых двух и значительно спокойнее. Она не пыталась скрывать, что рассматривает Нидхара, но делала это с достоинством человека, привыкшего считать любопытство своим правом. — Вы позволите задать невежливый вопрос? — Если заранее признаёте его невежливым, миледи, отказать будет почти жестоко. — Правда ли, что квартские колдуны собирались ослепить вас? — Они собирались добиться иного результата. Ослепление считалось бы побочным ущербом. — И что они хотели получить? — Ответ на вопрос, который им не следовало задавать. Она выдержала паузу. — Вы всегда так отвечаете? — Только когда правдивый ответ испортил бы собеседнику вечер. Леди Аллардис посмотрела на него внимательнее, но не стала настаивать. — Тогда задам другой. Почему вы продолжали носить шлем, если не стыдитесь глаз? — Шлем предназначен не для стыда. Он защищает голову и избавляет от повторения одной истории каждому человеку, считающему собственное любопытство исключительным. — Но сегодня вы её всё-таки сняли. — Потому что мне предложили вино, еду и общество людей, которых заранее предупредили не хвататься за оружие. По меркам последних дней условия почти роскошные. Она рассмеялась и подняла кубок. — За роскошь быть увиденным и не убитым. — За редкие удовольствия. После её ухода вокруг Нидхара окончательно изменилось пространство. Люди больше не оставляли вокруг него пустой круг. Кто-то всё ещё шептался, несколько особенно набожных гостей предпочитали не приближаться, но страх перестал быть единственной реакцией. Одни видели жертву восточного обряда, другие — красивого чужеземца с опасной тайной, третьи — победителя турнира, чьи глаза только добавляли рассказу необходимую долю невозможного. Нидхар понимал, насколько непрочен этот покой. Все они принимали не его самого, а подготовленное объяснение, заверенное Лионелем и молчаливым дозволением короля. Стоило показать пламя, позволить змее выползти из тела или хотя бы произнести лишнее слово — и тот же зал, который сейчас предлагал ему вино, немедленно вспомнил бы о демонах, проклятиях и кострах. И всё же существовала горькая насмешка в том, что Королевская Гавань оказалась готова принять его глаза после одной удобной лжи. В Лейнделле правда привела бы его на суд. Люди, считавшие Мессмера проклятым и его огонь богохульным, не стали бы разбираться, добровольно ли Нидхар унаследовал эту природу. Ему позволили бы снять шлем только перед казнью. Здесь же дорниец увидел два невозможных глаза и спросил, умеет ли он пить. Нидхар сделал ещё один глоток. Вино по-прежнему не пахло пеплом. Музыканты сменили мелодию. В центральной части зала освобождали место для танцев, слуги уносили опустевшие блюда и приносили фрукты, орехи и сладкие пироги. Аррон рассказывал очередную историю — теперь о княжеском соколе, однажды укравшем драгоценный камень у посла из Вольных городов и едва не спровоцировавшем дипломатическую ссору, — когда заметил что-то за плечом Нидхара. Он замолчал на середине фразы. — Что случилось? — спросил Нидхар. — Ничего. Просто полагаю, что спокойная часть вашего вечера закончилась. Сир Аррон заметил их первым. Он как раз закончил объяснять Нидхару, почему среди придворных особенно опасны люди, которые улыбаются, не показывая зубов, и уже поднял кубок, собираясь подкрепить наставление очередным примером, но взгляд его переместился поверх плеча собеседника. На лице дорнийца появилось выражение человека, который внезапно увидел приближение куда более занимательной неприятности. Нидхар обернулся. К их столу шли Лейнор и Лейна Веларионы. Среди людей, старательно увешавших себя золотом, жемчугом, цветными шелками и гербами, обоим не требовалось ничего, чтобы привлечь внимание. Светлые волосы выдавали в них древнюю валирийскую кровь лучше любого морского конька, вышитого на одежде. Волосы Лейнора были собраны у затылка и падали на плечи ровными серебряными прядями. Лейна же оставила свои распущенными: густые завитки обрамляли светлое лицо и стекали почти до пояса, двигаясь при каждом шаге так, будто вокруг неё постоянно гулял невидимый морской ветер. Она была одета в синее — глубокий цвет воды перед бурей, расшитый серебряными волнами, золотыми драконами и крохотными морскими коньками. На шее сверкали бирюза и жемчуг, но драгоценности не подавляли саму Лейну. Скорее, казались случайными вещами, которые море выбросило ей под ноги, а она из любезности согласилась надеть. Лейнор первым остановился возле стола и посмотрел на Аррона. — Я надеялся застать вас уже лежащим под ним, сир. Мне говорили, вы собирались проверить, умеет ли наш победитель пить. — Проверка продолжается, — невозмутимо ответил дорниец. — Я действую осторожно. Человек, который сумел выдержать удар копья и не покинуть седло, способен столь же противоестественно пережить и дурное вино. Не хотелось бы потратить на него все запасы разом и остаться без убедительного результата. — Вы начали с арборского, — заметила Лейна, взглянув на кувшин. — Если хотите проверить человека, следовало налить ему того красного пойла, которое отец привёз из Волантиса. После него либо признаются во всех грехах, либо начинают видеть богов. — Я уже вижу достаточно необычного, миледи, — произнёс Нидхар. — Боюсь, ещё одно откровение окажется чрезмерным. Лейна посмотрела ему в лицо. В отличие от большей части зала, она не сделала вид, будто не заметила его глаз. Взгляд её на несколько мгновений задержался сперва на золотой радужке, прорезанной узким вертикальным зрачком, затем на втором глазу, в котором тлел неровный огненный круг. Любопытство оказалось сильнее настороженности, однако разглядывала она его открыто, без той неловкой скрытности, с которой это делали остальные. — Мне рассказывали о них хуже, — призналась она. — Особенно Лейнор. — Я сказал, что один его глаз выглядит так, словно способен видеть через женские платья, — возразил тот. — Это не хуже. Это просто полезнее. — Теперь я понимаю, почему сир Аррон пьёт с вами, — сказал Нидхар. — Ему потребовался человек, рядом с которым он будет казаться воспитанным. Аррон поднял кубок. — Мне начинает нравиться этот вечер. Лейна тоже улыбнулась, но почти сразу её внимание переместилось ниже. Она обошла Нидхара на полшага, рассматривая одежду с таким сосредоточенным интересом, словно перед ней находился не человек, а привезённое издалека произведение мастера. Тёмно-винная ткань его одеяния при свете свечей то становилась почти чёрной, то наливалась густым багрянцем. Золотая вышивка тянулась от высокого воротника по груди и краям асимметричной полумантии, повторяя то ли языки пламени, то ли переплетающиеся стебли колючего растения. Длинная драпировка была закреплена на одном плече, оставляя правую руку свободной. Лейна протянула пальцы, но остановилась прежде, чем коснуться края ткани. — Можно? Нидхар слегка повернул плечо, позволяя ей рассмотреть шитьё. — Если обещаете не отрывать ничего на память. Человек, изготовивший это одеяние, обладал тяжёлым нравом и считал распарывание швов личным оскорблением, даже если находился за сотни лиг от пострадавшей одежды. Лейна растёрла ткань между пальцами. — Это не обычный шёлк. — Шёлк здесь только в верхней нити. Под ним тонкая шерсть, а между слоями — полотно, достаточно плотное, чтобы не рваться от первого неосторожного движения. Парадное одеяние, в котором нельзя поднять руку или вытащить меч, является не одеждой, а дорогим саваном. — И всё же выглядит оно слишком лёгким для шерсти. — Такова работа хорошего ткача. Плохой мастер заставляет человека носить на плечах вес собственного богатства. Хороший оставляет богатство видимым, а тяжесть прячет. Лейна провела взглядом по золотому узору. — Это пламя? — Отчасти. — Отчасти? — Моя матушка называла его цветущим терновником. Мой отец утверждал, что это огонь. Их спор продолжался дольше, чем работа над самой вышивкой. Мастер оказался достаточно умён, чтобы не поддержать ни одного из них, поэтому получил плату от обоих. Лейна рассмеялась. — Значит, вы носите на себе семейную ссору. — Одну из самых мирных. Остальные обычно не помещались на одежде. — А цвет тоже выбрала ваша матушка? — Отец. Он говорил, что на таком не видно вина. Лейнор посмотрел на тёмно-красную ткань, затем на кубок Нидхара. — Разумный человек. — Разумный и предусмотрительный. Позднее выяснилось, что на ней столь же плохо заметна кровь, но об этом достоинстве он, вероятно, не задумывался. — А вы задумались, — заметила Лейна. — Мне чаще приходилось проверять одежду в иных обстоятельствах. Она не стала расспрашивать. В её глазах мелькнуло понимание того, что за следующим вопросом может лежать история, которую не рассказывают посреди пира только потому, что собеседнику стало любопытно. Вместо этого Лейна ещё раз коснулась вышивки и отпустила ткань. — В таком цвете вас видно с другого конца зала. — Я заметил. Начинаю подозревать, что шлем был не худшей частью моего снаряжения. — Шлем выглядел зловеще, — призналась она. — Но без него вы выглядите ещё более подозрительно. — Благодарю вас, миледи. — Это не было комплиментом. — Тогда благодарю за честность. Она встречается реже комплиментов и обычно обходится значительно дороже. Лейнор тем временем уже утратил интерес к ткани. Его взгляд остановился на оружии у бедра Нидхара. Длинный меч покоился в тёмных ножнах, окованных потемневшим серебром; поверх гарды была завязана тонкая алая лента, удерживавшая клинок в знак соблюдения мира внутри королевского пира. Даже скрытое ножнами оружие выглядело непривычно. Рукоять была длиннее вестеросской, крестовина расходилась острыми изогнутыми лучами, а навершие напоминало сомкнувшиеся лепестки металлического цветка. — На поле у вас был другой меч, — сказал Лейнор. — Турнирный. — Я видел этот после первой дороги. Харвин говорил, что клинок раздваивается почти по всей длине. Нидхар посмотрел на него внимательнее. — Ваш друг успел описать вам мой меч, лежа с переломанной рукой? — Харвин способен обсуждать оружие, даже если от него останется одна голова. Возможно, особенно тогда. — В таком случае он не преувеличил. Клинок выкован из двух полос, соединённых у основания, разведённых выше и вновь сходящихся перед остриём. Между ними остаётся узкий просвет. Это уменьшает вес, не лишая меч длины, и меняет поведение оружия при повороте кисти. — Он не ломается? — Всё ломается, сир Лейнор. Вопрос лишь в том, сколько ошибок простит вещь до того, как это произойдёт. Этот клинок прощает мало, но требует ещё меньше, если обращаться с ним правильно. Лейнор наклонился, стараясь рассмотреть гарду. — Значит, вы не принимаете им удары. — Только в крайней необходимости. Для защиты у меня есть короткий клинок. — Его при вас нет. — Если бы вы его видели, он был бы расположен неправильно. Лейна закатила глаза. — Теперь он до утра будет думать, где вы спрятали второй меч. — До утра? — Лейнор выпрямился. — Я собирался узнать это раньше. — Тогда вы разочаруетесь раньше, — заметил Нидхар. — Вы всегда так отвечаете? — Только людям, которые разглядывают моё оружие прежде, чем представляются. На мгновение Лейнор замер, после чего улыбнулся шире и подал ему руку. — Лейнор Веларион. — Нидхар. — Я знаю. Половина зала уже знает. Вторая половина пытается выяснить, как произнести ваши титулы, не подавившись. Они обменялись крепким рукопожатием. Лейнор явно проверил силу его пальцев, но Нидхар не стал отвечать тем же, ограничившись ровным нажимом. Это тоже не осталось незамеченным. — Значит, слухи о том, что вы одним ударом разрубили человека вместе со щитом, правдивы? — спросил Лейнор. — Слухи редко бывают правдивы целиком. Иногда щит оказывается хуже, чем его описывают. Иногда человек — мягче. А иногда рассказчику требуется, чтобы слушатели купили ему ещё вина. — Вы уклоняетесь. — Я сохраняю вам возможность убедиться самостоятельно. — Это вызов? — Нет. Хвастовство начинается там, где слушатель не может потребовать доказательств. Вы, судя по выражению лица, уже готовы потребовать, поэтому мне приходится быть осторожнее. — Я говорил, что он мне понравится, — сообщил Лейнор сестре. — Ты говорил, что он либо окажется занудой, либо попытается тебя убить. — Я оставлял себе достаточно широкий выбор. С возвышения послышался новый взрыв смеха. Визерис, окружённый лордами, слушал рассказ какого-то седого моряка, сопровождавшего каждую фразу размашистыми движениями рук. Король уже несколько раз собирался подняться, но всякий раз находился новый человек, желавший рассказать ему о спорной гавани, торговой пошлине, очередной стычке в Ступенях или особенно необычной рыбе, пойманной у берегов Тироша. Рядом с ним менялись лица, кубки и блюда, однако сам поток историй не иссякал. Лейна посмотрела туда, затем перевела взгляд на брата. — Нам пора вернуться, пока отец не решил, что ты сбежал с собственной свадьбы раньше, чем она состоялась. — До свадьбы ещё есть время. — Именно это и пугает отца. Лейнор снова повернулся к Нидхару. — Мы продолжим разговор о мече. — Если к тому времени вы всё ещё будете способны отличить рукоять от клинка. — Это зависит от качества вина. — Тогда сир Аррон уже сделал всё возможное, чтобы защитить мой секрет. Лейна отступила, но перед уходом ещё раз оглядела его одеяние. — Я всё равно выясню, что изображено на вышивке: огонь или терновник. — Боюсь, для этого вам придётся отыскать моих родителей и заставить одного из них признать поражение. — Звучит интереснее большинства развлечений на этом пиру. Они ушли вместе, продолжая о чём-то спорить. Лейна почти сразу потянула брата в сторону музыкантов, а тот пытался на ходу обернуться и ещё раз рассмотреть эфес меча. Сир Аррон проводил их взглядом и налил себе вина. — Вы только что пережили знакомство с двумя Веларионами и не согласились ни показать оружие, ни раскрыть семейную тайну. Для первого вечера при дворе вы проявляете удивительную стойкость. — Я исходил из того, что, если сразу отдать людям всё желаемое, они потеряют причину возвращаться. — Вы опаснее, чем кажетесь. — Странно. Большую часть вечера мне сообщают обратное. Пир тем временем окончательно утратил чинность, которой его пытались наделить в начале. Слуги едва успевали уносить опустевшие блюда и ставить новые. Запечённых лебедей сменили пироги с олениной, затем появились рыба в медовой корочке, горячие лепёшки, сыры, засахаренные груши и чаши с орехами. Музыканты уже не ждали дозволения распорядителя и переходили от одной песни к другой, подхватывая настроение зала. За дальними столами кто-то играл в кости, кто-то спорил о турнире, а кто-то, забыв о достоинстве дома, пытался доказать, что способен выпить кубок, стоя на скамье на одной ноге. Под золочёными сводами смешивались смех, музыка, запах мяса, вина, воска и человеческого тепла. Придворные связи не исчезли, но сделались заметнее. Люди говорили свободнее, чем днём, смеялись громче и подходили к тем, кого прежде только разглядывали. Одни интриги распускались вместе с ослабленными поясами, другие тонули на дне кубков, третьи только начинались возле колонн, куда отходили пары, уверенные, что в полутьме никто не различает их лиц. Нидхар наблюдал за этим без прежнего напряжения. Он не переставал отмечать двери, расстояния, число вооружённых людей и положение белых плащей, но теперь делал это почти машинально. Ни один из присутствующих не пытался убить его. Никто не требовал приказов. Не пахло горелой плотью, гнилью или раскалённым металлом. Люди позволяли себе быть беспечными, потому что не ожидали, что потолок рухнет, стены вспыхнут, а музыка утонет в предсмертных криках. Он всё ещё не понимал, как им это удавалось. — Надеюсь, вы не рассчитывали простоять весь вечер возле одного стола. Голос Лионеля Стронга прозвучал рядом спокойно, но Аррон немедленно взял кубок и поднялся. — Милорд десница. Я как раз собирался показать сиру Нидхару ту часть пира, где люди принимают особенно скверные решения. — Судя по вашему состоянию, вы уже провели показ на себе. — Только начало. Я уступлю вам своего ученика, но потребую вернуть его способным держать кубок. — Сомневаюсь, что это в моей власти. Аррон удалился к группе дорнийцев, среди которых уже раздавался слишком громкий смех. Лионель остался возле Нидхара. На нём не было ни доспехов, ни тяжёлой парадной мантии десницы — только тёмное добротное одеяние с небольшим золотым знаком должности у груди. Однако даже посреди разгулявшегося праздника он сохранял ту собранность, которая заставляла окружающих уступать ему дорогу без окрика. — Вы справляетесь, — сказал Лионель. — Я ещё никого не оскорбил, не вызвал на поединок и не поджёг. Если таковы требования вашего двора, то вечер проходит безупречно. — Требования ниже. Достаточно не делать всё перечисленное одновременно. Нидхар усмехнулся и поставил кубок. — Я хотел поблагодарить вас. — За что именно? — За то, что сегодня мне позволено не прятать лицо. Вы могли оставить всё как прежде. Это избавило бы вас от объяснений и лишнего риска. Лионель посмотрел ему в глаза без всякого усилия, словно речь шла об обычном шраме. Их легенда уже была передана тем, кому полагалось её знать: плен у восточных колдунов, сорванный обряд, следы, оставшиеся на теле жертвы. Достаточно правды, чтобы рассказ не рассыпался от первого вопроса, и достаточно лжи, чтобы никто не приблизился к настоящему объяснению. — Люди уже видели достаточно странностей, чтобы пережить ещё две, — ответил он. — Вдобавок постоянный шлем породил бы больше слухов, чем ваши глаза. До конца недели вас объявили бы безликим убийцей, прокажённым принцем, ожившим мертвецом или женщиной, скрывающейся от ревнивого мужа. При дворе отсутствие ответа почти всегда хуже самого ответа. — И всё же вам пришлось поручиться за меня. — Я поручился только за то, что вы не представляете непосредственной угрозы королю и его семье. Постарайтесь не заставить меня пожалеть о точности формулировки. — Буду угрожать им исключительно в отдалённой перспективе. Лионель едва заметно поморщился. — Иногда мне кажется, что Харвин привёл вас ко мне исключительно для того, чтобы я начал больше ценить его собственное чувство юмора. — Тогда его замысел удался? — Нет. Они несколько мгновений молчали. Нидхар посмотрел на перевязь, удерживавшую повреждённую руку Харвина, хотя самого Харвина в зале не было. Его отсутствие ощущалось возле Стронгов сильнее, чем присутствие многих других людей. — Как он? — спросил Нидхар. — Сердится на мейстера, на собственную руку, на Кристона Коля, на меня и на устройство человеческого тела. Следовательно, идёт на поправку. — Хорошо. — Вы сделали для него больше, чем были обязаны. И на поле, и после него. — Я не сделал ничего особенного. — Вы не воспользовались его поражением, не превратили его раны в повод для пустой мести и не позволили двору превратить моего сына в посмешище. Для человека, знакомого с ним несколько дней, это достаточно. Нидхар взглянул на Лионеля. — Он мой друг. Слова прозвучали просто. Без торжественной клятвы и без попытки придать им больший вес. Лионель несколько мгновений изучал его лицо, после чего протянул руку. — Тогда возможность провести один вечер без маски — меньшее, чем я могу отплатить за сына. Нидхар пожал её. Рукопожатие было коротким и крепким; двое мужчин отпустили руки прежде, чем жест успел превратиться в церемонию. — Благодарю, милорд. — Не благодарите слишком рано. Теперь, когда лицо открыто, вам придётся разговаривать со всеми, кто раньше боялся шлема. — Выходит, это было наказание. — Вы начинаете понимать устройство власти. Лионеля окликнули с возвышения. Один из королевских советников держал в руках свиток и имел несчастный вид человека, которому приказали обсуждать цифры во время пира. Десница кивнул Нидхару и направился к королю, а тот остался один возле колонны. Ненадолго. Первым к нему подошёл мальчик лет семи. Он двигался с той бесцеремонной уверенностью, которую могли позволить себе только дети и короли, а поскольку мальчик являлся и тем и другим одновременно, препятствий перед собой он, вероятно, не замечал вовсе. За ним следовали девочка с бледными волосами и младший мальчик, державшийся чуть позади, но смотревший внимательнее обоих. Нидхар узнал детей Алисенты. Принц Эйгон остановился прямо перед ним, запрокинул голову и спросил: — Это правда, что вы разрубили человека надвое? Нидхар посмотрел по сторонам. Ни кормилицы, ни стражника рядом не оказалось. За столами продолжали смеяться, музыканты настраивали инструменты, а трое королевских детей, пользуясь ослаблением надзора, избрали его своей добычей. — Я начинаю понимать, почему взрослые так любят распространять слухи, — ответил он. — Они поручают детям задавать вопросы, на которые самим не хватает смелости. — Значит, правда? — не отступил Эйгон. — Человек не был разрублен надвое. — А щит? — Щит был. — И доспех? — Частично. — А кровь? — Ваше высочество, вы удивительно настойчиво стараетесь испортить себе ужин. Эйгон остался доволен уже тем, что не услышал прямого отрицания. Девочка тем временем приблизилась и уставилась на глаза Нидхара. — Они видят разное? — Иногда. — Как вы решаете, которому верить? Нидхар задумался. Для придворного вопроса у него нашёлся бы ответ. Для угрозы — несколько. Но девочка спрашивала без подвоха, всерьёз ожидая объяснения. — Я… сравниваю, — произнёс он наконец. — А если они не соглашаются? — Тогда закрываю оба. Она обдумала ответ и кивнула, словно он показался ей вполне разумным. — Я Хелейна. — Это имя мне уже называли, принцесса. — Но не я. — Теперь положение исправлено. Младший мальчик продолжал стоять чуть поодаль. Он не смотрел на одежду или волосы Нидхара. Его внимание было приковано к мечу. — Можно его коснуться? — спросил он. — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро и резко. Мальчик нахмурился, но не отступил. — Почему? — Потому что это оружие. — Оно связано. — Это не делает его игрушкой. — Я знаю. Нидхар посмотрел на маленькое упрямое лицо. Перед ним стоял Эймонд— младше Эйгона, тише, но уже обладавший неприятной способностью не отводить взгляда. Нидхар смягчил голос. — Тогда вы понимаете, почему я отказал. Хороший клинок нельзя трогать без позволения владельца, а разумный владелец не позволяет брать его тому, чью руку ещё не обучили держать оружие. Когда научитесь — спросите снова. — И тогда позволите? — Если к тому времени не передумаете. — Я не передумаю. — Вот этого я и опасаюсь. Хелейна приблизилась ещё на шаг. — Ваши волосы красные только там, где горят свечи. Нидхар машинально отступил. За спиной оказалась колонна. Дальше отступать было некуда. — Свечи склонны преувеличивать, принцесса. — Можно потрогать? — Волосы? — Да. Он посмотрел на девочку, затем на Эйгона, который всё ещё ожидал новых подробностей о разрубленных людях, и на Эймонд, не спускавшего глаз с меча. В бою трое противников такого роста не заслужили бы внимания. Здесь же Нидхар впервые за весь вечер почувствовал себя окружённым. — Полагаю… одну прядь. Хелейна осторожно взяла локон, лежавший у него на плече, растёрла между пальцами и с удовлетворением сообщила: — Мягкие. — Я непременно передам им ваше одобрение. — Вы боитесь детей? — прямо спросил Эйгон. — Нет. — Тогда почему вы от нас отходили? — Я оценивал пути отступления. — Значит, боитесь. — Я сражался с противниками выше крепостных стен. — А детей было трое. Нидхар посмотрел на него. — Вы чрезвычайно быстро учитесь, ваше высочество. Именно в этот момент он услышал тихий женский смех. Алисента стояла в нескольких шагах от них. Судя по направлению, с которого она пришла, королева только что покинула место возле Визериса. Король по-прежнему был поглощён рассказами лордов и обсуждением дел, которые не желали ждать окончания пира. Алисента, вероятно, сначала искала детей, но, обнаружив их рядом с чужеземцем, немедленно напряглась. Первым движением она уже направилась к ним, однако затем увидела не угрозу, а Нидхара, прижатого к колонне тремя маленькими собеседниками. Улыбку она пыталась скрыть. Получилось не до конца. — Дети. Мне кажется, сир Нидхар пришёл на пир не для того, чтобы отвечать на допрос. — Он сам сказал, что оценивал пути отступления, — возразил Эйгон. — И, боюсь, не нашёл ни одного, — добавил Нидхар. Алисента подошла ближе. На ней было зелёное платье, расшитое золотыми листьями, но сейчас она выглядела не королевой, вокруг которой выстраивались придворные союзы, а матерью, обнаружившей своих детей именно там, где ожидала увидеть их меньше всего. — Вы могли позвать слугу. — Против рыцарей это могло бы помочь. Здесь я не был уверен, что подкрепление не перейдёт на сторону противника. Её улыбка стала заметнее. — Они причинили вам вред? — Принцесса Хелейна установила, что мои волосы достаточно мягкие. Принц Эйгон почти добился признания в нескольких убийствах, а принц Эймонд потребовал оружие. Я отделался легче, чем мог. — Я не потребовал, — серьёзно возразил Эймонд. — Я спросил. — Прошу прощения. Самый учтивый из нападавших действительно соблюдал правила переговоров. Алисента коснулась плеча старшего сына. — Возвращайтесь к столу. Там подали сладкие груши, но если вы заставите няню искать вас ещё раз, они достанутся кому-нибудь другому. Угроза оказалась действеннее королевского приказа. Эйгон первым направился к столам. Хелейна отпустила локон Нидхара, попрощалась с ним неожиданно серьёзным кивком и пошла следом. Эймонд задержался. — Я спрошу снова, когда научусь. — Я запомню. Мальчик наконец ушёл. Нидхар проводил детей взглядом и только после этого отступил от колонны. — Благодарю вас, ваше величество. — Вы говорите так, словно я сняла осаду. — Не всякая осада ведётся с применением лестниц и таранов. Некоторые противники просто задают вопросы, пока крепость не откроет ворота сама. — Странно слышать это от человека, который весь вечер отвечает на вопросы половины двора. — Взрослые обычно спрашивают не то, что хотят узнать. Это оставляет пространство для манёвра. Ваши дети лишены подобной любезности. Алисента посмотрела вслед им. Настороженность не исчезла полностью. Она знала легенду о его глазах, знала о расправах на дороге и видела его на поле. Однако дети подошли к нему сами, и вместо раздражения или показной снисходительности она обнаружила в нём растерянность, которую едва ли кто-то мог разыграть столь убедительно. — Они не испугались вас, — сказала она. — Дети часто не знают, чего полагается бояться. — Вы считаете это недостатком? — Нет. Осторожности можно научить. Способность доверять миру восстановить гораздо труднее, если однажды её отнять. Алисента подняла на него глаза. Ответ оказался серьёзнее, чем она ожидала. — Вы говорите как человек, который видел, как её отнимают. — Я говорю как человек, который долгое время жил среди людей, забывших, что она когда-либо существовала. Между ними на несколько мгновений повисла тишина. Не неловкая, но достаточно долгая, чтобы оба поняли: ещё один вопрос уведёт разговор туда, куда Нидхар сегодня не собирался никого впускать. Он первым смягчил выражение лица. — Теперь я понимаю, отчего они подошли ко мне без страха. — Оттого, что им запрещено уходить от нянь, но они этого не слушают? — Оттого, что рядом с вами они привыкли считать мир местом, которое сначала можно исследовать и лишь потом опасаться. Это редкий дар, ваше величество. Корона способна дать детям охрану, стены и сотню вооружённых людей, но только мать может подарить им уверенность, что за её спиной ничего не случится. Комплимент не касался ни её красоты, ни платья, ни положения при короле. В нём не было попытки выяснить её отношение к Рейнире, Кристону или Стронгам. Он не просил расположения и не напоминал о власти. Именно поэтому Алисента не нашла в нём скрытого крючка. — Вы умеете говорить то, что женщина хочет услышать, — произнесла она, однако в голосе не было упрёка. — Это было бы значительно проще, если бы женщины заранее сообщали, что именно хотят услышать. — Тогда комплименты потеряли бы всякую ценность. — Напротив. Мужчины наконец получили бы возможность произносить их правильно. Она тихо рассмеялась. — Мне говорили, что вы опасны. — За сегодняшний вечер я уже несколько раз слышал это как предупреждение и дважды как приглашение. Начинаю путаться, какой смысл вкладывают люди. — Возможно, каждый видит тот, который ему удобен. — А какой видите вы? Алисента взглянула на него внимательнее. Вопрос был задан галантно, почти легко, но ответить на него столь же легко не получалось. — Пока я вижу человека, которого мои дети прижали к колонне. — Милосердный приговор. — Не рассчитывайте, что он окончательный. — При дворе окончательные приговоры вообще, кажется, встречаются редко. Она слегка склонила голову, признавая ответ. — Наслаждайтесь вечером, сир Нидхар. И постарайтесь не рассказывать Эйгону слишком много о людях, разрубленных вместе со щитами. Он потом потребует такой же меч. — Я расскажу, что для этого необходимо каждый день есть овощи и беспрекословно слушаться мать. — Тогда впервые ваши рассказы принесут королевству пользу. Они расстались с обоюдным поклоном. Алисента вернулась к детям, а Нидхар некоторое время наблюдал за ней. Она немедленно поправила ворот Аэмонда, забрала у Хелейны кубок, в который та собиралась опустить засахаренную грушу, и одним взглядом заставила Эйгона сесть на место. В её движениях не было ничего торжественного, но комплимент оказался точнее, чем Нидхар предполагал: возле неё дети действительно не оглядывались. Музыка изменилась ближе к середине ночи. Быстрые застольные песни уступили место танцевальной мелодии. Сначала зазвучали арфы, затем к ним присоединились флейты и невысокий ритм барабана. Слуги отодвинули несколько столов, освобождая пространство в центре зала. Молодые рыцари оживились, женщины принялись поправлять рукава и украшения, пожилые лорды поспешили отступить к стенам, чтобы сохранить достоинство и получить возможность осуждать движения остальных. Первые пары вышли на свободное место. Поклоны, три шага навстречу, разворот, касание рук, расхождение. Зал наполнился движением ткани, бликами драгоценностей и смехом тех, кто сбивался с ритма. Вино уже успело ослабить осторожность, но ещё не отняло у большинства способность держаться на ногах. Интриги временно уступили место телам: люди, весь вечер разделённые титулами и столами, теперь сходились на расстояние вытянутой руки. Нидхар стоял у колонны с новым кубком, когда перед ним вновь появилась Лейна. На её щеках лежал лёгкий румянец, а в глазах сверкало веселье человека, выпившего ровно столько, чтобы мир сделался ярче, но не успел потерять очертания. Несколько серебряных завитков выбились вперёд и лежали на синем бархате платья. Одной рукой она придерживала юбку, другой протянула ему ладонь. — Вы танцуете? Нидхар посмотрел на её руку, затем на танцующих. — В настоящий момент — нет. — Я вижу. Поэтому и спрашиваю, умеете ли. — Когда-то умел. — Значит, сейчас выясним, что осталось. — Ваше доверие к незнакомым мужчинам начинает тревожить. — Вы уже достаточно известны, чтобы перестать считаться незнакомцем. О вас говорят у каждого стола. — Это не делает меня надёжнее. — Но делает интереснее. Нидхар не принял протянутую руку. — Леди Лейна, вы уже оказали мне честь беседой. Не уверен, что следует злоупотреблять терпением вашей семьи. Она быстро оглянулась. Корлис разговаривал с двумя лордами у возвышения, однако Рейнис сидела так, что видела и дочь, и Нидхара. Взгляд её не выражал запрета, но едва ли упускал хотя бы одно движение. — Моя семья переживёт один танец. — Я не беспокоюсь за вашу семью. Я беспокоюсь за себя. — Вы только сегодня бросали людей на землю в доспехах. — Никто из них не был дочерью Морского Змея. — Трусите? — Безусловно. Разумный человек умеет различать опасности. Лейна улыбнулась и не убрала ладонь. — Я не уйду, пока вы не согласитесь. Если мы простоим здесь достаточно долго, на нас начнут смотреть чаще, чем если бы мы танцевали. Он посмотрел вокруг. Она была права. Уже несколько женщин следили за ними с плохо скрытым любопытством, Лейнор открыто ухмылялся из-за плеча своего собеседника, а сир Аррон поднял кубок, беззвучно поздравляя Нидхара с поражением. — Вы прибегаете к осаде, — сказал он. — И ворота уже скрипят. — Надеюсь, вы не всегда ведёте переговоры таким образом. — Только когда вижу, что противник хочет согласиться, но слишком горд, чтобы облегчить мне победу. Нидхар поставил кубок и вложил пальцы в её ладонь. — Ведите, миледи. Пока ваш отец не решил, что я похищаю вас посреди его собственного пира. — Если позволите мне вести, он решит ещё хуже. Она вывела его в круг. Первые шаги Нидхар наблюдал у других. Танец не был ему знаком, однако построение оказалось простым: две линии сходились, пары обменивались поклонами, двигались навстречу, расходились и вновь соединялись при смене мелодии. Он уловил счёт раньше, чем Лейна успела объяснить. — Три шага, затем поворот вправо, — сказала она. — После этого вы берёте меня за руку. — Какое облегчение. Я опасался, что придётся кого-нибудь обезоружить. — Это только второй круг. Они поклонились. Лейна двинулась вперёд, и он ответил. Первые движения Нидхара были безукоризненными, но чрезмерно точными. Он выдерживал расстояние, попадал в каждый такт и поворачивался именно настолько, насколько требовала фигура. Так двигался человек, исполнявший приказ, а не участвовавший в веселье. Лейна заметила это почти сразу. — Вы считаете шаги. — Это помогает не наступать вам на ноги. — Вы не наступите. — Смелое утверждение для женщины, знакомой со мной меньше часа. — Я видела, как вы двигаетесь с мечом. Если сумеете попасть клинком в щель между пластинами, сумеете не попасть сапогом в мою туфлю. — В бою противник обычно не меняет направление лишь потому, что услышал другую ноту. — Значит, танец сложнее. — Не сообщайте рыцарям. Они могут почувствовать себя оскорблёнными. Они разошлись, затем вновь встретились. Лейна нарочно ускорила поворот, проверяя, последует ли он. Нидхар не только последовал, но и перехватил её ладонь прежде, чем она успела полностью развернуться, мягко возвращая в нужную фигуру. — Вы солгали, — сказала она. — В чём именно? — Вы умеете танцевать. — Я сказал, что умел когда-то. — Такое не забывается. На одно мгновение перед ним возник другой зал. Золотой свет, струящийся сквозь высокие окна Лейнделла; матушка, поправляющая его воротник; сестра, смеющаяся над тем, что он слишком серьёзно исполняет простой танец. Последний вечер перед известием о походе, когда ещё никто из них не знал, что двери дома закроются за ним навсегда. Воспоминание исчезло вместе со сменой музыки. — Всё забывается, — ответил Нидхар. — Иногда телу требуется больше времени, чем разуму. Лейна посмотрела на него пристальнее, но не стала спрашивать. Вместо этого качнулась ближе при следующем повороте. От неё пахло вином, цветочным маслом и едва уловимым дымом — возможно, от свечей, а возможно, запах настолько прочно въелся в одежду всадницы Вхагар, что уже не исчезал после купания. — Вы танцуете так, словно ожидаете нападения. — В этом зале находится слишком много людей с оружием и слишком много людей с вином. Было бы беспечно исключать такую возможность. — Вы всё время смотрите на двери. — Привычка. — А если посмотреть на меня? Он перевёл взгляд на её лицо. — Тогда я перестану видеть двери. — В этом и состоит замысел. Лейна улыбалась, но за лёгкостью в её голосе скрывалось испытание. Она проверяла не его умение двигаться. Её интересовало, способен ли он хотя бы ненадолго отказаться от контроля, перестать следить за каждым выходом и позволить окружающему миру приблизиться. — Коварная тактика, — произнёс Нидхар. — Она действует? — Я пока распознаю её достаточно рано. — Значит, следует попробовать иначе. Во время следующего сближения Лейна задержалась ближе, чем требовал танец. Её внимание снова переместилось к его глазам. В движении, при колеблющемся свете свечей, огненная радужка казалась почти живой, а золотой зрачок сужался и расширялся при каждом повороте головы. — Они действительно светятся? — спросила она тише. — Только когда им хочется привлечь совершенно нежелательное внимание. — Сейчас хочется? — Судя по вашему поведению — да. Она приблизила лицо ещё немного, явно намереваясь рассмотреть тонкие тёмные круги внутри огненной радужки. Нидхар заметил движение раньше, чем оно стало очевидным окружающим. Не оттолкнул её и не отстранился резко. Вместо этого шагнул в сторону, повёл её за поднятую руку и превратил опасное сближение в широкий поворот. Синие юбки Лейны раскрылись вокруг ног, серебряные волосы взметнулись, а когда она вновь оказалась перед ним, между ними уже лежало безупречно учтивое расстояние. Лейна прищурилась. — Вы сбежали. — Я перенаправил наступление. — От безоружной женщины. — В присутствии её матери. Она быстро взглянула на Рейнис. Та по-прежнему наблюдала. Когда глаза Нидхара на мгновение встретились с её глазами, Рейнис почти незаметно кивнула. Не в знак расположения — до него было далеко. Это было сдержанное признание того, что он увидел границу и не позволил дочери, слегка разгорячённой вином и любопытством, публично её пересечь. — Моя мать вас напугала, — с удовлетворением сказала Лейна. — Леди Рейнис выглядит как человек, который не повышает голоса, потому что все необходимые угрозы способен исполнить молча. Я уважаю подобные качества. — Она вам понравилась. — Я не настолько пьян, чтобы обсуждать с вами вашу мать. — Значит, сир Аррон плохо выполняет обещание. — Он пытался. Я оказался упрямее вина. Музыка ускорилась. Пары разошлись по более широкому кругу, и Лейна потянула его за собой. Теперь она не объясняла движений, намеренно меняла длину шага и иногда поворачивалась раньше положенного, пытаясь поймать его на ошибке. Нидхар отвечал без видимого усилия. Вскоре он перестал считать такты и начал следовать за ритмом. Движения утратили прежнюю мёртвую точность, стали свободнее, хотя контроль никуда не исчез. — Вот теперь вы танцуете, — объявила Лейна. — Я и прежде танцевал. — Нет. Прежде вы выполняли военное поручение, в котором противником случайно оказалась музыка. — Музыка пока держится достойно. — А вы наконец перестали смотреть на двери. Он понял, что она права, и едва заметно нахмурился. — Не радуйтесь слишком рано. — Уже поздно. Они снова сошлись. Лейна подняла подбородок и спросила: — В вашей земле были драконы? Вопрос был задан почти небрежно, но он чувствовал, насколько ответ важен для неё. — Были существа, которых называли драконами. — Но вы произнесли это так, будто не согласны с названием. — Люди часто дают одинаковые имена разным чудовищам, если те достаточно велики, чтобы их съесть. — Вхагар вам бы понравилась. — Вы говорите о ней так, словно знакомите меня с особенно сварливой родственницей. — Она старше любой моей родственницы и значительно сварливее. Но если вы ей не понравитесь, то хотя бы узнаете об этом сразу. — Утешает. — Вы боитесь драконов? — Тех, которых ещё не видел, бояться неудобно. Воображение тратит слишком много сил на подробности и всё равно ошибается. — Я могу показать её вам. В предложении не было кокетства. Лицо Лейны просветлело при одной мысли о Вхагар. В этот момент она выглядела не дочерью могущественного дома, не женщиной, уже обещанной далёкому браавосийцу, и не драгоценной фигурой в чужих брачных расчётах. Она была всадницей, говорившей о единственном существе, рядом с которым чувствовала себя совершенно свободной. — Однажды, — ответил Нидхар. — Вы говорите это, чтобы отвязаться? — Я говорю это, потому что не привык давать обещания, которые не могу исполнить сразу. — Значит, вы согласны. — Я оставил себе достойный путь к отступлению. — Нет. Вы оставили мне достаточно надежды, чтобы я не позволила вам забыть. Он посмотрел на неё и впервые за вечер рассмеялся без заранее выбранной интонации. Смех вышел негромким, почти удивлённым, словно сам Нидхар не ожидал услышать его. Лейна заметила это и победно улыбнулась, но, к её чести, не стала произносить ничего вслух. Следующая фигура потребовала от них разойтись. На несколько мгновений между ними прошли другие пары. Лейнор, танцевавший с молодой женщиной из коронных земель, успел показать сестре преувеличенно одобрительный жест. Лейна ответила ему взглядом, обещавшим позднейшее наказание. Возле возвышения Корлис уже не слушал собеседника и следил за дочерью. Рейнис сидела рядом, внешне спокойная. Алисента находилась возле детей, а Рейнира наблюдала за танцем из-за кубка с выражением, в котором любопытство смешивалось с размышлением. Нидхар снова встретился с Лейной в центре круга. — Ваш брат радуется, — сказал он. — Лейнор радуется всякий раз, когда кому-то другому грозят неприятности. — Полезное качество для будущего супруга. — Не произносите это возле Рейниры. — Я дорожу жизнью. — Вы уже несколько раз это утверждали, но ваши поступки не всегда служат доказательством. — Сегодня я пришёл на пир без шлема, позволил вашим племянникам осадить себя возле колонны и согласился танцевать с вами под взглядом леди Рейнис. По-моему, моя осторожность не вызывает сомнений. — Наоборот. Это похоже на медленное самоубийство. — Медленные способы обычно оставляют возможность передумать. Музыка подошла к завершению. Последние движения стали размереннее: поворот, сближение, ладонь на ладони, общий поклон. Лейна уже не пыталась нарушить расстояние. Она остановилась напротив него, слегка запыхавшаяся, с раскрасневшимся лицом и живым блеском в глазах. — Вы улыбаетесь так, словно всякая улыбка стоит вам денег, — сказала она. — Меня учили не раздавать дорогие вещи бесплатно. — И сколько стоила последняя? — Один танец. — Значит, я ещё дёшево отделалась. — Не спешите. Вечер не закончен. Они поклонились друг другу. Аплодисменты, предназначенные музыкантам, прокатились по залу и смешались с голосами. Новые пары уже собирались занять круг. Лейна не сразу отпустила его руку. — На самой свадьбе танцы будут дольше. — Мне об этом рассказывали. — Тогда постарайтесь не забыть всё снова до следующего вечера. — Насколько мне известно, на саму свадьбу меня ещё не приглашали. Она удивлённо подняла брови. — После того как вы два дня развлекали половину двора? — Возможно, король справедливо опасается, что на третий день у меня закончатся способы делать это без смертей. — Отец говорит, что король любит редкости. — Остаётся выяснить, сочтёт ли он меня редкостью или неприятностью. Лейна посмотрела поверх его плеча. Её улыбка изменилась. Нидхар проследил за её взглядом. У возвышения разговоры ненадолго стихли. Визерис больше не слушал морских лордов и не рассматривал свитки, которые продолжал держать один из советников. Король смотрел прямо на Нидхара. Рядом стоял Лионель Стронг, а чуть поодаль — Рейнира и Алисента. Белый плащ отделился от стены и направился через зал к ним. Лейна наконец выпустила руку Нидхара. — Полагаю, сейчас мы узнаем, кем именно вас сочли. Рыцарь Королевской гвардии остановился у края танцевального круга, дождался, пока Нидхар повернётся к нему, и почтительно склонил голову. — Сир Нидхар. Его величество желает говорить с вами.