Апельсиновая цедра

«Молчи, скрывайся и таи

И чувства, и мечты свои —

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне

Безмолвно, как звёзды в ночи, —

Любуйся ими — и молчи».

Ф.И. Тютчев, «Silentium!»

***

      Тёплый бриз мягко касался плеч, плавными движениями скользил по спине, небрежно отбрасывал волосы в сторону. Солнце незаметно уходило за горизонт, оставляя на небе густой оранжевый отсвет — точь-в-точь цвет апельсиновой кожуры. Быть может, то самое дерево до сих пор растёт где-то в саду Порт-Ройяла. А может, и нет. Сейчас это уже не имело значения.       Она ступала по песку, который всё ещё обжигал ступни. Элизабет шла вдоль кромки воды, позволяя волнам омывать ноги, а почти невесомому бризу — приподнимать подол платья. Впрочем, называть это платьем было бы верхом кощунства над приличиями. Но здесь ни этикет, ни большая часть её прежней размеренной жизни не играли никакой роли. На Карибах свои законы, и ни одной юной аристократке с её принципами не под силу изменить уклад, складывавшийся веками. С досады она ударила ногой по воде — крупные брызги осели на ткани, и это лишь усилило раздражение. Даже сильнее, чем осознание того, что она застряла на необитаемом острове с несравненным капитаном Джеком Воробьем. С этим она уже успела смириться.       Впрочем, компания Джекки — именно так она называла его в ответ на все его язвительные прозвища — была не так уж плоха. По крайней мере, именно ему она была обязана тем, что всё ещё жива, сыта и не покалечена.       — Лиззи, я, конечно, понимаю: для твоей тонкой душевной организации столь долгое пребывание на этом прекрасном острове чрезвычайно губительно, — протянул Джек. — Но то, что ты уже начинаешь сходить с ума, меня, признаться, несколько пугает.       Он сидел в тени кокосовой пальмы, мерно обмахиваясь импровизированным веером из её же листа. Рубаха, по обыкновению, была расстёгнута — похоже, москиты и прочая живность Джека ничуть не смущали. Он смотрел сквозь неё — пустым, отстранённым взглядом, каким люди обычно провожают облака или текущую воду. Элизабет вдруг осознала жутковатую вещь: это было самое искреннее выражение лица, которое она видела у Джека.       — Шестнадцать дней! — выкрикнула она с внезапным ожесточением. Ей отчаянно хотелось обвинить кого-нибудь: Джека, Барбоссу, команду «Чёрной Жемчужины» — кого угодно, только не себя и не Уилла.       — Не драматизируй, — усмехнулся он и развёл руки. — Вы прибыли сюда совсем ненадолго. Бравая гвардия твоего дражайшего папаши вот-вот тебя заберёт, мисс Суонн. — Джек откровенно язвил, и её гнев разгорался с новой силой.       Он уже не смотрел на неё — сосредоточенно снимал ножом кору с тонкой ветки, обнажая белые сочные волокна, которые тут же превращал в бестолковые щепки. Элизабет застыла, наблюдая за его методичными движениями. Покончив с веткой, Джек поднялся, отряхнул ноги от песка и развернулся в сторону леса. Перед уходом бросил через плечо — зная, что гордость не позволит ей последовать за ним сразу: — Ночью будет дождь. Нужно успеть поесть до темноты.       Ответом ему была тишина — только волны мерно касались белого песка. Небо оставалось чистым; даже облака у горизонта исчезли.

***

      Крупные капли дождя звонко били о землю, прибивая дневную пыль. Ночь вступила в свои права быстро и незаметно. Запах мокрой земли и озона щекотал ноздри. До безумия хотелось выйти в темноту джунглей и глубоко вдохнуть этот аромат — казалось, во рту тут же возник бы вкус свежей зелени и морской соли.       Джек определённо не спал. Даже при полном отсутствии света в их самодельной хижине это чувствовалось безошибочно. За всё время, проведённое на этом проклятом острове, она вроде изучила его вдоль и поперёк, а вроде и не знала совсем. Джек был абсолютно неуловим в проявлении собственных чувств. Элизабет понимала, что такой человек никогда не позволит никому влезть себе в душу. Он был чертовски умён и, пусть пытался выставить себя полным болваном или просто удачливым полоумным придурком, в каждом его действии, решении и слове угадывалась неискренняя, тщательно скрываемая расчётливость.              Было ли вообще у капитана Джека Воробья сердце, или оно было заперто в сундуке, как у морского дьявола?       Грянул гром. Их шалаш, лес и, казалось, весь чёртов остров содрогнулись. Элизабет почувствовала, как сердце пропустило пару ударов, и прерывисто выдохнула. Дождь пустился уже вовсю, и холод, свойственный дождливым тропикам, стал ощутимым. Джек, казалось, и бровью не повёл. Продолжал лежать на своей подстилке и, вероятно, смотреть в протекающий потолок — если это вообще можно назвать потолком, — думая о чём-то своём.       Элизабет ощутила, как её начала пробирать неконтролируемая дрожь. Она вдруг поняла, что за все эти шестнадцать дней Джек ни разу не говорил с ней об Уилле, ни разу не заводил разговор о её жизни, ничего не рассказывал о своей. Их общение ограничивалось язвительными подколами и бытовыми вопросами. В голове появилось тошнотворное в своей правдивости сравнение с котёнком, которого подбросили под дверь. И выкинуть жалко, и любить не хочется. Этакая обуза, которая свалилась на голову и теперь приходится возиться не только со своими проблемами, но и с ней.       Внезапно она ощутила на своём плече прикосновение ледяной руки. — Тебе холодно.       Когда он придвинулся? Шалаш хоть и маленький, но передвигаться в нём без шума невозможно. Джек молча стянул с себя рубашку, накинув на неё, будто одеялом. Помогало мало, но это лучше, чем ничего. — Спасибо, — сказала Элизабет, и её голос показался ей совершенно детским, надломанным и каким-то испуганным.       Джек смотрел на неё невероятно долго и внимательно, и отчего-то Элизабет захотелось его разговорить. Это желание возникло в ней совершенно неожиданно, и, хоть она и понимала, что разговор будет бестолковым, здравый смысл отступил. — Почему ты спасаешь меня? — она внезапно почувствовала себя глупой. Кто вообще задаёт такие вопросы? Она замялась, сжала в руках его рубашку, плотнее прижимая потёртую ткань к себе. Сердце отчаянно билось в груди, и Элизабет пожалела, что вообще открыла рот. В любом случае от Джека не дождёшься ничего толкового. — А хотя забудь, я... — Ты мне напоминаешь кое-кого, — сказал внезапно Джек тоном, который она слышала впервые. Что-то похожее на правду. Или хотя бы полуправду.       Голос Джека звучал так, будто сейчас он пустится в душещипательную историю о своей — или не только своей — несчастной жизни, но он молчал. Молчание было отвратительным. Оно сгустком осело в груди, не давая вздохнуть. Элизабет почувствовала желание провалиться сквозь землю. Даже такое пустяковое откровение Джека вызывало в ней животный, иррациональный страх. Она совершенно не знала человека, с которым находится, и это её пугало. — Я не смог уберечь её, и теперь она мертва. Это не значит, что я буду всецело оберегать тебя, Элизабет. Мы не в бульварном романе. Но я почему-то чувствую ответственность.       Он склонил голову набок, как мартышка Барбоссы, и лишь его чёрные глаза блеснули в темноте. Он улыбался, и она не понимала этой улыбки. Сглотнув, она только открыла рот, чтобы заговорить, но на её губы лёг палец Джека. — Не стоит, мисс Суонн, — прошептал он, приблизившись к ней вплотную. — Есть вопросы, ответы на которые могут вам не понравиться.       Он плавно отстранился. Внезапно Элизабет поняла, что ливень кончился и лес погрузился в неестественную тишину. Когда она моргнула, Джек уже лежал на своей подстилке спиной к ней.       Засыпая, Элизабет вспоминала сладкие бисквиты с кремом, которые часто подавали с апельсиновой цедрой на официальных приёмах в Порт-Рояле.