Её

      Серые стены давили сильнее чем обычно. Тусклый свет протекал в комнату медленно, разделяясь на белые полоски из-за черной решётки. Бледная рука с покрасневшими костяшками от драк, держала уже затухающий бычок, от которого поднималась струя едкого дыма. Аромат табака наполнял камеру спешно, заполняя лёгкие и заслоняя паром все усталое лицо.        Сигареты в тюрьме—приятный бонус.       Аделя никогда не думала что начнёт курить. Особенно при таких обстоятельствах.       Из длинного коридора послышался треск кожаных ботинок. Затем звон металлических ключиков и треск замка: дверь открыта. В комнату вошёл мужчина в синей форме, с нашивкой на груди и со званием на сером бейджике. Она уже не вчитывается в них. Все бессмысленно, ведь каждый раз они новые, а запоминать каждых, значит думать о них, чего Аделя не хочет от слова совсем. Охранник большой, жилистый, не щуплый как остальной молодняк на входе. Она оглядывает его с головы до ног, стараясь взглядом вычислить зачем он пришёл, ведь приём пищи совсем не скоро.       —Аделя Ибрагимзаде? —Он показательно обвёл её подозрительным взглядом, также разглядывая её руки, в которых таяла сигарета. Он хотел было хихикнуть, но все же одёрнул себя и помрачнел.       —Да. —С того самого дня, как на свидание к ней зашли Паша и Игорь, она не разговаривает. Не то чтобы не хочется. Просто не с кем и не о чем.       —Пройдёмте. —Мужчина вытягивает руки с железными кандалами, и как бы недоверчиво всматривается в её пустые глаза: мало ли выкинет чего странного. Аделя суёт руки вперёд, параллельно выбрасывая окурок на пол, затаптывая его ногой. Механизм щелкает, и руки опять заперты.       Её выводят из камеры, нового дома. Воздух в коридоре прохладный, бъет в лицо. Похоже уже скоро наступит зима, или осень. Она уже не выглядывает на улицу, на прогулки пока её не выпускают. Мурашки давно не пробегают по коже, больше нет того пугающего чувства неизвестности. Аделю ведут в очередную развилку, и они доходят до запертой на ключ двери. Такой серебристой, явно перекрашенной несколько раз. Мужчина нажимает на кнопку, и дверь отворяется. Он крепче сжимает чужое плечо и проталкивает её внутрь. Там ещё холоднее.       По центру стоит стол, похоже на кабинет какого то зама, или кого то подобного. А в кожаном, мягком стуле похоже и есть главарь. Он с давно небритой щетиной, глаза тоже пустые, насмотрелся он тут уже всякого. Взглядом показывает на деревянный стул напротив, куда Аделю после усаживают. Мужчина в форме удаляется, и дверь вновь противно щёлкает.       —Здравствуй. —Бормочет мужчина средних лет. Он скрещивает пальцы перед собой и укладывает их на стол. В ответ лишь кивок. На что он продолжает. —По Вашим показаниям Вы раньше были верующей. Сейчас эта информация актуальна? —Он вопросительно взводит брови домиком. Кто то в очередной раз вглядывается в её карие и похолодевшие глаза.       —Да. —Ей хочеться усмехнуться про себя, но сил уже не осталось.       —Тогда могу предложить Вам сходить в церковь при организации. —Странно, но почему то весь персонал называет тюрьму организацией, что на самом деле смешит Аделю. —Туда многие ходят на исповеди. Возможно, Вам бы от этого полегчало. —Мужчина глупо, даже как то по-доброму наблюдает за ней, что очень необычно. Всем плевать на заключённых, ведь они сделали отвратительные вещи. Но этот полноватый дядька смотрит на нее так, будто она его дочь.       —Возможно. —Она делает паузу, потому что у нее появилось ощущение, будто воздуха совсем не хватает. —Я схожу. —На её ответ он положительно кивает, и наконец подзывает того самого мужчину в синем. Он выводит Адель из ледяного кабинета, вновь заставляя вдохнуть будоражащую атмосферу.       Такие сессии происходят в воскресенье. И как раз сегодня оно наступило.       Аделя не жалела о том, что согласилась. Что тухнуть в камере с утра, что в церкви, одна ерунда.       Всё та же сигарета, тот же дым, тот же мужчина в синей форме, но уже с другим лицом. Разве что коридор новый, в церкви она ещё не была.       Народу немного. Очень тихо несмотря на утреннее время. Её завели в комнату поменьше, опять усаживают на деревянную табуретку, наручники не снимают, очередная мера безопасности. Дверцу закрывают, и в комнате становится тускло, почти так же как в камере ночью. За стенкой, через окошко виднеется коричневый пучок. Наверное волосы рабочего.       —Здравствуйте! —Почти с задором говорит парнишка, подсвечивая своими выцвевшими веснушками в окне. —Вы Аделя? Я о Вас наслышан. —Он остановился на последней фразе. Аделя услышала как то сглотнул.       —Здравствуйте. Да. —Кратко отвечает она. Бросая взгляд на свои потёсанные запястья от постоянных наручников. Её совсем не задела последняя реплика, так что Аделя решила пропустить ее мимо ушей       —Хорошо. Меня зовут Серафим. —Он понял что зря об этом сказал, но было уже поздно. —Что вас гложит? —Из соседней комнатки послышался шелест страниц. Похоже парень читает из справочника.       —Что например? —Скептично бормочет Аделя, по-прежнему не заинтересовываясь в разговоре.       —Хм.. Например Ваше преступление. Что тогда произошло? —Он говорил это все недоверчиво, как бы прощупывая почву.       —Не хочу об этом говорить. —В голове сразу пронеслись кадры в замедленной съемке. Вот они смеются в переписке. Затем она стоит на могиле, разглядывая её неуклюжее надгробие. Она как раз умерла зимой. Затем тела Камиля, Артёма. Потом Нина, трясущаяся на земле от отравления. А затем весточка о справке, о смерти двух оставшихся.       —Тогда может расскажете про своих близких? Кто может ждать Вас на свободе? Почему вы должны вернуться?       —Кого вы подразумеваете под близкими? —Теперь она уже поворачивается в окошко, стараясь заглядеть в лицо паренька, которое наверняка сейчас закатило глаза. —Ну... Друзей, семью, любимого человека? —На любимом ей хочется остановиться, вытащить Серафима из кабинки и разбить ему лицо. Теперь она понимает что наручники остались не с проста В голове перебирая варианты что ему сказать, ответ вышел самостоятельно из за рта.       —Все друзья мертвы. Никого не осталось. Семьи нет, точнее больше нет. —Ей кажется будто она сейчас рассмеётся.             Никогда не думала что будет с кем то об этом разговаривать.       —Мне жаль. —Следует пауза. —А что насчёт любимого человека? —Аделе в очередной раз показалось как она разбивает этому парнишке морду.       —Умер человек. Ещё год назад. —Она сглатывает, поднимает карие глаза наверх, чтобы слёзы закатились обратно.       —Вы... Можете рассказать каким он был? Что произошло? Я чувствую что это ваша проблема. —Он будто попадает в больные места, от чего Аделе хочется вновь закурить и вызвать рвоту.       —Хорошим. Был. Умер от отравления. Напился уксуса. —Кажется Серафиму захотелось усмехнуться, но он прокашлялся и спросил.       —Вы знаете почему он так поступил?       —От стыда. Глупенький человек был. —Она упёрлась головой в стенку.       —За что Вы его полюбили? —Кажется он намеренно избегал вопроса об имени, но Аделе было уже плевать. Вспоминать как её зовут, значит вновь окунаться в те моменты и рыдать как последняя сука.       —Потому что он был... Нормальнее остальных моих знакомых. Чистоту любил, порядок очень. —Ей захотелось поведать о том плаксивом разговоре, когда она сказала Аделе быть настоящей. Не быть матерью для всех, а стать просто подругой. Когда она готовила для нее завтрак, когда Аделя заболела. Когда они спали вместе на помятой кровати друг на друге, зачитывая друг другу истории из детства перед сном. Но ком в горле не дал договорить, в голову что то ударило, наверное это она в очередной раз врезалась в стенку. —Помогал мне, и в принципе был собраннее остальных.       —Этот человек знал о ваших чувствах? Вы были в отношениях? —Аделя уже закрывала лицо руками, хотелось чтобы это закончилось, но она старалась держать голос ровным, не позволяя дрожи захватить себя.       —Наверное знал. Никогда не спрашивала. Но в отношениях мы не были. Были... Некие обстоятельства. —Аделя бы никогда не сказала ей о своей любви. Она сама до сих пор не принимала что чувствует это. Не принимает, что так можно, чувствовать это покалывание в груди, пока в голове промелькает её образ с рыжими волосами. Знает, что если расскажет кому то, то мир рухнет. Пойдут очередные насмешки, упрёки, затем её ткнут в лицо в неудачу и посмеются. Ей такого не хочется.       —Как звали?       —Что?       —Как звали вашего любимого? —В горле пересыхает, всплывает очередной горький ком. Становиться тяжело дышать, грудь вздымается всё сильнее, но ноздри распирает от холодного воздуха. Глаза слезяться все сильнее, соль на щеках не успевает высохнуть. Руки с побитыми костяшками трясутся, нога начинает неистово дёргаться, а всё тело пробирают мурашки. Сказать значит вспомнить. Значит опять перебирать в голове моменты с ней. Разглядывать её тело во время переодевания, которое намертво отпечаталось в глазах и в памяти. Разбирать имя по буквам, параллельно стараять не забыть её ярких зелёных глаз. Дрожать от одного упоминания уксуса или рыжего цвета. То, чего как раз не хочет Аделя.       —Илона. —Выпаливает она, после чего старается вдохнуть как можно больше воздуха чтобы не умереть на месте. —Её звали Илона. —Аделя хватается за грудь, где находится сердце, чувствует как оно колотиться, и как её распирает от несказанных чувств       —Оу. —Слышно как Серафим чешет затылок. —Так это была девушка. —Аделя в очередной раз сглатывает, в надежде успокоиться. Дыхание начинает выравниваться. —Вы очень её любили? —И после этого вопроса, Аделе ещё сильнее хочется ему вмазать.       —Да, и люблю сейчас.

***

      Все тот же коридор, скрип ботинок, звенящие наручники на запястьях. Глаза опухшие от недавних рыданий. Охранник бездумно вталкивает её в камеру, снова запирая на ключ. Она опять одна. Совсем.       Кончик сигареты вновь загорается. Дым заполняет комнату. Уже совсем стемнело, даже свет в коридоре погас. Заточка из зубной щётки уже лежит рядом с дряхлой постелью. Рука тушит бычок о запястье. Уже даже без вскрика. Ожог закрепляется на коже, теперь он никогда не отлипнет. В голове опять ее образ. Ее волосы, ее голос, зелёные глаза, смотрящие прямо в душу. Правая рука хватается за тупой конец, направляя на запястье острый. Скоро она увидется с ней. Во сне. Дотронется до неё. Признается. Ведь там уже будет плевать. Уже там, её никто не осудит. Остался один шаг. Один, до встречи с ней. С её Илоной.