The bloody lotus

Лотос. Цветок, выросший в мутной воде. Цветок, корни которого испачканы. Но он прекрасен и чист, он радует взгляд. Лотос показывает, что даже если вокруг грязь, все равно можно вырасти честным и чистым. Но что если внезапно этот чистейший цветок попадет в руки полностью испачканные в грязи и крови? Что если он совершит ошибку, доверившись рукам, пачкающим его нежные лепестки и отрывающим их одним за другим? Сможет ли то, что останется от этого восхитительного цветка, продолжить жить или хотя бы существовать?... Ким Минджон родилась в доме, где тишина была роскошью. Она научилась различать настроение отца по тому, как он дышит, задолго до того, как научилась читать. Её отец, Ким Чонсу, был человеком двух миров. Днём доцент кафедры музыковедения в университете Ханян, автор диссертации по акустическим свойствам старинных итальянских скрипок, а вечером скрипач-виртуоз, игравший в малом зале филармонии. Тонкие пальцы, безупречный слух, абсолютная память, притягательная внешность. Он был одержим совершенством так, как другие одержимы наркотиками. Мать Минджон, Ли Хеджин, была пианисткой. Они встретились в консерватории. Она играла Шопена, он слушал из пустого зала. Через год они поженились, ещё через год родилась Минджон. Хеджин думала, что ребёнок смягчит Чонсу. Но она глубоко ошибалась. Скрипка появилась в жизни Минджон, когда ей исполнилось пять лет. Отец сам выбрал инструмент. Четверть-скрипка, изготовленная малоизвестным чешским мастером. «Ты будешь играть, — сказал он, — и ты будешь играть идеально. Потому что ты моя дочь». Первые два года шли гладко. Минджон действительно обладала талантом. У неё был абсолютный слух, лёгкость в пальцах, интуитивное понимание музыки. Отец хвалил её сдержанно, но Минджон ловила каждый его кивок как подачку. Всё изменилось, когда ей исполнилось восемь. Первая ошибка была нелепой. На концерте в музыкальной школе она сбилась на середине этюда, сломала ритм и замерла на несколько тактов, не в силах вспомнить продолжение. Зал вежливо похлопал, но Ким Чонсу лишь недовольно смотрел на дочь. Дома отец не сказал ни слова. Он взял её за запястье, привёл в кабинет, закрыл дверь и снял смычок со стойки. — Ты опозорила меня, — сказал он спокойно. — Ты опозорила нашу фамилию. Протяни руки. Ким протянула. Удар пришёлся по пальцам левой руки, тем самым, которые прижимают струны. Она закричала. Второй удар по правой ладони. Третий по костяшкам. Четвёртый по запястью, чуть выше, где кожа тоньше всего. — Ты будешь играть чисто, — сказал отец, откладывая смычок. — Иди заниматься. Утром мать увидела сине-фиолетовые полосы на руках дочери, распухшие пальцы, из-за которых Минджон не могла даже сжать кулак. Хеджин заплакала, она обняла дочь и прижала её к себе, ей хотелось защитить своё дитя, но она боялась мужа не меньше, чем это самое дитя, потому не решилась даже поговорить с ним. С того дня смычок стал регулярным наказанием. За сбитую ноту — два удара. За забытый пассаж — три. За неверную динамику — четыре. Кровь оставалась на струнах скрипки, и Минджон вытирала её рукавом, затем вновь играла. К десяти годам она научилась играть, превозмогая боль. К одиннадцати перестала плакать, а к двенадцати поняла, что мать медленно умирает. Умирает не от болезни, а от страха. В двенадцать лет у Минджон впервые случился сердечный приступ. Она репетировала Паганини — каприс №24, сложнейшее произведение для скрипки соло. Отец стоял рядом со смычком в руке, готовый ударить за каждую фальшивую ноту. Ким играла идеально, пальцы летали по грифу, смычок пел, но внутри неё что-то сжалось, сдавило грудь, и вдруг мир потемнел. Она рухнула на пол, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, будто хотело проломить рёбра. — Вставай, — сказал отец. — Ты не закончила. — Ей нужен врач! — закричала мать, превозмогая свой страх. — Чонсу, она синяя! — Она притворяется. Вставай, Ким Минджон! Но его дочь не могла встать. Она лежала на паркете, сжимая руки у грудной клетки, чувствуя, как сердце то замедляется до пугающей тишины, то срывается в бешеный галоп. Мать вызвала скорую сама. В больнице диагностировали вегетативную дисфункцию сердечно-сосудистой системы на фоне хронического стресса. Сердце Минджон сбоило, когда было слишком страшно. Ей прописали лёгкие седативные, покой и самое главное — исключение стрессовых ситуаций. Отец, конечно, проигнорировал рекомендации. Скрипка осталась. Смычок остался. Только теперь контроль стал жёстче. Он следил за её дыханием, за цветом кожи, за тем, чтобы она не «выкручивала» себе приступ, чтобы уклониться от занятий. — Ты слабая, — говорил он. — Твоё сердце слабое, потому что ты немощная. Сильные люди не падают в обморок и не ведут себя как ты. Минджон было почти тринадцать, когда мать попыталась уйти от отца. Хеджин собрала чемодан быстро, дрожащими руками, запихивая вещи кое-как. Она схватила дочь за запястье и потащила к входной двери. — Мы уходим, — шептала она. — Мы уходим прямо сейчас. Не бойся. Я не дам ему... Она не договорила. Чонсу ждал их в прихожей. Он сидел на стуле, который специально поставил так, чтобы перекрыть выход. В руках он держал скрипку. Не играл, а просто держал, поглаживая гриф, как гладят кошку. Он был абсолютно спокоен. Даже улыбался той тонкой, холодной улыбкой, которую Минджон знала лучше всего. Улыбкой человека, который уже всё решил. — Ты думаешь, я не знал? — спросил он, не повышая голоса. Голос был мягким, почти ласковым. — Ты думаешь, я позволю тебе забрать мою дочь? Моё произведение? — Она не твоя собственность! — закричала Хеджин. Голос её срывался, но она стояла твёрдо, заслоняя Минджон собой. — Я не дам тебе её сломать! Чонсу встал, отложил скрипку в сторону на специальную подставку, чтобы не повредить, затем подошёл к жене. Вблизи он был почти на голову выше неё. Он наклонился к её лицу и сказал очень тихо, почти шёпотом: — Ты её уже сломала. Ты вырастила из неё трусиху. Теперь я буду исправлять. Он вырвал Минджон из материнских рук рывком, жёстко, за шиворот, как котёнка. Минджон попыталась сопротивляться, но его пальцы впились ей в шею, и она замерла от боли. Он потащил её через коридор, бросил в звукоизолированную комнату для занятий и захлопнул дверь. Щёлкнул замок. — Сиди здесь, — сказал он сквозь дверь. Минджон осталась одна в комнате, где прошли тысячи часов её мучений. Она сидела на полу, прижав колени к груди, зажав уши ладонями. Но стены были звукоизолированными снаружи, а не изнутри. Она слышала. Крики матери. Громкие, полные страха и боли. — Чонсу, пожалуйста! Пожалуйста, не надо! Я уйду, я просто уйду, ты больше никогда меня не увидишь! — Уйти? — Голос отца звучал почти удивлённо. — Куда же ты уйдёшь, Хеджин? Ты думаешь, я отпущу тебя после всего, что ты сделала? — Я ничего не делала! Я просто хотела защитить дочь! — Ты хотела украсть мою дочь. Это хуже, чем предательство. Минджон зажмурилась и зажала уши сильнее. Но звуки всё равно просачивались. Шум борьбы. Грохот подсказал, что упал стул. Мать вскрикнула коротко и сдавленно. А потом началось то, что Минджон будет помнить всю жизнь. Звуки. Струна от виолончели, которую отец достал из комода. Толстоватая, металлическая. Мать закричала снова, но не громко, а хрипло, будто ей перекрыли дыхание. Этот крик превратился в бульканье, а потом во влажный, рваный хрип, который длился и длился, никак не заканчиваясь. — Тише, тише, — говорил отец. Его голос был спокойным, почти нежным. — Не дёргайся. Чем больше дёргаешься, тем дольше. Ты же умная женщина, ты должна это знать. Хрип матери стал тише. Потом раздался влажный, чавкающий звук, будто что-то рвалось внутри. — Оу, — сказал отец с лёгким разочарованием. — Кажется, я перетянул. Ну ничего. Продолжим. Минджон не помнит, сколько это длилось. Минуты? Полчаса? Ей казалось, что вечность. Она сидела на полу, раскачиваясь вперёд-назад, и считала удары своего сердца, чтобы не слышать. Раз-два-три-четыре. Раз-два-три-четыре. И внезапно в её голове пронеслось: «Мамы больше нет» От этого детское сердце сжалось, она старалась не расплакаться. Когда отец открыл дверь на его рубашке была кровь. В руке он держал струну с небольшим обрывком плоти. — Подойди, — сказал он. Минджон подошла. В гостиной на полу лежала мать. Её кожа была синяя, рот был разинут, на шее была глубокая борозда, из которой всё ещё сочилась тёмная кровь. Тогда Ким впервые ощутила как что-то мерзкое и липкое окутывает её со всех сторон так, что дышать нечем. — Ты будешь играть, — сказал отец. — Ты будешь играть идеально. Потому что ты единственное, что у меня осталось. И если ты сфальшивишь, я найду способ наказать тебя даже после смерти. Ты поняла? Дочь его поняла. Она не плакала на похоронах. Она не закричала, когда увидела, как смыкается крышка гроба матери. Она вышла с кладбища с каменным лицом и молчала три дня. На четвёртый вновь начала играть Моцарта, без ошибок, без чувств, с абсолютной механической точностью. Сердце больше не давало сбоев. Оно просто перестало биться для других. Оно билось только для выживания. За четыре следующих года Минджон получила больше ударов, чем за всю предыдущую жизнь. Отец стал бить её не только смычком, но и руками: по лицу, по почкам, по рёбрам. Однажды он сломал ей руку из-за того, что она не взяла фа-диез и после этого заставлял играть дальше. В четырнадцать у нее был сильный недовес. Синяки на её руках никогда не проходили до конца. Одни заживали, на их место приходили другие. Учителя в школе замечали, но в те годы о домашнем насилии говорили мало, а Ким Чонсу был слишком уважаемым человеком, чтобы кто-то осмелился обвинить его. — Она неуклюжая, — объяснял он учителям, если кто-то спрашивал. — Вечно падает. В пятнадцать Минджон начала готовиться к побегу. Она тайком копила деньги, хранила даже мелочь и прятала в тайник под половицей. За два года удалось собрать двести пятьдесят тысяч вон — смешная сумма, но хотя бы на первое время. Школа, в которой училась Минджон, называлась «Академия искусств Сеула» — частное учебное заведение для детей из богатых семей. Высокие кованые ворота, охрана в униформе, строгая пропускная система. Ким подошла к охраннику, стараясь держать спину прямо, и заговорила голосом, который отец годами тренировал в ней — холодным, надменным, не терпящим возражений: — Доброе утро. Я Ким Минджон. Мне нужно забрать личное дело из архива. Отец попросил. Он хочет проверить мои академические успехи для поступления в консерваторию. Охранник посмотрел на неё с сомнением: — Вы не в форме. И вас не было в школе несколько дней. Мы получили уведомление, что вы заболели. — Я и была больна, — спокойно ответила Минджон. — Температура, слабость. Сегодня первый день, когда я могу спокойно ходить вне дома. Отец настаивает, чтобы дело было у него на столе к вечеру. Вы знаете моего отца, — она сделала паузу и посмотрела охраннику прямо в глаза. — Профессор Ким Чонсу не любит ждать. Фамилия отца сработала как отмычка. Охранник побледнел, кивнул и пропустил её внутрь, даже не проверив сумку. Минджон прошла через знакомые коридоры, где каждый угол напоминал ей об унижениях и боли. Она миновала класс музыки, где её избивали смычком. Мимо актового зала, где она играла с разбитыми пальцами. Мимо кабинета директора, который ни разу не поинтересовался синяками на её руках. В архиве сидела пожилая женщина — мисс Ли, старая библиотекарша, которая всегда жалела Минджон, но боялась вмешиваться. — Ким Минджон? — удивилась она. — Ты… тебя так давно не было. Ты здорова? — Всё хорошо, мисс Ли, — мягко сказала Минджон. — Я пришла забрать своё дело. Отец сказал, что переводит меня в другую школу. Ближе к дому. — Переводит? — Библиотекарша нахмурилась. — Но ты же лучшая скрипачка курса. Зачем? — Отец считает, что мне нужно больше времени на музыку. Меньше отвлекаться на другие предметы. Мисс Ли покачала головой, но спорить не стала. Она достала с полки толстую папку с надписью «личное дело Ким Минджон», затем протянула ей. — Распишись вот здесь. – попросила она, указывая на место для росписи. Минджон поставила подпись, дрожащей рукой, но внешне спокойную. В папке были всё, что нужно, чтобы начать новую жизнь. — Спасибо, мисс Ли, — сказала она, пряча папку в рюкзак. — Вы всегда были добры ко мне. Я этого не забуду. Библиотекарша вдруг замялась, потом наклонилась ближе и прошептала: — Девочка моя, у тебя синяки на шее видны из-под воротника. Я не слепая. Я не знаю, что происходит у тебя дома, но… будь осторожна. И если тебе понадобится помощь, то я здесь. У Минджон сдавило горло. Она не ожидала доброты оттуда, откуда её никогда не было. Она молча кивнула, сжала руку старой женщины и вышла из архива, больше не оборачиваясь. Ким покинула школу через чёрный ход, перелезла через забор заднего двора и бежала, не останавливаясь, пока здание академии не скрылось из виду. Только тогда она остановилась, прислонилась к стене какого-то магазина и перевела дух. Документы были при ней. Она была почти свободна. На следующий день, прямо в своё семнадцатилетие она набрала в рюкзак самые необходимые вещи, взяла свои документы, небольшую фотографию матери и покинула дом до возвращения отца с работы. Она бежала так далеко, как могла. Ей было неизвестно, что будет дальше и это пугало. Вдруг отец найдет её и что будет тогда? Он убьет её сразу же? Или будет мучить до последнего вздоха? Минджон наконец прибыла на автовокзал, купила билет и села в автобус, который направлялся в Инчхон. Этот растерянный ребенок ни разу не был так далеко от дома. Мысли в её голове путались, образуя огромный ком. К вечеру Ким была уже в Инчхоне, у неё подкашивались ноги, а сердце снова начало сбоить. Она была истощена, ей было ужасно страшно. Тело её рухнуло на скамейку у каких-то старых ворот, она почувствовала, как темнеет в глазах и приготовила себя к тому, что сейчас это все закончится, как и её жизнь. Что мучения уйдут. Но у судьбы были на неё другие планы..