Дорога Хора: Пески и Скорпионы.

«Яхве, бог народа пастухов и рабов, изошедших из земли Гесем, где мы поселили их в знак радушия, ниспослал на земли Пяти Городов дождь из огня, серы и соли в отмеску за то, что мужи оружием отогнали изошедший народ, не пустив их в земли Ханаана.

И пали мужи Пяти Городов, и несли опустошение народы, названные шасу и хибиру, во главе которых стоял некто Ишу, забрали город Иерихон и истребили народ его. Тогда мы дозволили царям Ханаана воззвать о помощи к народам, что бороздили Великую Зелень и явились Пелшет, сверкая бронзой на телах. Отразили они народы, что поклонялись Яхве и заставили уйти в места, их богом обращенные в пепел.

С той поры была возведена стена, что отделила земли Яхве от иных земель.»

Сарта из Уасет. «Записи Уасетского писца о Гесем и племенах вокруг».

— Большая война грядет. Угарит, говорят, Хатти присягнул. - Озареное светом костра лицо Насора, алебастрово-черное, обрамленное выкрашенными в тусклый пурпур волосами, заплетенными на манер жителей Та-Кемет, было похоже на лицо царя древности. Этот муж водил караваны из Либу в Хатти и обратно уже четыре десятка разливов великой реки Хапи и был, по мнению его друзей и знакомых, хорошо осведомлен о царствах и их отношениях друг с другом. Нередко он выступал посланником между городами-государствами Ханаана и выступал судьей в их спорах. Сам он говорил, что мог бы стать царем в своей земле, будь он более ленив и менее страстен. Ох, и вольнодумцем был этот Насор по мнению многих своих друзей, с которыми разделял долгий путь от страны Либу до стен Хаттусы! Много и крепко говорил о ленности царей и возвеличивал простой народ. Неодобрял войны, но считал обман в торговле обычном делом. Он привлекал к себе, что огонь, даром что огонь обжигает: не каждому приятно слышать о царях крепкие слова. Хулить царя часто значило прогневать богов, а боги скоры на расправу. — С чего бы войне начинаться? Наш фараон сподвижник дел Хатти, а Угарит - продажная девица: сегодня она пляшет перед одним, а завтра, за выгоду, ложится перед другим, ноги раскинув! - Рассмеялся Хуп, из Верхнего Та-Кеми, разодетый в золото, нефрит и добротную ткань. — Мернептах стар. А сын его - горяч и глуп. Для него война - слава, а мир - не его стезя. Даже его мудрая жена не удержит его на месте. Он грезит славой Рамзеса-Сетозиса и хочет повторить его победы. — Идти по стопам полубога - безумие. - Ответил Тахат, ещё один из страны Та-Кеми, однако его одежда не выдавала его происхождение из какой части страны он или города. — А Сет не безумен. Давно ты бывал при дворе Владыки Начала и Конца Хапи, а, Насор? Давно шагал по улицам Мехат-та-уи или Уасет? Твоим сердцем владеет Ханаан, а от дел Та-Кеми ты давно отошел, если вообще понимал их когда-то. Потому ты и обеспокоен Угаритом и его решением. Пусть сердце Дороги Хора и бьется в Ханаане, пусть Угарит и является головой, которая вертится то в одну, то в другую сторону, но Та-Кеми обеспокоено лишь стойкостью ног, что держат все остальное. Тахат не нравился ни Насору, ни его друзьям. Он был оппонентом в беседах и речь его была подобна серпу: там, где Насор взращивал ростки беспокойства, чтобы потом пожать урожай на распущенных слухах, Тахат срезал их, не давая подставить листву солнцу. Он вредил делу торговли Насора, где ложь и клевета были таким же оружием, как хопеш в руках воина или дротик в руке охотника - необходимой частью. Но сделать зло этому человеку Насор не мог - уж больно много зависело от Тахата в пути ибо сей муж был назначен ответственным держателем папируса с договором на проход по мрачным землям, где смерть дышала в затылок. — Неважно, что говорят во дворцах Та-Кеми и на улицах его городов, Тахат! Важно, что говорят в городах Ханаана, Хати, Либу. Та-Кеми всегда вслушивается в голоса за окном, а не в своем доме. — Ещё скажи, что Та-Кеми есть дело до того, что думают ванакты явану, живущие за Великой Зеленью, о том, что подают фараону на стол. — Как Та-Кеми может считаться великой, если, по твоим словам, её правителям нет дела до того, что о ней говорят. — Величие в том, что когда фараон открывает рот, то все остальные молчат. Тишина опустилась на лагерь и был слышен лишь треск хвороста и дерева, подбрасываемого в костры слугами. Однако тишина не продлилась долго - звук осей колесниц было не спутать ни с чем и все люди поднялись со своих мест, демонстративно хватаясь за оружие. Ослы и верблюды обеспокоенно подняли головы. Грозные, тяжелые колесницы, запряженные двойками могучих лошадей замерли на границе света костров и воины, закованные в бронзу, с шлемами, украшенными кругом из перьев или ворса, потрясая копьями, сошли на песок. Суровые взгляды возниц, оставшихся на колесницах, смотрели на торговцев с безразличием - отдай им кто приказ, и они бы переехали эту толпу, вдавив тела в песок, переломав кости и оставив их гнить здесь. Воины, высокие и загорелые, напоминающие выправкой ушебти, сошедших с постаментов, остановились в трех шагах от торговцев. — Мое имя Алат. Я из Ашкелона и я прислан сопровождать вас в подтверждение платы людей фараона за защиту путников и торговцев. - Признес один из воинов, выступив вперед. Пелесет были примечательным народом: они получили во владение Пять Городов, лежащих на юге Ханаана, на самой границе с землей Та-Кеми Гесем, за защиту от огромной волны людей, одержимо преданных одному лишь Яхве. Иступленные фанатики, эти люди, вобравшие в себя народы Хибиру и Шасу, истребляли всех на своем пути, руководствуясь предначертанным их богом правом владеть Ханааном. Их разгромили у павших стен Иерихона, откинув в серные пустоши, в земли Пяти Городов, что располагались юго-восточнее Зеленого Моря, разрушенных огнем и серой, посланных Яхве за отчаянное сопротивление жителей его последователям. Там они до сих пор множатся и, одержимые гневом, рвутся в Ханаан, пересекая выстроенную против них стену. На плечах Пелесет лежит долг сражаться с ними и защищать Дорогу Хора в самом её начале. Они считались хорошими воинами и ремесленниками, хранившими тайну работы со странным твердым металлом. Посланники их были в почете в Та-Кеми и Хатти и даже воинственный Ашшур и Миттани признавали в них грозных воителей, позволяя есть пшеничную лепешку с мясом и пивом за столом царя во время праздников. — Наш путь будет лежать в двенадцати шемах от побережья. Ступайте среди колесниц и не покидайте их строя. Ныне много тварей бродят по пескам, алча крови. Люди вздрогнули. Пусть все народы живут бок о бок с существами, что были порождены Богами, со времен когда пашня не знала плуга, а бык ярма, есть нечто, что внушает им животный ужас. Там, за стеной, есть племена, отвергнувшие даже Яхве и обратившие себя на службу силам столь темным и древним, что нет среди них более людей. Лишь дикая злоба и ненависть, жажда и желание, облаченное в плоть и жаждущее выплеснуть все это на тех, кто не отмечен метками этих сил. Они разоряют поселения и истребляют людей, выгрызая им внутренности и питаясь ими, отравляют колодцы и каналы и насылают мор. — Почему не через ваши земли? - Спросил Насор, выступая вперед, — Мы гости, а гости... Алат поднял руку, остановив речь. — Вы не гости, а странники. Странники берут и уносят. Сердца ваши ветрены, а сердца переменчивы и если клятву даете вы, то храните её ровно столько, сколько надо сделать шагов, чтобы уши тех, кому вы её принесли, не слышали вашего голоса. — Не спорь с ними, Насор. Пелесет привечают лишь тех, за кого поручились цари. - Одернул либу Тахат, — Довольствуйся тем, что они дают нам колесницы. Насор нехотя отступил и умерил пыл своей речи, сдержанно поблагодарив Алата за ответы и воинов. Его не устраивала потеря выгоды от пути через пустыню, мимо богатых ремесленных городов Пелесета. Каждый раз его путь лежал вдали от их шума, звона монет и тайн, которые люди, пришедшие с севера Великой Зелени, оберегали с рвением не меньшим, чем землю, дарованную им. Действительно, Пелесет торговали лишь с торговцами номов Та-Кеми, имевших разрешение фараона да с Хатти и Сидоном. Даже предприимчивые жители Вилусы едва ли могли торговать с городами Пелесет без приглашения от них самих. Закрытость общества, по слухам, была частью их древней традиции полагаться на самих себя и жажды сохраниться, как народ даже несмотря на невзгоды, изгнавшие их из родного дома. Когда Солнце лучами рассекло тьму ночи, заставив звезды укрыться за пеленой рассветных сумерек, медленно сменявшихся голубым одеялом небесных вод, где редкие острова облаков рассеивались ветрами, торговцы двинулись в путь, окруженные со всех сторон колесницами. Шлемоблещущие воины на них напряженно всматривались в пустыню. Наконечники бронзовых дротиков сверкали, алча крови, как и листообразные лезвия тяжелых копий. Не было в воинах ни бахвальства, присущего тем, кого несут в битву кони, ни жажды битвы. Для них это было таким же трудом, как для ткача работа с льном или для пивовара просеивание ячменя. Они не говорили ни с торговцами, ни между собой, предпочитая обмен короткими жестами. То и дело одна или две колесница уходили вперед, скрываясь за горизонтом, объезжали широким кругом караван и возвращались назад, где соратники давали лошадям испить воды и отдохнуть, а воины мотали головой. Лишь когда солнце начало идти к закату, высланный вперед колесничий вернулся и что-то проговорил Алату. Воин остановил торговцев и колесницы окликом. — Дети Серкет впереди. Торговцы переглянулись. Дети Серкет представляли собой огромных скорпионов, живущих семейными группами, ревностно оберегающими места, где «дышит» жизнь посреди безмолвных песков - оазисы, источники, подгорные хранилища воды. Они были падальщиками, очищающими пустыню от тел тех несчастных, кто испустил дух из-за жажды, зноя или яда змей и малых скорпионов. Бросать им вызов было неразумно. — Нужно смочить бинты в воде, смешанной с лечебными мазями и приподнести их, как дар. - Подал голос Хуп, — В моих землях так привечают детей Серкет и выражают им благодарность за их труды. — Вот ещё, разбрасываться товаром! У нас есть воины, пусть набросятся на них и разобьют их панцири! - ответил Улоб, друг Насора, большой муж с брюхом, подобным бочке. — Мы защитники и не бьемся без причины. Дети Серкет подобны нам и битва эта будет в тягость как нашему сердцу. - Алат покачал головой, — Дары будут правильны. — Жизнь важнее товара, Улоб. Нам дано право выбирать и чем благоразумнее наш выбор - тем легче сердце, когда предстанем мы на суде богов. — Я не дам даров. - Замотал головой Улоб, — Я или пройду так, или сражусь с ними! Не единожды я повергал зверей и отпрысков богов в Либу и Ханаане! Улоб и правда был мужем храбрым и повергал самых разных противников ударом своей палицы, обитой бронзой с заклепками из серебра. Его бахвальство поддержали несколько сподвижников, обнажая топоры и длинные мечи-кинжалы. Насор, однако, как и все остальные торговцы, подготовили дары - смоченные в мазях из редких трав куски льна, лежащие в грубых керамических мисках. Пелесет же подготовили отвар из трав, разлив его в чаши из большого кувшина и сошли с колесниц, беря коней за загривок, медленно шагая по горячему песку туда, откуда все громче стали доноситься треск и щелканье. Дети Серкет защищали несколько скал, в тени которых, по всей видимости, скопилась вода после сезона дождей. Великое подспорье странникам жаркой пустыни, о котором знали немногие. Хороший проводник часто вел караваны торговцев именно мимо подобных скал, зная, что рядом с ними всегда есть возможность наполнить меха чистой водой без споров и пролития крови, как это бывало у небольших оазисов. Алебастрово-черные панцири скорпионов блестели на солнце, могучие клешни щелкали, словно челюсти крокодила, а хвосты с огромными жалами раскачивались, словно это была булава в руке исполинского воина. Каждый из них был размером чуть больше осла, но сила их была в числе, яде и умении двигаться под песком, скрываясь от стрел и копий тех, кто бросался с ними мериться силой. Заприметив людей, они высыпали на камни, потрясая клешнями, раскачиваясь на сегментированных ногах. Их немигающие, где белесые, а где серые глаза смотрели на приближающихся без всяких эмоций. Лишь Хуп тихо объяснял всем, что значит тот или иной жест огромного сокрпиона. Дети Серкет не проявляли агрессии, но стоило людям подойти на расстояние ста локтей к скале, как один из скорпионов вынырнул из песка: то был огромный, размером с колесничую лошадь из земли Миттани, облаченный в красный с серым панцирь величественный отпрыск Богини, Дарующей Первый Вздох, чье пощелкивание жвалами напоминало речь. Люди начали оставлять перед ним дары. Более смелые и решительные клали вымоченную в мазях льяную ткань на его клешни. Когда последний из даров лег на песок, исполин протянул две клешни в сторону стоявшего ближе всех Хупу и капнул на него невесть откуда взявшейся водой. Каждый из поднесших дары удостоился подобной чести и им было разрешено ступать дальше без страха за свою жизнь. А вот Улоб и те, кто принял его сторону, не были допущены идти дальше: сам Улоб и двое самых смелых спутников его были разорваны могучими клешнями, попытавшись обрушить дубины на исполина, а остальные вынуждены были убраться прочь, дабы не пасть от гнева детей Серкет. Кровь и плоть павших стали их платой за глупость и самонадеянность. Те же, кто проявил благоразумие, пожертвовал малым, чтобы выказать уважение, прошел дальше и пусть путь их был труден, осененные не пресыхающим даже под палящим солнцем благословением Серкет, они не испытывали ни трудностей с водой, не кусали их ни змеи, ни скорпионы и даже раны, полученные в нескольких стычках с хибиру, заживали за одну ночь. На седьмой день пути они достигли границ города Дебира, считавшегося одними из врат в Ханаан, где распрощавшись со своими сопровождающими, совершили первый обмен товарами и слухами. Мир, хранимый древними Богами, продолжал жить.