Nasty dog

Уже у самой входной двери становилось понятно, в какой порочный мир ты попадаешь: неоновые вывески кислотно-красного цвета освещали небольшой захолустный уголок района, превращая даже ореховые участки здания, которых не коснулись нити светодиодов, в придаточный декор вратам ада. Будто была придумана идея оставить что-то приближенное к обычной жизни, как скудные стены между тонированными окнами заведения или совершенно простые металлические двери, чтобы в дневное время слиться с привычной обстановкой города. И как нельзя лучше было для дьявола, создавшему это нечестивое место, расположить его в непримечательном доме наряду с кафешками, аптекой, магазинчиками. Знающий понимал, куда он должен идти. И когда солнце еще не спешило заходить за горизонт, яркое искусственное свечение не соперничало с его лучами. Оно пряталось в неприметных проводах, диодах, раскиданных по всему дозволенному пространству, и караулило. Ожидало наступления его времени — ночи. И тогда… Проявлялась истинная форма этого места. Того, кто решился переступить порог реальности и этой утопии, предостерегают или искушают: шум басов и голосов, пробивающихся даже сквозь кирпич, тот же ослепительный люминесцентный красный, и теперь уже горящим алым вход. И правда, как портал в бездну. А как войдешь туда, так сразу хватка тысячи ловких рук обволакивает все тело и не оставляет шанса для дыхания кожи. Эти руки состоят из громкой музыки, мерцания софитов, звона бокалов, знойной духоты и запаха: невыносимо терпкого, ядрёно-сладкого с примесью неповторимого спирта. Помимо обширной продолговатой барной стойки, по периферии находились кожаные диваны с черными деревянными столами — и даже они были переполнены, что говорить об обители алкоголя и что уж там, о танцполе? Зал был погружен в тот же красный, но уже кроваво-приглушенный. По углам, на шторах, что висели у соф и стен просто для интерьера, красовался пурпурный, выжигающий глаза своей насыщенностью. Само помещение было погружено в легкий туман от непрерывной работы кальяна. Там жарко. Лоб покрывался легкой испариной с самого прихода — трение тел в хаотичных движениях словно поднимало градус не только в воздухе, но и в разгоряченных головах. Иначе не объяснить почему их видимо расплавленный мозг под влиянием и жары, и алкоголя, и бесконечной долбежки в ушах, и близости тел генерирует весьма фантастические идеи… Неважно — здесь прощается все. Как выяснилось, где-то на танцполе был шест. И вокруг него замкнулась в круг толпа, заливающаяся овациями, свистами, порой непонятными звуками. А виной такой осады стал явно сильно охмуренный парень. Сначала он просто пробирался сквозь столпотворение к этой железке, которая попала ему в поле затуманенного зрения в порыве смеха. И добравшись, люди вокруг него, присвистывая, аккуратно расходились, создавая пространство для предстоящих маневров. И затем во мрачной гранатовой мгле из сладкого дыма начинался экспериментальный перфоманс под необычный оркестр. Кудрявый, сухой парниша обхватил своими крупными ладонями толстую перекладину: одну руку выше, другую ниже. Он слегка склонил голову, будто примеряя силы. Плавно его торс прижался к пилону, затем бедра повторили это движение, а грудь вернулась в исходное положение. Смуглый парень был одет в черную свободную майку, едва прикрывающую грудь: вырез полностью оголял центр грудной клетки, спускаясь почти до солнечного сплетения, лямки были единственной тканью, справлявшейся со своей задачей: закрыть хотя бы соски. Но по бокам майки зияли дыры, позволяя разглядеть даже косые мышцы живота. Появлялся невольный вопрос: нужна ли была эта тряпка? Он полностью прижался к шесту, высунул язык и провел им по металлу, который оставил после себя кисло-горький привкус. Толпа взревела, и парень расплылся в широкой улыбке, сделал полукруг, все еще плотно прижавшись к пилону, а затем оторвался от него, одновременно поднимая одну руку выше головы, другую опуская ниже пояса и скользящим движением повернулся к зрителям. Он бросил на них взгляд и не видел лиц, только тени, мерцающие красным, слышал лишь собственное дыхание, порой отрывки настойчивого трека. Внутри все переворачивалось от выпитого, от пристального внимания. И ему это нравилось. Нижняя рука вытянулась вдоль столба, бедра приподнялись, голова медленно откинулась назад, выставляя на показ шею. Грудь вздымалась и трудно было понять от чего именно: духоты, движений или адреналина. Когда голова вернулась в привычное положение, он поднял обе руки и прогнулся в пояснице, вытягиваясь всем телом вверх. Но как плечи постепенно начали оседать, потянув за собой локти, предплечья, наконец, кисти, парень, чуть приседая, вновь выгнул спину, крестцом упираясь в пилон. Он оглядел зал, все не переставая улыбаться, и, резко развернувшись, перехватил руками шест и начал вращаться вокруг него, зажимая бедрами снизу. Парень остановился, затем обошёл шест по кругу, порой обжимаясь с ним. А после медленно стал опускаться на пол: вместе со спиной падали вниз и руки, постепенно колени начинали подгибаться. Он сел на корточки, и, немедля, выставил руки впереди, вытянул туловище и встал на четвереньки, прогибая поясницу. Музыка полностью исчезла из пространства — её перекрикивали визги и завывания людей, наблюдавших эту картину. Он нашёл в переднем ряду своих друзей, которые, конечно же, снимали это и в полный голос смеялись. И, размеренно, будто плывя, пополз к ним. Но в этой компании был ещё один друг, на котором глаза парня задержались и не могли оторваться. В первую очередь он остановился у ног этого друга и, не разрывая зрительный контакт, чего-то ждал. И дождался, потому что тот наклонился к нему, опираясь руками о свои колени и произнес: — Погавкай еще, Норрис. Он сказал это явно с иронией, с усмешкой. И точно не ожидал, что этот Норрис так и сделает: тот коротко, дважды, погавкал. Казалось, что улыбку шире, чем была, он не может натянуть, но у него это получилось. Остальная компания от этого еще сильнее рассмеялась, приближаясь по децибелам к ультразвуку. Но Оскару Пиастри — человеку, который и превратил Ландо Норриса в собаку, было далеко не до смеха. Даже когда Норрис поднялся, он не мог оторвать взгляда от этого наглого лица. Ландо и притащил его сюда. Он знал, что Оскар не переносит клубы, шум, скопления людей, но привел. И устроил это шоу, демонстрируя крайнюю степень порочности, чтобы посмотреть, как Оскар, ненавидевший всей душой эту пошлость, отреагирует на нее. А роль амбассадора компании «Разврат» взял на себя Норрис. Жестоко? Безусловно. Но Норрис — провокатор, желавший увидеть поведение своего сдержанного друга в этом аду собственными глазами, а не через рассказы от Оскара. Он хотел, чтобы тот наконец показал себя, сорвался. И, желательно, на Ландо — чем он, собственно говоря, и занимается. Услышать что-то от Пиастри, кроме молчания, увидеть что-то, помимо бездействия во время напряжения, которое в последнее время возникало между ними все чаще и чаще. И клуб — лучшее место, чтобы наконец проверить, готов ли Оскар перейти на новый уровень. Игра в ва-банк. Оскар не двигался с места с самого прихода. Только предварительно, перед полным погружением в роль статуи, взял у бара какой-то алкогольный коктейль. Он даже не разбирался в них — просто сказал бармену налить чего-то покрепче. Впоследствии выяснилось, что коктейль назывался «Хиросима». Название наилучшим образом описывало, что творилось у него внутри. Складывалось ощущение, что он прирос к паркету, но каким-то волшебным образом всегда оказывался в первых рядах на перформансах Норриса. И этот не был исключением. Утихла былая шумиха, забылось грандиозное выступление, пришел привычный расклад вещей в клубе — танцы, пение, бесконечные прикосновения, алкоголь. Но Ландо хотелось большего. Наступил второй акт. Его следующая сцена: барная стойка. Главный зритель, по предположению, должен вновь оказаться в первых рядах. Людей не стало меньше, возможно, их количество кратно возросло, однако Ландо это не волновало. Под дикий ритм какой-то латиноамериканской песни с сопровождением мощных басов и хриплого энергичного женского голоса он пробрался к продолговатому столу, забитому разными пьяными телами, и растолкал парочку людей, освобождая участок барной стойки. На недовольный гул он лишь многообещающе улыбнулся и подмигнул. А после игриво заказал у бара бутылку виски. Ему было плевать, сколько это стоит. Он открыл, отпил с горла и, перекидывая бутылку в левую руку, поставил свободную на стойку, навалился на нее и одним взмахом оказался на столе. Он очутился на коленях, раскинул руки для равновесия и громко, заливисто рассмеялся. Окружающие люди попятились назад, предвкушая новое шоу. Резвый проигрыш песни, в котором биты пронизывали его своими ударами, и гул голосов слились в одну мелодию, словно воспевающую Норриса. По крайней мере парень ощущал себя настоящей музой здесь. Он не хотел подводить своих ценителей и решил не медлить: одним движением снял майку и остался в свободных черных штанах из легкой, чуть ли не прозрачной ткани. Бесформенным куском майка упала ровно перед ним, на расстоянии вытянутой руки — именно так он ее и бросил. Теперь его торс был полностью свободен от лишних вещей и предоставлен на всеобщее обозрение. Вид был хорош, почти эталонным: если бы древняя Греция еще существовала, как и гимнасии, он был бы там самым прилежным учеником с прекрасными формами. Перед следующим движением он решил сначала найти глазами дорогого друга. И нашел. Опять. Конечно, тот держался рядом, на безопасном расстоянии, но ровно таком, чтобы видеть все под самым лучшим ракурсом. Глядя прямо в далекие карие глаза, Норрис поставил одну руку за спину, откинулся назад, прогибаясь, и поднял виски над головой. Замер на мгновение и затем опрокинул на себя бутылку, подставляя лицо под выливающуюся крепкую жидкость. Алкоголь стекал по руке, от плеча к оголенному торсу, и там уже впадал в свое же русло, которое начиналось водопадом с подбородка, вилось по шее, обходя объемный кадык. А крепость уже успела намочить и штаны, и барную стойку. Норрис прекратил, оставляя одну четверть содержимого, и отставил бутылку куда-то на территорию бармена. Тот, кстати, просто глупо ухмылялся этому выступлению. Заиграла уже другая песня. Музыка все также била по ушам, посылая вибрации вплоть до лимбической системы, которая отзывалась яркими откликами по всему телу. На смену энергичного, неутомимого реггетона пришла текучая, с резким пульсом гипнотизирующая электронщина и с тем же активным напором. Ландо начал двигаться, все еще восседая на коленях, медленно, под такт музыки, сливаясь с ней воедино. Его руки непрерывно ходили по телу, то и дело задерживаясь на груди, плечах — сжимали их, размазывали терпкий алкоголь по коже, ласкали. Он нагнулся за майкой, выпячивая зад — легкая ткань натянулась на ягодицах, очерчивая их форму — схватил ее и вернулся на колени. После поднес одежку к лицу, вдыхая собственный запах, обвел ее вокруг шеи и затянул на мгновение, как удавку. От этого он прикусил губу, словно сдерживая внутри себя нечто еще более неприличное, и ослабил давление. Затем совершил пару не менее пошлых движений, будто он всадник, укрощающий быка под собой, прокручивая майку над собой и бросил ее в толпу, которая безоговорочно встретила этот жест восторженным визгом. Она пролетела над головой Оскара, наблюдавшего за этой картиной где-то справа от артиста. Совсем перед началом спектакля он взял себе еще один коктейль, но так и не притронулся к нему. Он не хотел смотреть на это непотребство. Его вообще не должно было здесь быть, и злость, кипевшая внутри, не находила выхода. Раздражала эта вседозволенность, безнравственность и открытость для любого. То, что вытворял Норрис, заставляло Пиастри чувствовать себя вовлеченным в этот разврат. Но было что-то ещё, чего он не хотел говорить вслух, то, что он ощущал всем телом, то, что приковывало его взгляд к проворным ладоням Ландо, когда тот проводил ими по груди и прессу. Блеск софитов обволакивал барную стойку, заливая ее привычным красным, а дым, окружавший Ландо, превращал его в падшего ангела, который стал настоящим искусителем, сошедшим в этот низменный ад, чтобы перетянуть каждого через грань нравственности и погрузить в мир похоти. Но его взгляд неизменно цеплялся за одного человека, и это пробуждало в Пиастри то неописуемое чувство. Оскар смотрел в ответ, словно зомбированный этим избыточным, невозможным извращением. Большинство из компании отпало: кто-то подцепил интрижку на ночь, кто-то растворился под бит песни, кто-то потерялся в толпе. Остался лишь Оскар, пристально наблюдавший за каждым действием Ландо, и десятки незнакомых лиц. На них было плевать. Но Оскар ретировался со своего места быстрее, чем Норрис спустился с барной стойки под визги толпы. Ландо не убирал с лица искреннюю, широчайшую улыбку, даже когда не увидел своего друга. Наоборот, его пьяная логика подсказывала: у Пиастри что-то щелкнуло в голове и тот сбегал, потому что понимал: еще секунда, и он сломается. Неясно, с чего вдруг эти странные мысли посетили Норриса, но он, чёрт, оказался прав. Ландо еще немного побродил по клубу, потеснился в толпе и, когда ему всё это надоело, отправился искать Оскара — единственного человека, который точно остался в этом дурном месте и бесспорно согласится провести время с ним. Далеко идти не пришлось: Оскар по обыкновению ошивался у стены: сидел на чёрном кожаном кресле с широкими локотниками. И словно ждал чего-то. Чего? Этот странный парень и сам не знал. А может знал, просто не хотел говорить. Ландо всё ещё пытался отдышаться, перед глазами плыло, но он подобрался ближе и опустился на корточки рядом с креслом. Они смотрели друг другу прямо в глаза, молчали. Тишину между ними нарушал какой-то навязчивый, словно гипнотизирующий фанк: повторяющиеся слова в припеве заседали в голове, мутили сознание, переходя в куплете в заклятье быстрого речитатива, а потом возвращались снова; на протяжении всей мелодии в такт коротко стонал глухой женский голос. Пара секунд — Ландо кладет ладони на колени Оскара и, поглаживая их большими пальцем, игриво произносит: — Оска, пойдем танцевать, — последний слог он протянул. Ландо надул губы на отрицательное покачивание головой друга и не унялся: «Ну пожалуйста, Оски!» «Мне скучно с другими», «Не будь такой занудой», «Почему ты так меня так ненавидишь?». В ответ опять молчание, но оно позволяло этой истерике продолжаться. Спустя еще несколько мольб Ландо затих. Оскар ликовал, когда освободился от этих беспорядочных просьб, льющихся рекой с быстрым течением. Он буквально тонул в этом потоке, почти задыхаясь, а каждый новый всхлип, вздох, становился камнем, о который он разбивался. Но счастье продлилось недолго: его сменил жар, стрельнувший точно в цель, в мозг. Ландо перекатился с корточек на колени, нагнулся поближе. Его кудрявая голова пристроилась у бедра Оскара, затем упала на него. Он не улыбался, даже уголки губ слегка скатились, и только с ехидными глазами пялился на друга. А смотреть было на что: Оскар громко выдохнул, не сводя взгляда с лица снизу, поджал губы, а после рвано сказал: — Тебе надо домой, Ландо. Ты перебрал. И, под возмущения Норриса, он поднялся, потянув его за собой за плечи. — Тогда ты и отвези меня, иначе я никуда не поеду, — обиженно завыл Ландо, удерживая чужие руки на своих плечах. Оскар ничего не сказал, лишь задержал взгляд на руках Норриса, а затем медленно высвободил свои из этого хвата, наблюдая, как глаза Ландо следуют за его движением. Зрачки предательски скользнули вниз, к оголенному торсу, и Оскар, будто обжигаясь видом разгоряченного, мокрого тела, резко развернул голову. Он немного помедлил, потом вновь оглядел Норриса и направился к выходу. Тот поспешил за ним. Дорога домой, к Ландо, оказалась настоящей пыткой. Интересно, что больше выводило из себя Оскара: атмосфера клуба и что там творилось или поведение Норриса в такси? Потому что оно было невыносимым. Во-первых, он до сих пор сверкал обнаженным верхом, и даже водитель странно косился на него. Во-вторых, он не оставлял ничего и никого ни секунды в покое: то ерзал на сиденье, то нескончаемо разводил и сводил ноги, сталкиваясь с коленом Оскара, то вытягивался всем телом, выгибался…В общем, создавал настоящий беспорядок. И, в-третьих, периодически лез к Оскару: шептал что-то на ухо, отчего по коже бежали мурашки, клал голову на плечо, прижимался к нему, ласкался. И Пиастри опять терпел. Терпел и то, как Ландо навалился на него всем телом, когда они шли к его квартире, якобы чтобы удержать равновесие. Но всем мучениям приходит конец. И этот конец настал, когда дверь в квартиру захлопнулась. Под звуки падающих кроссовок Ландо бросил: — Оск, раздевайся тоже. Он точно говорил об обуви. Ведь так? — Оска…— он сделал те самые щенячьи глазки, — ты ведь смотришь, — подходил ближе, — смотрел, — почти шепотом, — и что мне прикажешь с этим делать? Ему не дали пропеть это последнее слово — оборвали, перевели на октаву вверх, грубо впиваясь губами в этот никогда не замолкавший рот. Ландо буквально застонал с писком. Все-таки Оскар не выдержал и все то, что копилось в нем еще с первого шоу, а если быть честнее — намного раньше этого посещения клуба — вышло в предельной форме. Той же крайности, что и демонстрировал Ландо. Фрики. Под таким сильным напором Норрис отшатнулся назад. Его челюсть крепко удерживали две ладони, пальцами надавливая на кости. Оскар целовал жадно, не давая вздохнуть, не позволяя образовать и миллиметра между их губами. И, пятясь назад, спина Ландо столкнулась со стеной — по позвонкам разошлась боль, почему-то приятная, и он опять вскрикнул. Его губы продолжали пожирать, он пытался поймать этот бешеный темп или хотя бы отвечать на него, а не просто податливо открывать рот. Когда воздуха перестало хватать, а ноги начинали подкашиваться, Ландо вцепился руками в предплечья Оскара, и вскоре поцелуй прервался. Он стал жадно глотать воздух, помутненными глазами пытался разглядеть и запомнить лицо напротив: свирепое, возбужденное, с приоткрытыми влажными губами, и пылающими глазами. Их тела были плотно прижаты друг другу, и Ландо чувствовал, как к его мокрой коже прилипала тонкая ткань футболки, как бедро вдавливается между ног, придавливая к стене так, что не пошевелиться. — Ты знал, что делаешь, — послышалось прямо у губ Норриса, так, что он даже почувствовал вибрации от этого низкого шепота. — Ты, блять, вел себя как последняя сука, — он сжал челюсть Ландо сильнее, вновь вцепился в губы Норриса, рвал их, роняя слова между поцелуями: — Вылизывал этот шест. Ползал. Раздевался. Чуть ли не разложился перед всеми на этом ебанном столе. Каждое слово, сказанное этим хриплым злобным голосом, вырывало гортанные стоны, и тело Ландо резонировало с ним, содрогаясь крупной дрожью. Норрис плавился. — Тебе нравится, да? Быть показной шлюхой для всех. Голова отказала, контроль перешел телу, животным рефлексам. Оскар приблизился к уху Ландо, спуская одну ладонь к его горлу, обвел его пальцами и сжал. Он влажно выдохнул: — Ненавижу тебя. Ландо взвыл, запрокинув голову, вжимаясь в него всем телом. Рука с горла опускалась ниже, оглаживая каждую мышцу на своем пути. Задержалась у края живота, едва не задевая пах. Ландо задержал дыхание. Другая рука с челюсти поднялась к волосам, слегка сжимая их. Норрис заскулил. Он вжался в бедро Оскара, начал тереться о него, требовал большего. Но его рванули назад за волосы, открывая шею. Рука снизу исчезла и тело обмякло без того давления, которого он так ждал. Грудь ходила в бешеном ритме, звучали сопения. Прикрытые глаза распахнулись: прямо перед собой он увидел разгоряченное лицо. Оскар смотрел на него с таким остервенением, что Ландо боялся издать какой-либо звук. — Нельзя. И все. Коротко, резко, хрипло. Ландо замер. И ждал следующей команды. Оскар отпустил его волосы, сделал шаг назад, от чего Ландо слегка свалился вперед без опоры. После поднял глаза и молчал, часто дыша. Оскар не мог налюбоваться этим взглядом, этим лицом, этим телом. Но он дал лишь мгновение себе — на созерцание, ему — на передышку. И схватил его за затылок, повел. Сопротивление не было. Ландо лишь заплетался в своих ногах, порой спотыкался, пытался дотронуться хоть до чего-то от Оскара, но чувствовал только ладонь в кудрях. Они оказались у кровати. Колени Ландо упирались о край, он едва не падал. Он услышал у своего уха глухое: — Лицом вниз. И затем почувствовал, как его грубо толкают в спину на постель — он рухнул, успевая выставить руки. Ландо растекся бы от одного этого голоса и толчка. Он даже решил проверить штаны — и они оказались натянуты до предела, подло обрисовывая его возбуждение, а ткань противно липла к влажной головке, оставившей на ней пятно. Возможно, это началось еще с той фразы Оскара…Неважно, он хотел просто как можно быстрее избавиться от лишних вещей, которая стала уже больно давить. Ландо оглянулся на Оскара через плечо, подтянул ноги и чуть прополз на четвереньках в центр. Он вытянул руки вперёд, лёг на грудь, поднял таз и выгнулся почти до боли в пояснице. Лицо было повернуто в сторону, но глаза сверлили человека сзади. Тот отбросил свою футболку куда-то в бок и просто…наблюдал. Скорее, залипал. Ландо простонал, покачивая бедрами: — Оска… И добавил, переходя на скулеж, когда не ощутил ожидаемой реакции: — Пожалуйста… Кровать под ним прогнулась. Оскар пристраивался около разведенных ног, прижимаясь пахом к его ягодицам, отчего Ландо громко промычал. Он почувствовал, что Оскар возбужден не меньше: его твердый, крупный член даже через одежду был осязаем. По его позвоночнику пробежал электрический заряд, когда пальцы проскользили по нему, а после заряд сконцентрировался внизу живота, когда Оскар навалился всем телом на его спину, прильнул к ней, легко обхватывая через низ одной рукой горло, другой лаская грудь. Теперь уже Пиастри не унимался, топил Ландо в ощущениях: оставлял дорожки коротких влажных поцелуев на задней стороне шеи, оглаживал торс, опять в опасной близости находился у паха. Но наконец его пальцы скользнули под резинку штанов. Норрис не переставал учащенно дышать, стонать на каждое движение. Господи, какой он отзывчивый. Но Оскар не до конца давал, чего желал Ландо. Он обходил возбужденный орган, изливающийся смазкой, гладил внутреннюю сторону бедра, потом, немного отстранившись от таза, сжал ягодицу, грубо раздвигая ее. Вернулся на место — тесно прижавшись к заду — и провел пальцем по его члену, едва касаясь. Ландо захныкал, прогибаясь сильнее: — Оск, пожалуйста… Он захлебывался буквами, стал подавать бедра назад, толкаться в член Оскара. Что за чудовищная выдержка была у этого Пиастри… а может, ему просто доставлял кайф это зрелище жалкого, почти что плачущего друга, но он просто промычал на эти движения и на выдохе бормотал: — Так хочешь, чтобы тебя трахнули? Мечтаешь быть выебанным прямо сейчас? Рыдать от моего члена внутри? Ландо как завороженный хрипло, срывающимся голосом высоко затрепетал «да,да,да…», буквально завывал от всего, что делает Оскар. Пиастри уткнулся в его шею, полностью освободил свои руки, расставляя их по бокам кровати и, прошептав куда-то в ключицу: «Ну так подготовься для меня.», отстранился, лишая Норриса тепла своего тела. Тот рассеяно взглянул на него. — Ну же, повернись ко мне. Покажи, как хочешь меня. Оскар уселся напротив Ландо на колени, пристально отслеживая каждое его движение: как он медленно выпрямляет спину, с усилием переворачивается лицом к нему, огорченно скуля; как в его мутных глазах рождается с взрывом искра; как облизывает свои губы; как дрожащими руками снимает с себя штаны вместе с боксерами…И, наконец, с приглушенным стоном, его член высвободился из оков ткани: весь влажный, с головки стекал предэякулят, твердый, будто камень. Он игриво улыбнулся, заметив, как Оскар уставился на него и провел ладонью по лицу, чувствуя, что собственное возбуждение становится почти болезненным. Пальцы Ландо украли внимание взгляда: сначала они дразнили его, бегая по торсу, после подобрались ко рту и проскочили внутрь. Норрис, не отрываясь от глаз Оскара, толкал их с мокрым звуком в себя, облизывал, обводил языком фаланги, не забывая протяжно стонать. С хлюпом он вынул пальцы из рта — между ними образовался мостик слюны —и опустил руку вниз. Застыл на мгновение, затем развел широко ноги, приподнимая бедра и вошел в себя. Сначала одним пальцем, медленно, ровно; тихо скулил на сопротивление и начал двигаться; потом пошел второй — стоны усилились, движения становились активнее; свободная рука сжимала простыни. Привыкнув, он стал двигаться ритмичнее, резче, нарочито громко, чтобы Оскар точно слышал и видел его старания. — Не останавливайся, — рвано выдохнул Оскар. Голос был сбитым, почти дрожащим, дыхание не лучше. Он не шевелился, лишь вцепился в край кровати, будто удерживая что-то внутри себя. Ландо дрогнул от его голоса и подчинился, движения стали даже более размашистыми. Бедра качнулись навстречу пальцам, он выгнулся, запрокидывая голову и его хриплый голос заревел, местами перестраиваясь под шепот: — Оска…я сойду с ума…Пожалуйста, просто трахни меня… И тут крышу Оскара снесло окончательно. Он тихо произнес: «Ты невыносим, Норрис.», подполз ближе, нависая над Ландо — который уже остановился и вытащил пальцы — сжал кудри на затылке и притянул для поцелуя: глубокого, влажного, тягучего — это было похоже на мед. Руки Ландо потянулись к резинке штанов Оскара — он уже не мог ждать. В голове крутилось только одно: как его будут грубо натягивать на этот член, который он вот-вот достанет. Тот вздрогнул от касания и простонал в поцелуй, сжав пальцами его талию. Наконец-то вся лишняя одежда была отброшена. Ландо не смел прямо смотреть на него, только водил ладонью по всей длине, задерживаясь на головке, чувствуя, как она пульсирует от каждого прикосновения, и внимал глухим стонам, которые Оскар выдыхал в его рот. Он отодвинулся, разглядывая Норриса — картина была прекрасной: мокрые кудри, прилипшие ко лбу, и запутанный в них взгляд; влажные губы, с которых стекала слюна по подбородку — Оскар провёл пальцами по своему и почувствовал ту же влагу; грудь, ходившая ходуном, капли, стекавшие вниз по бёдрам… Можно смотреть вечно, но напротив рот залепетал: — Ну же… И тогда Оскар схватил его за талию, опрокидывая спиной на кровать, затем перевернул на живот и поднял его таз кверху, коленями широко раскидывая ноги. Теперь он сжал ягодицы, раздвигая их, и Ландо завилял бёдрами, имитируя предстоящее движение вперёд-назад. — Какая же ты блядь, Ландо Норрис. Оскар приставил член к его промежности, сделав пару толчков на ней, услышал сопение под собой и стал демонстративно медленно входить — Ландо завыл: от растяжения, от непоколебимой плавности, и громче, когда ощутил, как Оскар столкнулся с его пределом. Он чувствовал, как тот наполняет его до края, как стенки сжимаются вокруг, пытаясь привыкнуть к размеру. Они замерли на секунду — и на вторую Оскар стал резко и быстро двигаться на всю амплитуду. Рукой он сжал его затылок, прижимая лицо к постели. Ландо громко стонал, простыни пытались приглушить звук, но не помогали; от скорости и грубости движений перед глазами всё мешалось, они постепенно мокрели, из рта непрерывно стекала вязкая слюна. С каждым толчком влажный звук становился громче, и Ландо слышал, как его собственное тело принимает его, как оно чавкает и хлюпает, умоляя о большем. Он чувствовал, как влага с его собственного члена размазывается о живот при каждом движении. Его лицо было мокрым от слёз и слюны, которые смешивались на простыне, он зарывался лицом в мокрую ткань, чтобы заглушить собственный вой. Оскар наклонился к уху Ландо, прижимаясь торсом к его спине, темп стал менее размашистым, коротким, и от того более спешным, и тот услышал шумное дыхание. — Такого, как ты, можно только беспощадно ебать. Ты просто создан для этого. Он запрокинул голову Ландо на себя, крадя очередной громкий стон. Мышцы на его шее натянулись, спина прогнулась сильнее. — Ты хотел этого. Смотри на меня. Оскар продолжал двигаться в том же яростном темпе, задевая простату — Ландо заскулил, глаза закатывались, но он пытался выполнить приказ. — Ты весь дрожишь, боже, как ты течешь... Каждый следующий толчок задевал ту точку внутри, от которой у Ландо темнело в глазах. Он скулил уже не просто от удовольствия — происходящее было почти невыносимо, слишком глубоко, слишком метко. Ландо чувствовал, как Оскар вдалбливается в него резче, отчаяннее, как сильнее сжимает волосы и ягодицу, как собственное тело начинает сотрясаться от этого натиска. Они оба были на грани и от одной мысли, что Оскар сейчас в нем, трахает его так напористо и жестко, как даже он не мог себе представить, член Ландо пульсировал и был готов кончить. — Да... — выдыхал Ландо куда-то в пространство, — Блять...Оска, я сейчас… Он хныкал, извивался, дрожал, но не позволял себе кончить. Все его тело превратилось в одну сплошную влагу, сосредоточенную на члене, который пульсировал и ждал. —Только когда ты скажешь…— задыхаясь, хрипло шептал он. Оскар усмехнулся в его шею, обжигая дыханием. — Хороший песик. — Я весь твой…позволь мне… Это был последний, решающий удар для Оскара. Он сам перестал сдерживаться, надрывисто стоная и все равно ровно, но сипло произнес: — Кончай. И Ландо кончил — громко, всем телом, изливаясь на простыни и на себя, и его стон заглушил всё вокруг. Он чувствовал, как Оскар продолжает двигаться в нём, замедляясь, как он наполняет его до края. Внутри разлилось тепло и пульсация. Они замерли. Оставались неподвижными так пару секунд и только когда дыхание немного выравнялось, Оскар медленно вышел из Ландо — тот устало, почти обвиняюще промычал, падая плашмя. Пиастри пристроился рядом, глядя в потолок. Потом перевел взгляд на тело рядом. О, черт, оно было невозможно чудесным. Это тело пошевелилось, и его голова улеглась на груди, ласкаясь и щекоча кудряшками. — Ты и правда невыносим. Ландо лишь хихикнул и улыбнулся. Оскар провел рукой по его растрёпанным кудрям и тихо выдохнул.