Всегда ли космос был зелёным?

Зелёный. Сплошной зелёный цвет. Сама надежда. Шинсо смотрит на него — Мидорию Изуку. Тот что-то тихо бормочет, внимательно рассматривая зажатое в шрамированных, чуть кривых, но таких аккуратных пальцах оружие захвата. Глядит этими своими невыносимо глубокими глазами, которые точно весь мир и вселенную в себе таят, что Хитоши оторваться не может. Кажется, стоит только глаз отвести, и Мидория подобно миражу растворится. Это стало бы погибелью для него. Но Изуку не раз доказывал обратно. Доказывал, что на деле он реален, не галлюцинация и не несбыточная мечта, что всё ещё кажется невероятным. Касался своими шершавыми руками его, вызывая микро сердечные приступы, направлял его раздражение и отчаяние в правильное русло, обнимал, когда нужно было утешение от горечи реальности. Осознаёт ли он, какую власть имеет над ним? Осознаёт ли он, что пожелай он хоть, чтобы Шинсо ради него погиб, он без колебаний бы это сделал? Вряд ли. Слишком чист, слишком наивен и до боли добродушен, чтобы понимать это. И Шинсо всё никак понять не может — каким образом можно не замечать эти слепящие звёзды в глазах напротив, каким образом можно издеватся над тем, кто любит всех и вся, над тем, чья единственная мечта — спасение других. Он шрамы видел— ожоги, похожие на те самые звёзды в его глазах. Сразу понял, чьих рук это дело и мир готов был встретить новое утро с новости о том, что ученик с общеоброзовательного курса убил ученика-героя, но Изуку его остановил. Слишком уж необъятна его любовь и от этой необъятности сердце болезнено щемит. Сколько бы раз мир не пытался растоптать Мидорию Изуку, тот вставал и выражал миру ещё большую любовь, с каждым разом любил мир ещё сильнее — почему он настолько чист? Факт таков, что Изуку так легко любит, тогда почему же мир так ненавидел его за эту любовь? Шинсо не мог сделать больше — не тогда, когда сам Изуку сказал остановиться. Ему оставалось лишь тихо проклинать Бакуго Кацуки и с разрешения этого комка доброты втирать ему в шрамы успокаивающую мазь. Молчали они тогда — обоим неловко было, но Хитоши знает, что по разным причинам. Он любит Изуку. Он любит его такой любовью, что хочется уничтожить проклятый мир, который пытался его погубить, хочется укутать в одеяло, прижать к сердцу, и дать понять, что бьётся оно лишь для него одного. И Хитоши продолжал удивляться тому, насколько же силён Изуку. После всего этого Изуку продолжал подниматься, вставать и идти вперёд и шокирующе было то, что вспышки, породившие звёзды на его теле, не погасили звёзды в этих бездонно-зелёных глазах. Шинсо думает о том, всегда ли космос был таким невооброзимо-зелёным. Мидория тоже молчал, а причина иная, что вовсе не расстраивает Хитоши — он поверить не может, что Изуку доверился ему. Что осмелился показать следы его упрямости и стремления к мечте. Шинсо не ждёт любви к себе от Изуку — в конце концов Изуку любит всё и всех, Шинсо не ждёт, что отличится какой-то другой любовью от него, но такое доверие почти убивает его. Он представить не может, что достоин этого. Но Изуку раскрыл эту тайну ему, не Урараке, Ииде или Тодороки, а ему, и это по-настоящему больно, потому что даёт совершенно невозможную надежду на то, что эти абсолютно чуждые для него из прошлого, но такие тёплые и дорогие для нынешнего чувства, могут быть взаимны. — Хитоши? Ты отвлёкся, — доносится до него сквозь пелену мечтаний очаровательный голос Изуку. — Прости, — он моргает, сосредотачиваясь на улыбке на лице напротив, — просто задумался. — Ты в последнее время особенно забывчивый, знаешь? Шинсо кивает, с нежной, искренней улыбкой на губах. Конечно он забывчивый — каким образом он может не быть таким, когда имеет возможность каждый день общаться, взаимодействовать, когда может дружить с тем, кому посвятил свою жизнь? Это его секрет, сокровенная тайна, которую он в могилу унесёт. Он готовился к смерти, он готовился к самоубийству после спортивного фестиваля, который стал последней каплей в его и так расшатанной нервной системе. Но именно тогда он встретил это человеческое проявление любви и заботы, и понял, что влип по самую голову, но он не прочь даже утонуть, утонуть в этой всепоглощающей, абсолютной любви к этому зелёному чуду. Изуку стал для него выходом, смыслом и надеждой, Изуку стал ткм, ради кого стоит жить. Первый и единственный. И ведь сам Изуку понятия об этом не имеет. Не представляет, насколько огромное значение имели те слова сказанные сразу после фестивался, не представляет, что вытащил его из пропасти отчаяния. ___ — Шинсо-кун? — он слышит голос и поднимает голову, глядя в зелёные глаза напротив, узнавая Мидорию Изуку. Ярость и чувство безясходности с новой силой бьют по нему. — Слушаю тебя, о великий герой, — тянет он, опуская голову обратно на стол, не желая иметь дело с очередным геройским отпрыском. У него и так проблем по горло. — О, эм, тогда, я присяду? Восприняв молчание как согласие, Мидория садится напротив него. У Шинсо скоро начнётся мигрень. Сначала тот с хвостом, теперь второй… — Я хотел погорить с тобой о твоих… словах, которые ты, эм, сказал во время нашего сражения. Шинсо руки сжимает в раздражении и поднимает голову. — Что ты хочешь сказать? Что я был груб? Неправ? Ох, ну уж извините, блять. Мидория выглядит довольно неловко, на что Хитоши только глаза закатывает, переводя взгляд на другую, полупустую часть столовой. — Нет, не об этом, просто… я правда не хочу, чтобы ты думал, что я выосокомерен или нечто подобное, просто… — Просто понимаешь, я… я правда не хотел создать впечатление нарциссичного человека, и ты сам видел, как я ломаю кости и… просто… — Я хочу сказать, Шинсо-кун, эта причуда, она не всегда была у меня. Фиолетовый взгляд Шинсо впивается в глаза Мидории. — Да что ты говоришь? — Большую часть своей жизни я был беспричудным. Слова Мидории доходят до него не сразу, но когда он полностью осознаёт их значение, он смотрит на Мидорию в ужасе. — Что? Беспрчиудные дети подверглись не то что издевательствам, а натуральным пыткам и ему просто больно представить, какого это. — Да, эм… сложно об этом говорить, но я, э-э-э, поздно развил своб причуду. — Насколько поздно? — Хитоши склоняет голову в бок, стуча по столу в определённом ритме. — …Примерно в пятнадцать? — Какого… — Шинсо откидывается чуть назад, в неверии глядя на него, — Что за херня? — Да, но я пришёл поговорить не о своей беспричудности, — Мидория качает головой и Шинсо решает всё же прислушаться, — Шинсо-кун, у тебя невероятная причуда. Чего бы Хитоши не ожидал услышать, это было точно не это. Средце чделало противный кульбит в груди и он съёжился от потрясения. — …Что ты несёшь. — Я говорю правду! — воскликнул Мидория, и от этого упрямого и полного решимости взгляд, Хитоши даже растерялся, — Это чудесная прмчуда, Шинсо-кун, она идеально подходит для геройской деястельности, особенно подпольной, ты можешь разрешать ситуацию с заложниками просто задав вопрос, можешь выудить из преступников любые ответы и работать особенно искусно, если будешь иметь изменяющее голос снаряжение! Это потрясающая прмчуда, и мне лчен,ь очень жаль, что тебе пришлось пережить издевательства из-за стереотипности мышления нынешних детей. Я просто хочу, чтобы ты знал — причуда не делает человека. И ты ни в коем лучае не злодей, даже думать об этом не смей! Мидория пытался отдышаться после своей полной праведного гнева тирадыч не обращая ни малецшего внимания на абсолютно ошаршенное выражение лица Шинсо. — О, Ками! Прост-прости-прости-прости, я не должен был вмешиваться не в своё дело, мне так жаль! Всё, мне… мне нужно идти, пока! И он выбежал из столовой не оглядываясь, пока Шинсо переживал экзистенциальный кризис. ___ Справедливости ради, Изуку не знает ничего о том, какое воздействие оказывает на своё окружение. Шинсо и не собирается рассказывать ему об этом. Хитоши нравится наблюдать за некоторой наивностью Изуку, нравится видеть счастье и радость, неловкость, нравится его просто видеть и знать, что его видят в ответ. Хитоши любит Изуку самой всепоглощающей любовью.