Глотать не жуя

1996 г.

Всхлип – З-зачем ты пришел? Тяжело сглотнув, всё-таки выдавила из себя. Затем поёжилась от того, как жалко звучала, и затаила дыхание.  И вот они снова в этой точке: холодный ветер треплет ее волосы, а он – ее нервы. Поэтому она сидит вся в слезах и соплях, как глупая, наивная девочка, что пыталась исправить плохо парня, а он не исправился – только сердце разбил.  Хотя, почему как? Она ею и была. Гермиона постоянно твердила себе, напоминала, что ничего из их… ничего из них не выйдет. Что будущего у них нет. Что она может наслаждаться моментом, но не привязываться к нему. И всё равно привязалась – повелась на него. На его злую усмешку, надменный взгляд и, как ей казалось, искренность. Жестокую и уродливую, как выражение его лица на младших курсах за секунду до очередного оскорбления. И всё же он был с ней искренним, честным. По крайней мере, она так думала. Правда, эта искренность появлялась только тогда, когда они оставались наедине. Поэтому червячок сомнений постоянно шевелился в голове, прогрызал черепную коробку с вопросом: он искренен именно наедине с ней, или же в кругу друзей? – Потому что ты… плачешь? – прозвучало недовольно и удивлённо. Совсем несвойственная ему интонация. Он будто спрашивал себя:  Реально, что я тут забыл? – Разве тебе не плевать, когда я плачу? – Как видишь, нет, – хмыкнул, а потом тихо и недовольно добавил, – раз я здесь. – Раньше, насколько помню, было. – Раньше было. – И что же изменилось?  За спиной девушки раздался ироничный смешок. А затем её окутало тёмное, тяжёлое и очень тёплое покрывало. Словно это и было ответом на её вопрос.  Девушка замотала головой, как бы говоря:  Ну н-е-е-т, Малфой. Так не пойдет.  Не. в. этот. раз. Сейчас Гермиона нуждалась в словах. Она хотела услышать от него подтверждение… пока сама не понимала чего. Обычно требуют подтвердить слова действиями, а не наоборот. Но они ведь не обычные люди, даже волшебники они необычные… в каком-то смысле. Их случай тем более был далёк от того, чтобы называться обычным, нормальным. И всё-таки, им… ладно, ей, ей нужно поговорить, прийти к логической точке: либо они всё это как-то называют и продолжают пытаться что бы между ними ни было сохранить, либо расходятся и возвращаются к всему, что было до. Ну или пытаются. Если он не хотел или не мог - сейчас это не важно - говорить о своих чувствах. Называть их. Тогда конец. Она умывает руки. У неё уже не осталось сил терпеть его выходки, его вечные противоречия. Она безумно устала от всего этого. От его язвительных ухмылок, которые в очень, очень редкие моменты сменялись настоящей открытой улыбкой. От непоследовательности: вот он игнорирует её и одаривает своим холодным взглядом, сидя за столом со своей матушкой и будущей невестой, или уже невестой?.. а через несколько часов на заброшенном балкончике Астрономической башни укрывает её пледом в попытке... позаботиться? Даже звучит смешно.  Гермиона была уже на грани… и едва понимала на грани чего. На грани нервного срыва? Безумия?  Неужели все девушки рядом с ним натурально сходили с ума? И теперь я в числе этих сумасшедших? Эта мысль вызвала сначала страх, а затем неподдельный гнев. Она всегда больше всего на свете ценила ясный ум. Стремилась к этому, изо всех сил старалась быть воплощением этого качества. Да, побочным эффектом стало амплуа правильной и непогрешимой пай-девочки-отличницы. Но её всё устраивало.  Однако теперь… Теперь получалось, что Гермиона предала то, что было её главной, если не единственной, опорой на протяжении всей короткой жизни. Она лишилась своей главной ценности, ядра своей личности – трезвости ума и рациональности. Сейчас это осознание так больно ударило по ней и вместе с тем разозлило, придав сил, что получилось собраться и добавить в голос стали. Фишка, которую она позаимствовала у него. – Почему молчишь? – вышло неплохо, похоже. Даже не скажешь, что она уже второй час рыдала на морозе. Гермиона же не просто так считалась хорошей ученицей: даже у Слизерина нашла чему поучиться. – Ответить нечего? – прозвучало нервно – эмоции просочились в связки.  Обрадовалась раньше времени. – Ну получается, что так, – а вот голос Драко звучал абсолютно ровно. Было наивно полагать, что Гермионе по силе с ним тягаться в напускном равнодушии: у него была фора в двенадцать лет. Она же пыталась освоить и отточить этот навык всего за полгода. – Ответь на вопрос, – продолжала Гермиона. К её сожалению, прозвучало слишком требовательно, даже с нотками недавней истерики.  Только не это, не хватало разрыдаться в его присутствии, – пронеслось в голове.  Гермиона постаралась вернуть самообладание и отыскать холодный гнев, который она испытывала несколько секунд назад и который ей следовало испытывать, как уважающей себя ведьме. Но гнева не было – только ножевое между третьим и пятым ребром. Особенно болело при вдохе, который Грейнджер сейчас сделала с трудом, чтобы сохранить самообладание. – Что изменилось с тех пор, как тебе перестало быть плевать на мое состояние? – Да дохуя!  Вау. Что ж, давно не выводила Малыфоя на эмоции, успела забыть, как может быть приятно заставить его потерять самообладание.  – Блять, да всё изменилось. Всё, Грейнджер! Гермиона обернулась, чтобы поймать вспышку эмоций на его лице. Ведь он до сих пор так редко, по её мнению, показывал их, но не успела. Малфой вновь спрятался за маской равнодушия. Хотя такой всплеск определенно склонил чашу весов в ее сторону, поэтому она спокойно и даже с садистическим удовольствием протянула: – Что конкретно? Хочешь, чтобы я сказала за тебя?  Подняла взгляд и начала пристально всматриваться. Глаза в глаза. Заметив напрягшуюся линию плеч и слегка сведённые брови, Гермиона ухмыльнулась. До этой минуты она не могла себе представить, что когда-нибудь ей станет настолько приятно выводить Малфоя из себя. Настолько приятно, что аж до лёгкого зуда в пальцах, которые сжимала до белых костяшек на крае окутавшего её пледа.  – О-о… – прозвучало протяжно, иронично и наигранно жалобно. – Не хочешь поизносить? Гермиона чувствовала, как внутри разгорается мстительный ядовитый огонек. Поэтому, театрально сведя брови, так же едко продолжила:  – Бедняжка… Маленький бедненький слизеринец боится?  Ее неискренне участливый тон ужасно бесил Малфоя, доводил. И она отлично знала это. Его выдавали сжимающаяся челюсть и лёгкий, недобрый прищур.  – Неужели? Но я все равно скажу, – лицо Грейнджер исказила резкая и горькая усмешка.  А затем, будто антену на телевизоре наконец-то вернули на место и экран телевизора перестал идти рябью. Язвительная гримаса сошла с лица девушки и по щекам полились горячие слезы, создавая безумный контраст с температурой кожи. Похоже, она действительно замёрзла.  Не хватало ещё из-за него и всего произошедшего свалиться с простудой и выбиться из плана по подготовке к СОВ, – подумала Гермиона. А потом, как будто добивая себя, просто чтобы уже побыстрее закончить развернувшуюся трагикомедию, произнесла:  – Так вот. Мы стали трахаться.

***

– Так вот. Мы стали трахаться. Получилось немного скомкано, по мнению Малфоя, но вполне уверенно. Он мог бы даже похвалить ведьму за такое красноречие, если бы не обстоятельства. Драко всегда замечал, как эту маленькую чопорную звучку бесили такие фразы. Она смешно морщила нос и слегка фыркала, когда слышала их. А ещё она заранее набирала в легкие побольше воздуха, если собиралась что-то такое сказать, точнее процитировать ему чьи-то слова. Чаще всего его же. И Драко это чертовски забавляло. Сначала бесило, а теперь забавляло.  Ему льстило, льстило то, как хорошая, примерная Грейнджер использует столь… как там любила говорить старая кошка? Ах, да, столь неподобающую лексику, в попытке подражать его речи. – Вот, что изменилось. Вот и весь ответ, – прервал его размышления хриплый голос. Девушка замолчала. Вышло немногословно, коротко и оборвано. Не в стиле Грейнджер, скучно.  Он смотрел на девушку, разглядывал её. Разглядывал так пристально, как ребёнок впервые смотрит на игрушку, с которой провёл всё детство. Играл, играл…играл неаккуратно, закапывал в песке, нажимал на неё изо всех сил, пытаясь проверить, получиться ли её наконец-то сломать, а когда получилось – когда игрушка не выдержала физического давления, переломилась, – искренне удивился и с трудом верил глазам: такая сильная, всё его детство не по зубам ему игрушка, сломалась, развалилась на две части.  Так и Драко сейчас смотрел на Гермиону и видел, что девушку будто придавило грузом всего этого дерьма, в котором он и сам был по уши измазан и барахтался неизвестно сколько. Сам чудом держался на плаву. Каждое слово отнимало у Грейнджер катастрофическое количество усилий. А так быть не должно. Грейнджер всегда была той, чей внутренний огонь не погасить, той, кого ни за что не заткнуть. Разве что языком в рот… И вдруг ему стало жаль. Впервые так жаль её, что хотелось провалиться под землю. Даже пускай с высоты Астрономической башни. Плевать. Плевать, что разобьётся. Потому что Малфой понимал, что тем самым неподъемным грузом, утягивающем на дно всего этого дерьма был он.  – Что? – прервала его размышления девушка. Голос звучал уже не так холодно и постно, как казалось ранее. Её щеки раскраснелись то ли от обуревающих эмоций, то ли от промозглого ветра.  Драко рассчитывал на первый вариант и подумал, что несколькими минутами ранее ей совсем немного не хватило эмоций, прям капельку, и привычная ими черта была бы пройдена. Они вернулись бы в норму, и вечер вновь закончился бы охуенным сексом. Продолжи она язвить, насмехаться, разыгрывать тот свой недоспектакль ещё полминуты, он бы не сдержался и, чтобы заткнуть её, уложил бы на лопатки, сдавив трахею.  – Боишься, что после всего этого я перестану давать? – Драко чуть не поперхнулся воздухом.  А нет. Запал всё-таки остался. Не было ни тени смущения, только чистая злость. Малфой это заметил: не было ни глубокого вздоха перед началом речи, ни едва заметного ускорения в конце.  По рукам пробежал ток, захотелось то ли переломить шею и заткнуть девчонку окончательно, то ли сжать достаточно сильно, оставив возможность делать лишь короткие вдохи. Для поцелуев. Его взгляд сместился на губы Грейнджер, а кадык подскочил от сглатывания. Грейнджер тем временем, взмахнув своей роскошной копной, развернулась к нему всем телом.  – Ты, вроде, не из тех, кому стоит переживать о недотрахе! О тебе легенды слагают! Ты же ни одну не пропускаешь. Стоит, – в этот раз у неё даже получилось что-то похожее на щелчок, – как ты любишь говорить? Ах, да… – голос становился всё громче и чётче, будто по Грейнджер пустили саму жизнь, дали ток. – Стоит только пальцем поманить, и любая побежит… Хотя нет. Нет. Пошевелить даже пальцем – слишком много усилий для тебя. Слишком много для вашего величества!  На эту часть пришёлся пик, и затем девчонка опять сдулась. Дальше продолжила уже с каким-то холодным презрением и безразличием. Хотя всё ещё с расстановкой. Малфой хотел бы добавить "с чувством", но чувств вновь стало недостаточно в голосе Грейнджер.  – Тебе достаточно посмотреть в сторону любой понравившейся юбки, даже делать ничего не надо. Просто посмотреть. И она уже твоя. Ты же так счи-... Его до трясучки бесила, когда Грейнджер пыталась строить из себя равнодушную и апатичную. Он уже так привык питаться её эмоциями, так что любая её попытка вести себя "спокойно", "рационально", "по-взрослому", как сама девушка наверняка описывала такое поведение, бесила его. И сейчас он вновь был в бешенстве от её попыток скрывать свои эмоции, отстраниться от него, когда они были наедине, хотя всегда сам так поступал, когда ему было больно. А ей, очевидно, сейчас больно. – Завидуешь или ревнуешь? – дёрнул уголком губ, уверенный, что это возымеет нужный эффект. Что ему удастся развести её на эмоции. Снова.