Особенный

Тупые куски мяса. Сукуна, подперев ладонью подбородок, скучающе вращает эту мысль и так, и эдак — на её скальпельно-острых гранях блестит кровь. Кровь повсюду: на черепах и костях; вокруг распластавшегося на земле пацана; под его собственными ногтями. Прекрасный вид, что и сказать. Жаль, оценить некому. Тупые куски мяса… Тупые куски мяса… Тупые… — Встань с меня, — хрипит пацан. Конечно же, сквозь сжатые зубы. Конечно же, отчаянно дёргаясь под ним. Конечно же, безуспешно. Тупые. Куски. Мяса. Мысль с щелчком проворачивается в башке, пронзает стенки черепа — и рассекает Сукуне висок. Прямо как он сам — пацану, всего парой минут ранее. До того, как тот, обессиленный, ёбнулся на землю, а Сукуна привычно — почему бы и нет? — уселся ему на спину. — Встань! Пацан явно пытается звучать угрожающе, но угрожать немного неудобно, когда твоё лицо бесцеремонно вдавлено в землю. Всё, чего ему удаётся добиться вместо рычания — невнятное мяуканье. Жалко звучит, да… Зато символично. … Тупые… Кстати об этом. — Скажи мне вот что, — начинает Сукуна, лениво подцепляя ногтем запёкшуюся на костяшках багровую корочку. Кладёт её на язык, катает во рту — и с отвращением сплёвывает. Кровь должна быть свежей, иначе это не кровь, а дерьмо. — Почему люди — такие тупые куски мяса? Пацан на секунду — благословите несуществующие боги эту секунду — замирает под ним. А потом — как-то неуверенно переспрашивает: — Чего? Сукуна вздыхает. Вот же непонятливый. Ладно-ладно, можно разок и объяснить. В конце концов, не херить же из-за такой мелочи своё — в кои-то веки хорошее — настроение? — Я спросил, почему люди — такие тупые куски мяса, — благодушно повторяет он. — Тебе нужно объяснение моей мысли с примерами, или абстрактного пафосного «бла-бла-бла» будет достаточно? Пацан больше не дёргается. Но и не отвечает. Сукуна мог бы поклясться: будь у пацана возможность, сверлил бы его сейчас яростным взглядом. Ну, это потом. Ещё успеется. — Тогда на моё усмотрение, — Сукуна усмехается. Выковыривает из-под ногтя большого пальца багровый сгусток. — Взять, например, твоего дружка Фушигуро. Думаешь, я не чувствую, как он сейчас трясёт твою мёртвую тушу и слёзно просит очнуться? Юджи, не умирай, — Сукуна добавляет в голос надрыва, но тут же срывается на едкий смешок. — Юджи, держись. Скоро Сёко-сан будет здесь, мы не потеряем тебя снова… И вот вопрос: он слепой или тупой? Не догнал, что ли, что ты уже сдох? Пацан вдруг дёргается всем телом — с такой нечеловеческой силой, что Сукуна (стыдно признать) едва не теряет равновесие. Значит, он с первой попытки, даже толком не целясь, попал в самое больное?.. О-о, вот это уже интересно. — Заткнись, — хрипит пацан; его ногти царапают сухую землю с такой силой, что под несколькими выступает кровь. Сукуна, не в силах сдержаться, расплывается в улыбке. Совсем не щадит себя, дурачок. — Просто возьми и закрой рот. Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Тогда, может, объяснишь мне? Сукуна наблюдает за судорогами — иначе это и не назвать — пацана почти с исследовательским интересом. Его проклятая энергия разыгралась не на шутку. Можно даже сказать, взбесилась: голубые всполохи, то и дело вырывающиеся наружу, приятно греют Сукуне задницу. И душу, разумеется — точнее, то, что от неё осталось. Но задницу всё же больше. Интересно, кто из этих бездарей грел задницу пацана своим членом? Бо-оги, хоть бы не Фушигуро. Это будет слишком предсказуемо — а значит, скучно. Тупая драма тупых кусков мяса… — … как ещё тебе объяснить. Так что просто заткнись. И слезь с меня. Сукуна моргает — и тут же давит в зародыше смех. Пацан ему наверняка что-то возвышенное втирал, а он… Ай-ай-ай. Нехорошо получилось. — Ага, — Сукуна вздыхает — и скучающе ведёт ладонью по спине пацана; мышцы под тонкой тканью футболки мгновенно напрягаются. — Обязательно. Только я тут это, мыслями немного увлёкся, так что не всё расслышал. Повтори, а? — Ты издеваешься. Не вопрос — утверждение. Не зло — устало. Прогресс?.. Сукуна качает головой. — Я, вообще-то, серьёзно. Представив реакцию пацана, узнавшего, какими именно мыслями увлеклось древнее зло, Сукуна не может сдержать усмешку. А почему бы, собственно, и нет? Будет весело. Он кивает сам себе — и лениво роняет: — Думал про твою задницу. Реальность превосходит все его ожидания: судя по резкому вдоху и надрывному кашлю, пацан давится воздухом. — Ч-чего?! И этот праведный гнев в голосе, прочно сплетённый с растерянностью… Да-а, игра определённо стоит свеч. — Размышлял, — продолжает Сукуна, почти нежно водя пальцами по каменной спине пацана, — кто из тупых кусков мяса, которые гордо зовут себя токийскими магами, тебя трахал. Только не говори, что Фушигуро. Не люблю предсказуемость. Пацан, вопреки его ожиданиям, больше не пытается его сбросить. Не дёргается. Он молчит. И в этом молчании столько глухой, тёмной злости, что Сукуна, не сдерживаясь, с наслаждением втягивает воздух. Ну, котёночек? Снова будем царапаться? Или всё-таки попробуем что-то более действенное?.. — Не смей, — начинает пацан точно так же, глухо и зло, — говорить об этом. Или я тебя убью. Клянусь. И вот опять он за своё… Не надоело же. Сукуна вздыхает — и резко поддевает футболку. Ткань надсадно трещит, и пацан — конечно же — снова пытается вырваться. Сдавленно шипит, когда острые ногти Сукуны с нажимом проходятся по обнажённому боку, оставляя отметины. А у него тёплая кожа. Интересно, внутренности под ней такие же тёплые? Вот сердце, например (которое почему-то бьётся быстрее, чем обычно, хм) — какое оно на ощупь теперь, когда пацан стал сильнее? А на вкус?.. Сукуна облизывается. Пришедшая в голову идея стара, как дерьмо мамонтов (даже старше его самого, наверное), но, судя по негодованию пацана, должна сработать на ура. — Говорить о чём? — елейно переспрашивает он. — О том, как Фушигуро тебе вставлял, а ты вертел задом, чтобы принять его полностью, и просил ещё? Или о том, как глубоко ты брал у него в рот и как послушно потом всё сглатывал? О чём мне нельзя говорить с тобой, Юджи, и почему? Давай, просвети меня. Имя пацана — молчаливого, неподвижного — звенит в воздухе натянутой струной. Звенит так, что эхо отдаётся в висках. Сукуна с наслаждением жмурится. Напитывается прозвучавшими словами. Как жирный паук, прочно спеленавший муху и готовый в любой момент впрыснуть яд. Стоит признать: говорить о членах и задницах оказывается совсем не скучно. Если, конечно, выбрать правильного слушателя. — Ты… — пацан осекается, будто снова подавился — не то воздухом, не то собственными словами. — Ты совсем охренел, Сукуна? Мы не в тех отношениях, чтобы… Сукуна. Собственное имя, произнесённое с такой яростью, бьёт под дых. В разы сильнее кулака, заряжённого проклятой энергией. Сукуну пробирает: по позвоночнику будто пустили электричество. Юджи-Юджи… Наивный мальчишка. Думает, что может вот так вот просто скалить на него зубы, пытаться укусить до крови — и ничего не получит в ответ?.. За тысячу лет, конечно, терпению научится кто угодно. Но терпение, что бы там ни думали тупые куски мяса, не равняется смирению. Терпение — это очередной скальпель в наборе пыточных инструментов. И оно может быть очень, очень острым. Пацан продолжает что-то вещать — кажется, опять ругается, — но Сукуна, выцепив из гневного монолога ключевые слова, не даёт ему договорить. Вместо этого он резко разворачивается. Так же резко хватает пацана за волосы. И с силой впечатывает лицом в землю. — А в каких мы отношениях, котёночек? — ласково спрашивает он, пока пацан, лишённый воздуха, конвульсивно дёргается под его пальцами. — Неужели в дружеских? Тупые куски мяса ведь так называют возможность безнаказанно хамить друг другу, да? Пауза. — Я живу в твоём теле, — продолжает Сукуна уже жёстче. Нажимает на затылок пацана сильнее. Под его лицом расплывается очередное кровавое пятно, и что-то внутри сладко замирает. — Я всегда рядом с тобой, нравится тебе это или нет. Когда ты жрёшь, когда спишь, когда дрочишь в душе на своего Фушигуро. И я знаю тебя, как облупленного. Все твои грязные секретики для меня — как на ладони. Так что заканчивай изображать святую невинность. Меня это бесит. Сукуна отпускает трясущегося пацана и резко встаёт. Скрещивает руки на груди. Уголки губ подрагивают — не от улыбки, нет. От напряжения. Электричество больше не бежит по позвоночнику, не щекочет кончики пальцев. Оно… внутри. Будто Сукуна сам стал оголённым проводом и того и гляди ёбнет кого-то током. В последний раз, когда такое случалось, сдохло столько тупых кусков мяса, что нынешним магам и не снилось. Но сейчас вокруг нет никого. Они здесь вдвоём. Только он и этот блядский пацан, который так до сих пор и не научился вовремя закрывать свой рот… Движение оказывается неуловимым: вот пацан лежит на боку, прижав ладонь к окровавленному носу, и пытается отдышаться… А вот он стоит напротив Сукуны, сжав кулаки. Пошатывается, но не падает. Прожигает его взглядом — тем самым, упрямым и яростным взглядом, который пускает по венам ток. — Хочешь поиграть? — Сукуна ухмыляется; губы дрожат так, что оскал наверняка выходит пугающим. — Ещё не понял, чем всё закончится? — Мне плевать, — хрипло цедит пацан. Сжимает кулаки сильнее — и резко сплёвывает кровь. Сукуна не может отвести взгляд от алых дорожек на крепкой загорелой шее. Он и не пытается. — Плевать, сколько раз ты меня убьёшь, — продолжает пацан решительно. — Как ты и сказал, я уже сдох. Там, в реальном мире. А здесь… Он обводит взглядом пылающее пространство за чертой каменного островка. Зло выдыхает: — Здесь нет ничего реального. … Кровь струится по острому подбородку, заливает шею, покрывает пятнами белую футболку… Свежая. Чистая. Особенная. Как и сам пацан — это бесполезно отрицать. Кто ещё смог бы стать надёжным вместилищем для него, Короля проклятий? Кто ещё смог бы не сломаться под его давлением? Как сильно нужно надавить на эту блядскую шею, чтобы пацан… чтобы Юджи захлебнулся в мольбах?.. Сукуне не нужно дышать. Сукуне не нужно трахаться. У Сукуны нет сердца. Но сейчас Сукуна чувствует, как в груди бешено пульсирует жажда — обладать, присвоить, сломать, — а в штанах становится тесно. У него стоит на мальчишку. Это прискорбно, дико и даже смешно… Было бы, если бы он мог это подавить. Если бы он хотя бы хотел. Но он — не хочет. Сукуна медленно облизывает губы — и так же медленно размыкает их. — У тупых кусков мяса, — говорит он хрипло, — есть забавный парадокс. Про их бога и создание неподъёмного камня. Знаешь? Пацан, явно сбитый с толку, моргает. Потом — хмурится. — Парадокс? — переспрашивает он. — С каких пор тебя такое интересует? Сукуна не сдерживается — усмехается. Что ж, честность всегда была одной из самых сильных его сторон. Пригодится и сейчас. — С тех самых, — откликается он бесстрастно (конечно же, мнимо: внутри всё кипит), — как я захотел тебя трахнуть. То есть, уже пару минут как. Пацан застывает. В прямом смысле: он не шевелится и, кажется, даже не моргает. И ярость, живущая в его глазах, медленно выцветает. Сменяется настороженностью. — То есть, вся эта хрень про Мегуми… — начинает он напряжённо. И не заканчивает. Попросту не успевает: Сукуна за долю секунды впечатывает его в подножье трона. Перехватывает запястья. Прижимается всем телом. Наслаждается замешательством в широко распахнутых глазах. — Забудь, — рвано выдыхает он в тонкие губы. — Забудь про своего ебучего Мегуми. Забудь про всех. Здесь их нет. Здесь только мы. Ты и я. Пацан — Юджи — щурится. Всё так же напряжённо всматривается Сукуне в глаза, будто… ищет что-то. Неужели думает, что с ним шутят? Или что он сможет ускользнуть?.. Сукуна сжимает его запястья сильнее — так, что Юджи непроизвольно морщится. — Ты больной, — говорит он со странной, несвойственной ему усталостью. — Наглухо отбитый, больной ублюдок. Сукуна резко трётся об его бедро стояком; глаза Юджи снова расширяются, а внутри — в той самой пустоте, где должно быть сердце — вспыхивает огонь. Снова. — Ты даже не представляешь, насколько, Юджи, — шепчет Сукуна, не отводя взгляда от залитого кровью лица. — Но ты и не представляй. Домыслы нахер никому не нужны. Лучше знать наверняка. Юджи нервно усмехается. — Я не хочу знать, с какой радости у тебя на меня стоит. — Как скажешь, — легко соглашается Сукуна. — Я всё равно не планирую ничего объяснять. Если я что и планирую — то только выебать тебя так, чтобы ты… Сукуна усилием воли обрывает мысль. Накрывает рот Юджи своим — легко, почти целомудренно… Ловит его тихий вздох. Чувствует солёный, знакомый до последнего оттенка, привкус крови. Лениво вылизывает его губы — до последней трещинки, до последней алой капли… Юджи не отвечает взаимностью. Не пытается поцеловать его или прижаться. Но и не отстраняется. Не вырывается. Неужели наконец понял, что сопротивление бесполезно?.. Сукуна с улыбкой прикрывает глаза. Без труда проникает языком в приоткрытый рот. Тупые куски мяса трахаются ради… размножения? Или всё-таки ради удовольствия? Для чего Юджи так старательно отсасывает своему дружку? Будет ли Юджи так же стараться для него?.. На обратной стороне век вспыхивает образ: Юджи стоит на коленях и насаживается ртом на его член. Давится, но не отстраняется. И нет, он не смотрит Сукуне в глаза: слишком сосредоточен на том, чтобы доставить ему удовольствие… Блядь. Сукуна резко кусает нижнюю губу Юджи — и не отпускает: сжимает зубы до тех пор, пока не проступают первые капли крови… И вдруг чувствует, как ему в грудь упираются ладони. Вырвался из захвата?.. Сукуна резко отстраняется, открывает глаза — и сталкивается с угрюмым взглядом Юджи. — Ты закончил? — спрашивает тот на удивление спокойно. Так же спокойно стирает с губ блестящие капли. Будто ему плевать на происходящее. Будто его это вообще не касается… Сукуна щурится; в груди мгновенно вспыхивает глухое бешенство. — Я ещё даже не начал, — хрипло отвечает он, и в низком голосе звенит неприкрытая угроза. — У тебя что-то срочное? Юджи решительно кивает, по-прежнему глядя ему в глаза. — Да. — Слушаю. Пауза ощущается мучительно. Дробит кости. Юджи смотрит на него в упор — о, Сукуна прекрасно знает этот упрямый взгляд. Как раз на этот взгляд у него и стоит. — Если ты всё равно меня трахнешь, — начинает Юджи негромко, и Сукуна мгновенно выныривает из мыслей, — дай мне хотя бы решить, как именно это будет. Такой наглости Сукуна не видел уже… да никогда он её не видел, чёрт побери! — Ставишь условия? — он усмехается, скрывая напряжение. — Мне? Юджи без труда выдерживает его тяжёлый взгляд. И вдруг спрашивает в ответ: — Ты хочешь трахать меня или безвольное бревно? Сукуна хмурится. Так вот что мальчишка задумал. Что ж, стоит признать: умно. — Если меня, — продолжает Юджи увереннее, — то прояви ко мне уважение. Дай мне право выбора. На что я согласен, а на что нет. Где давить сильнее, а где ослабить хватку. Как мне больно, а как приятно. В противном случае, я буду просто терпеть и ждать, пока тебе надоест. В его глазах вдруг мелькает что-то озорное — и он наклоняется к Сукуне. Понижает голос почти до шёпота. — А потом, когда меня в очередной раз воскресят, я пойду к Мегуми, — ровно продолжает он, глядя в упор, и Сукуну снова прошибает током. Расхерачивает все бесполезные внутренности. — И с ним мне будет по-настоящему хорошо. Паршивец. Гадёныш. Ублюдок… Слов много, и все кромсают горло. И все — не те. — Пытаешься заставить меня ревновать? — Сукуна хочет усмехнуться, но губы будто одеревенели. — Не много ли ты на себя берёшь, котёночек? Думаешь, мне не насрать на тебя? Юджи пожимает плечами — и будто бы невзначай проводит ладонями по его груди; внутри всё вспыхивает. Ярко-ярко. Смертоносно. Знал бы мальчишка, куда он лезет… Нет. Знал бы — всё равно бы полез. Он ведь такой. Упрямый. Своевольный. Бесстрашный… Особенный. — Было бы насрать, не приставал бы ко мне. — Твоя правда, — подумав, соглашается Сукуна. Выдавливает очередную усмешку. — Мне не насрать. По крайней мере, сейчас, пока у меня стоит на тебя. Кончу — и забудем об этом оба. Воскреснешь и побежишь к своему Фушигуро. Уговор? Юджи снова смотрит ему в глаза. Снова проводит по его груди — легко, едва ощутимо; так, будто… гладит? Паршивец. Гадёныш… Что было третьим, Сукуна не помнит. — Уговор, — говорит Юджи тихо. А потом — закрывает глаза. Подаётся вперёд — внутри всё сжимается от предвкушения, — крепко сжимает ворот кимоно… И целует Сукуну. Сам. Едва уловимого касания губ — невесомого, невинного, чтоб его черти драли — достаточно, чтобы в груди снова всё заискрило. А потом ладонь Юджи ложится ему на затылок, притягивая ближе, и внутренние тормоза — если они когда-то были — срывает окончательно. Сукуна больше не церемонится: разрывает футболку Юджи прямо на нём и пользуется негодующим «м-м», чтобы скользнуть в его рот языком. Чертит ногтями узоры на шее, царапает ключицы, сжимает соски. Юджи разрывает поцелуй — и запрокидывает голову, тяжело дыша. Такой возможностью грех не воспользоваться — и Сукуна приникает губами к его шее. Прямо к пульсирующей жилке. Там, под тонкой кожей, бьётся его жизнь. Жизнь, которую до смешного легко оборвать — просто вцепиться зубами и не отпускать… Не отпускать. Эти слова бьют под дых сильнее, чем можно от них ожидать. Сильнее, чем допустимо. Этот паршивец, гадёныш, и что-там-было-дальше, никуда от него не денется. Никуда и никогда. Сукуна понимает это с кристальной чёткостью; что-то щёлкает с неописуемой скоростью в башке, пока он вылизывает кадык Юджи. Пока сжимает его рёбра. Пока трётся об него стояком… — Сукуна… — Что ещё? — рычит он, сдёргивая с худых бёдер джинсы. — Опять что-то не нравится? Сукуна выпрямляется — и ловит взгляд Юджи. Затуманенный и… мягкий? — Нравится, — отвечает он с улыбкой; оголённый провод внутри с силой дёргают, и из него сыплются искры. — Просто… тебе ведь приятно, когда произносят твоё имя? Сукуна рвано выдыхает — и упирается лбом в лоб Юджи. Глаза в глаза. Кожа к коже. — Приятно, — шепчет он, — это не то слово, котёночек. — А какое — то? Бесхитростный вопрос выбивает почву из-под ног. По лбу Юджи течёт пот, и по его собственному, кажется, тоже, и ебучее внутреннее электричество у них одно на двоих. Если сдохнут, то вместе. Будут лежать рядом, обгоревшие и выпотрошенные. Сукуна через силу качает головой. Его ведёт — и он наваливается на обнажённого Юджи всем телом. Вдавливает его, разгорячённого, в холодные камни. Шепчет: — Не знаю. Мгновения тишины тянутся бесконечно. Дышать тяжело — будто из его территории, где не нужно дышать в принципе, выкачали весь воздух. И вот с хера ли ему не плевать?.. Когда Сукуне кажется, что он вот-вот задохнётся, Юджи улыбается снова, едва заметно, и прикрывает глаза. Тянется к завязкам его кимоно. Пара секунд — и плечам становится холодно. Потом — груди. Животу… Последним Юджи снимает шарф. Небрежно набрасывает его на подлокотник трона. И обнимает Сукуну. Крепко-крепко. Вжимается в него всем телом — обжигающе горячим, почти раскалённым, — рвано дышит в шею… И размашисто трётся об него бёдрами. Стояком. В это мгновение сознание Сукуны выключается, как неисправная лампочка. Осмысленность, сарказм, грубость — к чертям это всё. К чертям мысли. Тупой кусок мяса, приравнявший мыслительный процесс к существованию, может катиться в глубины ада. Ощущений хватит с головой. То, как Юджи обхватывает его, уже обнажённого, ногами и прогибается в пояснице. То, как Сукуна, больше не сдерживаясь, входит в него. Влажные шлепки. Мокрые поцелуи. Царапины. Кровь. Приглушённый стон, вдох и выдох, и снова вдох, бешено бьющееся сердце — Сукуна больше не знает, кому из них всё это принадлежит. Потому что в этот момент — вечности, поставленной на паузу — нет ни Юджи, ни Сукуны. Есть только сплетённое, сшитое воедино двуликое существо, кровоточащее изнутри — вдохами-выдохами… Именами. Юджи кончает первым — Сукуна накрывает губами его рот, крадёт сдавленный всхлип. Слизывает выступившую каплю крови. Ему тесно до боли — и не только из-за того, что Юджи явно давно не трахали. Ему тесно в этой блядской вселенной, сотканной из чужой крови. В собственном сознании. Сукуна кончает с протяжным стоном — и впервые за тысячу лет чувствует себя по-настоящему свободным. Он выходит из Юджи и падает на камни рядом с ним. Сгребает его в охапку, укладывает взъерошенный затылок себе на грудь. Юджи не сопротивляется. Ещё бы. Пусть только попробует… — Сукуна… — Мы закончили, — отзывается Сукуна с мнимым безразличием, глядя на плывущие над ними мутные облака. Классный потолок, что и сказать. — Не нужно больше звать меня по имени. — Да я спросить хотел. — Спрашивай. Сукуна готов услышать тупость любого калибра: от «зачем было так сильно долбить?» до «так что там с парадоксом про Бога и камень?» Но всё равно оказывается не готов. — Тебе не надоело? Сукуна лениво моргает. — Не надоело что? Давай точнее, я не всевидящий. — Выпускать кишки каждому встречному. Сукуне абсолютно не смешно, но он не изменяет образу: хрипло смеётся и хлопает Юджи по плечу. — То, что мы славно потрахались, котёночек, не даёт тебе права читать мне мораль, — говорит он — и чувствует ощутимый привкус горечи на языке. — Занимайся своим делом — спасай людей. А я буду их убивать. Вселенский, мать его, баланс. — Уже не «тупые куски мяса»? Сукуна приподнимает брови. — Чего? — Ты сказал «людей». — А, — он вздыхает. — Ну да. Ошибочка вышла. Наверное, ты меня заразил половым путём. Ничего, скоро пройдёт. Сукуна не видит лица Юджи, но откуда-то знает: он сейчас улыбается. — М-м. И, видимо, засыпает. Что ж, судя по заметной ряби на облаках — не только классном потолке, но и системе безопасности территории, — долго поспать ему не дадут. Того и гляди воскресят. И хрен с ним, думает Сукуна ожесточённо, пока ноющая пустота в груди разрастается до привычных вселенских масштабов. С таким образом жизни пацан ещё не раз успеет помереть. Он ведь, мать его, и правда особенный.