Как тают ссоры и снега

      Страсть и усталость туманили взгляд. По бледным щекам чернильными дорожками растеклась подводка. Сковывающий движения пиджак был отброшен куда-то в сторону. Александр расстегнул верхние пуговицы шелковой рубашки и провел рукой по влажным от блеска губам. Ритм напряженно отдавался в грудной клетке, вынуждая сердце биться чаще. Пригубив из чужого бокала, Романов вернулся на танцпол к извивающимся в такт музыке теням.              — Саш, может хватит? — сквозь шум прорвался веселый голос Гатчины. Софья магическим образом материализовалась следом, забирая бокал из рук Александра. С раскрасневшимися щеками, в коротком блестящем платье, она умудрялась поражать внешней серьезностью.        — Софи, оставь Алекса в покое, — руку с изящно окрашенными ногтями бережно перехватил Петергоф, — Пойдем потанцуем.       Петя увел сестру за собой, игриво подмигнув Саше. Кто бы мог подумать, что собрание Ленобласти закончится в клубе?              Нельзя не отметить растущие показатели, впервые за несколько лет, между прочим. Александр Петрович сдался на милость подчиненных, убеждающих, что им необходимо расслабиться. Особенно уговаривала отдохнуть семья. Внимательные Софья с Петром видели его проваливающийся сквозь собеседников взгляд и упрашивали Сашу отдохнуть. И Петербург сдался на милость брата и сестры, отбросив официальный костюм и строгие очки.              Примерить эпатажный образ вновь требовалось, как развод мостов и сырой дождь за окном.              В надвигавшейся грозе из неоновых всполохов света и ревущей музыки Саше захотелось снова опуститься до безвольного состояния, в котором мысли и чувства не имеют значения.        Очередная ссора с Москвой на почве политических разногласий. Уже как сотню лет он не был столицей и, тем не менее, сохранил гордость и рвение к руководящим должностям, продолжая отстаивать собственные решения.       Саша всегда был готов поддержать, стать опорой, выразить опасения и высказать мнение. Но если он с чем-то категорически не соглашался, несгибаемый Петербург превращался из лоялиста в серьезного противника. В таком противоборстве они пережили двадцатый век. Со сменой эпох оба стали реагировать на разницу мнений не так радикально, но привычка бередить больное, истово доказывая свою точку зрения, осталась. Что повторилось и на этот раз.       Саша не понимал, что расстраивало больше: коренное несогласие с его, очевидно, верным мнением или хлесткие слова, которые срывались с губ, когда Московский знал, что говорит.              Настроение сразу поубавилось. Нынешняя питерская феерия всего лишь попытка скрыться от проблемы. Безуспешно.              Нет, Москва определенно не прав, но имел ли Петербург право упрекать его в столичной несостоятельности после собственного провала?              Он жалок.              Петербург мечтал успокоить треснувшие фасады воспоминаний, словно они не выстраивались в лабиринты зданий среди города. Сменить запах сыплющейся штукатурки и плесени в парадных на перечный аромат крепкого алкоголя. Заглушить ссоры в пропахших старой бумагой, затхлостью потухших надежд и потом коммунальных квартирах.              Петербург называют музеем под открытым небом, но из музейных помещений он отождествлял себя сейчас только со старой подсобкой, в которой волей случая остались экспонаты минувшего времени. Саша усмехнулся, опрокинув в себя коктейль.              Он убеждал себя, что переживет эту минутную слабость и уже на следующий день будет с привычной требовательностью отчитывать подчиненных. Александр справится и со статусом, и со своими проблемами. На языке остался клубнично-малиновый привкус, а в глазах — лихорадочный блеск.              Напряжение уходило с очередным бокалом, оставляя за собой пустоту, которая проглядывала все отчетливее в мажорной атмосфере. Танцы наскучили, а зажигательные коллеги удручали.              Саша вывалился из бара в марево осенней ночи. Фонарные огни растворялись в молочном тумане. Нещадный ливень обрушился на Петербург. Забрать пальто он не удосужился. Кудри быстро налипли на лоб, а промокшая рубашка неприятно холодила разгоряченную кожу. Пошатываясь, Саша побрел по Думской мимо дворов, хватаясь за ограду и стены, чтобы удержать равновесие. Завернул в переулок и, с пугающей ясностью рассматривая закладку — такие вещи он научился непроизвольно замечать, сполз по стене.              Снова одно и то же? Ты ведь не посмеешь, Саша? Сколько раз ты бросал навсегда?              Смятенное сознание терзал соблазн остаться гнить здесь, в одной из многих подворотен, попробовать вещество из пакетика, удачно спрятанного между каменной кладки. Саша не нашел сил встать, перебирая, что предпринять, когда слабость, по ощущениям, победила.              Окоченевшими пальцами достал смартфон из кармана и набрал номер такси. Плевать на все. Гордость спасибо не скажет, но прямо сейчас ее держали связанной болотная безысходность и страх снова утонуть в ненависти к себе.       Заползая в автомобиль и оставляя мокрые следы на обивке сидений, Саша протянул водителю неприлично большую купюру, отрезая любые вопросы.        — В аэропорт.       Поездка немного отрезвила. За стойкой регистрации он твердо попросил билет на ближайший рейс до Москвы. Девушка с сомнением оглядела его растрепанный вид. За окном бушевала гроза, так что она рассудила, что молодой человек просто неудачно угодил под дождь без зонта.              Со временем вылета несказанно повезло. Саша успел как раз вовремя. Буря утихомирилась, и самолеты взмывали в небо. За полтора часа он нечаянно провалился в беспокойный сон, отправивший прямиком в восемнадцатый век, а потом в недружелюбный двадцатый. Романов выпал в реальность прямо перед посадкой. Глаза распахнулись с нервным выдохом, как при кошмаре. Саша не обратил на это внимание, алкоголь не до конца выветрился из организма. Мокрая одежда высохла, но вместе с тем тело объял озноб под стать зябким столичным сумеркам.              На нетвердых ногах он дошел до машины с черно-желтой окраской и назвал адрес центрального офиса.              Соображал Саша плохо, идея казалась безукоризненно логичной. И вероятное отсутствие Миши в офисе среди ночи, три часа как-никак, не приходило в голову. Не говоря уже о том, что офисов-то у Москвы несколько. Петербург поставил на любимый, в котором Миша чаще всего задерживался.              Охранник окинул его недоверчивым взглядом и попросил задержаться, пока проверит, точно ли ему принадлежит ключ карта. Саша недовольно простоял у дубовых дверей, но все же был пропущен.              После мрачноватого лифта Петербург встретил полутемный коридор. Свет горел наполовину. В полусне Саша добрался до нужного кабинета и дернул ручку. Поддалась. Он даже не успел начать волноваться, хотя на цыпочках подбиралось осознание содеянного.              Москва сидел на диване с ноутбуком на коленях и бегло отвечал собеседнику на иностранном языке. Встреча с Вашингтоном состоялась чересчур поздно, на взгляд Московского.        — Миш? — почти жалобно попросил Саша.       Михаилу показалось, что он бредит. Вот после тяжелого дня и голос Саши мерещится.        — Миша, я к тебе приехал, посмотри на меня.       Просьба повторилась отчетливее.        — Майкл, у Вас все хорошо? — заметив его растерянность, спросил Джеймс. — Одну минуту. — он бесцеремонно выключил камеру и микрофон, разозлившись на то, что позволил Вашингтону прочитать свою эмоцию.       Обернулся и вздрогнул. Петербург нетвердо стоял перед ним. Миша поднялся, подхватывая Сашу под руки и подводя к дивану. Десятки вопросов возникали и пропадали под разбитым взором северной столицы.              В шкафу обнаружился плед, в который Миша укутал свою ненаглядную зарю. Саша доверчиво приник к нему, устроив голову на коленях.              В этом весь Романов — сплошные перепады. Вчера они оглушительно разругались из-за разногласий в политике, (и Москва даже готовился частично признать вину, иначе Саша не станет разговаривать) а сегодня Петербург заявился ни с того ни с сего.              Хорошо бы расставить все точки над i, но сначала — закончить обсуждение с Вашингтоном. Государственный долг не ждет.              Засыпая под негромкую речь переговоров, Романов прошептал:        — Мне не спалось. Полуправда, но самая искренняя.       Миша рассеянно слушал Джеймса, перебирая Сашины спутанные волосы. Старался сохранять привычную жесткость и невозмутимость, но складка между бровями то и дело разглаживалась.              На недоумевающие попытки Вашингтона понять в чем дело, Миша красноречиво молчал. Нельзя соединять политику с личным. Колющее чувство пробиралось сквозь каменную кладку столичного равнодушия.              Саша позволяет себе прийти к нему среди ночи в состоянии сомнительной трезвости в надежде, что Миша примет его. Миша принимает, покорствуя этой странной причуде.              Московский предавал его доверие, а Саша учился доверять заново через сомнения и боль. Они не первый век находились в кругу из взаимных предательств-прощений.              Москва обнимал осторожно, ласково. Шумный город затихал, позволяя себе и своему воплощению проявить немного мягкости — в медленно поднимающемся розоватом свечении и предрассветной тишине, в руках, которые без привычной крепости поглаживали плечи Романова, и усталом виноватом взгляде.              Он боялся, не мог пообещать, что не предаст снова. Возможно, он уже клялся и все равно оставлял — многие детали прошлого века до сих пор загадка. Петербург не мучился от подобных дилемм. Он предпочел одну зависимость другой, и этого более чем достаточно.              Саша проспал до утра. Михаил не хотел тревожить его чуткий сон. Расслабленное лицо и слабо подрагивающие ресницы наполняли Москву несвойственным спокойствием. Если верить теориям, они друг друга уравновешивали.        — Доброе утро? — хрипло предположил Саша, приподнимаясь, чтобы осмотреть непривычную обстановку.       Он спал на диване в офисе Москвы. Лежал на коленях столицы, обхватив торс Московского. Господи, как он позволил подобному случиться? Прошлой ночью Саша самолично уничтожил дистанцию, которую с таким трудом собирался выстроить.              Не сразу возник вопрос, а для чего собственно он пришел сюда и как это произошло. Корпоратив с Ленобластью, тяжесть век и легкость бокалов. А дальше тягучая безысходность.        — Домой? — задремавший Миша медленно приходил в себя, хаотично поглаживая Петербург. Спать на диване, а он всё-таки заснул, было неудобно, но держать в руках Сашу — слишком хорошо. — Да, — отсутствие упреков принесло облегчение.       Там Саша будет сонно расхаживать по просторной квартире, завернувшись в любимый шелковый халат, а после отправится досыпать законные, по его мнению, часы до обеда. Москва сядет поработать, удовлетворенный присутствием Петербурга в свой квартире.              И ссора минет, как ночь, потому что для одного — проявление уязвимости вместо гордости и принятие — для другого означало примирение.