Его тенью

Шарль ненавидел, когда резко менялся привычный порядок вещей. Даже в мелочах. Каждый раз, приезжая в Бельгию, он останавливался в одном и том же отеле. Он уже привык к нему. Знал, куда пойти, опираясь на свое настроение. Знал, где, если что, спрятаться от прессы. Но почему-то в этом году команда решила, что нужно что-то менять, и Шарль оказался в отеле, где останавливалось большинство гонщиков. Из-за этого здесь было как менее более шумно. Больше репортеров. Больше камер. Больше вероятность, что столкнешься с кем-то из соперников в коридоре в момент, когда хочется просто побыть в своих мыслях. Но самым худшим было то, что он абсолютно не знал, куда можно пойти, чтобы посидеть в тишине. Ну, до этого момента. Вот уже около часа Шарль не мог заснуть. Медиа-день прошел неплохо, команда была воодушевлена. Фанаты, как всегда, проявляли крайнюю заинтересованность. В общем, мало чем этот четверг отличался от других таких же во время уикенда. Кроме того, что сегодня все вспоминали Антуана Юбера. И поэтому сегодня был не самый лучший день для Пьера. Монегаск старался быть рядом. Он знал, каково это, проживать подобные дни. Он всегда был рядом с Пьером в годовщину той аварии. И Гасли прекрасно знал, что Шарль продолжит быть рядом. И был, разумеется, благодарен пилоту Феррари. И именно символический забег имени Антуана не давал Шарлю уснуть. Он все думал о том, как Пьер справляется с этой потерей каждый раз, когда приезжает на трассу Спа. А когда Леклер устал пытаться погрузиться в сон, он глянул на часы, и понял, что уснуть до полуночи не получится. А ведь ему это было так нужно. В номере было жарко даже с открытым окном. Шарлю было необходимо выйти на улицу. Точнее, на свежий воздух. Поэтому он вышел из номера и побрал по коридору в поисках чего-то похожего на балкон. Оказалось, что таковой на его этаже был. Только в самом конце коридора, а выход на него был похож скорее на дверь в комнату для персонала. Но сейчас она была приоткрыта, и Шарль решил войти только потому, что почувствовал дуновение ветра. Как кстати. Не то чтобы на улицу было тихо. Пусть на район уже опустилась ночь, все равно люди были довольно активны. Возможно, Шарлю бы и хотелось постоять в полной тишине, но сейчас ему хватало и того, что было. Он был наедине с собой и мог дышать свежим воздухом. Дышать свободно. Не опасаясь, что сейчас кто-то вторгнется в его личное пространство. Вряд ли кто-то пользуется этим балконом часто. Сегодня Леклеру повезло. Он смотрит на часы. Две минуты назад перевалило за полночь. А это значило… Шарль закрывает глаза, опирается затылком о стену и погружается в глубину теплых коричневых глаз, которые навсегда запечатлены в его голове. И пусть он не видел их вживую уже… много лет, он не может забыть. Он обязан не забывать. Эти глаза, эти волосы, эту улыбку и это мягко произнесенное «Шарль» со знакомым и до боли родным акцентом. Этот звук словно волна, которая бесконечно катится по миру, чтобы монегаск иногда мог подключаться к ней, и вслушиваться вновь и вновь. Жаль, что это только бездушная волна. А не звук, издаваемый живыми губами. Шарль чувствует, как сердце сжимается. Он надеялся, что не будет плакать в этот раз. Он бы этого не хотел. Но Леклер не может просто проглотить свою скорбь. Она с ним навечно. Она въелась в кожу. И она же стала его щитом. Проходя через все трудности жизни, Шарль всегда вспоминает, чье имя носит на шлеме. Кто с ним в момент, когда жизнь чуть ли не висит на волоске. А люди, находящиеся рядом в такие мгновения - самые близкие. Они остаются навсегда. Пусть иногда и не физически. Последние месяцы выдались для Шарля тяжелыми. Очень. Как будто кто-то его проклял после апрельского перерыва. Из раза в раз, из гонки в гонку, либо машина просто не ехала, и Леклер не мог понять почему, что заставляла мозг сжиматься до плотности черной дыры и переходить в стадию невероятно болезненной пульсации, которая отдавалась во все тело, либо сам Шарль совершал глупые ошибки, что в итоге приводило к недостойному для Феррари результату. А ведь команда так старается для него… и все потому, что однажды кто-то помог Шарлю показать Скудерии себя. Свой талант. Свою страсть. Где эта страсть теперь? Где тот огонь в глазах, что заставляет итальянскую толпу реветь и пылать? Даже победив в Сильверстоуне, Шарль не почувствовал, что этот огонь вернулся. Он любил побеждать. Очень. Но по горькому опыту знал, что стоит всегда быть готовым к тому, что автоспорт может напомнить о своей жестокости в любой момент. Сегодня ты на коне, а завтра жеребец под тобой становится твоим худшим врагом. Надеялся ли Шарль, что в этот раз все будет по-другому? Да. Но верил ли в это искренне? Нет. Тяжелые времена проходят. Но на это нужно очень, очень много усилий. И в моменте монегаску казалось, что силы приближаются к нулю. - Тебя нет уже 11 лет, крестный, - говорит Шарль, и слова растворяются в воздухе, подхватываемые ветром. - Я так скучаю… ты мне сейчас так нужен. Просто… быть. Просто стоять рядом и чувствовать тепло другого тела. Без лишних ожиданий. Просто как друг. Как родной человек. Но ты… Шарль зажмуривается. Слезы все же выкатываются из его глаз, и монегаск даже не тянется их вытирать. Для чего? Чтобы поддерживать иллюзию о том, что время лечит? - Каждый раз, закрывая глаза, я хочу думать, что ты жив. Что ты продолжаешь гоняться. Вместе со мной. Что мы можем вместе быть на подиумах. Я просто хочу иметь возможность обнять тебя с кубком в руках, как когда-то. Сказать, как люблю тебя. Но ты исчез. Тебя нет. И иногда мне кажется, что и меня вместе с тобой нет. Время не лечит. Оно лишь учит мириться с тем, что случилось. И превращать опыт во что-то большее. Как это, например, сделала Формула-1. - Знаешь, - всхлипывает Шарль. - Когда я выбираюсь из кокпита, я прежде всего поглаживаю хало, а затем переношу на него весь свой вес. Ведь знаю, что оно выдержит. Столько раз выдерживало. Когда происходит опасный эпизод в гонке с моим участием, я редко испытываю страх. А если тревога и появляется, то мне стоит только глянуть на эту дугу перед носом, и я тут же успокаиваюсь. Ведь знаю: если что она спасет. Точнее… ты спасешь, Жюль. Многие говорят об ангелах-хранителях. Некоторые о них мечтают. А мой ангел-хранитель каждый раз находится прямо передо мной. Титановая штука никогда не заменит человека. Если бы у Шарля был выбор: живой Жюль или собственная гарантия безопасности в виде хало, он бы без раздумий выбрал первое. Но это хало спасло ему жизнь. Напомнило, что он все еще живой, и Жюль хотел бы, чтобы он продолжал жить. И что своей жертвой он подарил Леклеру такую возможность. У некоторых и такого напоминания о родных нет. - Жаль, я не могу почувствовать тепло от этой железки, - грустно констатирует Шарль. - Столько раз после гонки хотелось почувствовать обычное человеческое тепло, которое успокоило и закрыло бы от неудачи на трассе. Или же наоборот стало выражением гордости за победу. Ветер, как будто бы услышав просьбу о тепле, принес поток разогретого воздуха, нежно касаясь щеки Шарля. Пилоту Феррари хочется думать, что это больше, чем совпадение. - Да, тепло кожи мне бы не помешало и сейчас тоже, - добавляет он, кивая. - Тогда ты будешь не против, если я постою рядом? Чужой голос раздается как гром среди ясного неба. Шарль настолько глубоко погрузился в свои мысли, что забыл, что вообще-то он находится в почти общественном месте. Пусть и шанс, что кто-то нашел бы его, был маленьким, но никогда не равным нулю. Леклер вздрагивает и открывает глаза, чтобы опознать, кто потревожил его общение с его ангелом. Голос показался довольно знакомым… - Макс? - удивляется Шарль. Видимо, не одному ему сегодня не спится. - Ты чего здесь? - Хотелось бы задать тебе тот же вопрос, - отвечает Ферстаппен, отпивая что-то из бутылки. Не энергетик, и то хорошо. - Это моё любимое место здесь, я частенько заглядываю сюда, когда приезжаю на гонки. И тебя я здесь прежде не видел. Да в этом отеле в принципе. Любимое место… что ж, видимо гении мыслят одинаково. Или тут подошло бы другое слово? - Кхм, да. В этот раз нас почему-то отправили сюда. Я сам не в восторге. Пришлось искать место для уединения наугад. Повезло, что дверь сюда была открыта, иначе так бы и бродил по коридору. - Что ж, - хмыкает Макс. - Это сложно назвать везением. Скорее я по своей неосторожности забыл плотнее ее закрыть, когда уходил за соком. Знаешь ли, я тоже нашел это место, когда нуждался в уединении. - Мне уйти? Шарль старается сделать голос как можно менее расстроенным. Это непросто, учитывая о чем он только что думал. К счастью, вокруг достаточно темно, чтобы Макс не заметил влажные следы от слез на щеках монегаска и его немного насупившийся вид. Ну, Шарль надеется, что Макс не заметил. - Если ты хочешь побыть один, только скажи. Это место твое, и я не собираюсь… - Шарль. Не надо. Я знаю, почему ты здесь. Леклер морщит лоб. Он думал, что получится скрыть свое состояние. Но он постоянно забывает, насколько хорошая у пилота Red Bull память. - Я бы подумал, что ты из-за проблем в команде тут стоишь, как будто из тебя все соки выжали, если бы не знал, какой сегодня день. Макс говорит обо всем так, как будто констатирует факт. Без лишних эмоций. Без драмы. Без жалости. И Шарль ему за это благодарен. - Кому из нас еще ходить не в настроении из-за ситуации в команде, - легонько подтрунивает монегаск. - Собственно поэтому я сюда и пришел сегодня в такой час, - горько усмехается Макс. - Так можно мне постоять рядом? Леклер только сейчас заметил, что голландец и с места не сдвинулся, все еще ожидая разрешения. Он всегда тактичен с Шарлем. И при этом относится тепло. Это именно то, что нужно сейчас пилоту Феррари. - Да, конечно, - кивает он и двигается чуть в сторону, освобождая место у стены. Макс встает рядом, все также соблюдая дистанцию. А потом закрывает глаза и откидывает голову, оказываясь в том же положении, что и Шарль несколько минут назад. Он протягивает бутылку «соседу по балкону» не глядя, предлагая разделить напиток. - Что там? - уточняет Леклер. - Сок. Яблочный. От моего тренера. - Тогда, пожалуй, не рискну. - Как хочешь, - пожимает плечами Макс и сам отпивает, немного морщась. Видимо, сок довольно кислый. Домашний часто именно такой. Шарль опускает глаза на огни внизу. Очень много людей. По всюду щелкают вспышки камер, как будто внизу проводится «Оскар» или что-то на него похожее. Журналисты даже на ночь от них не отстают. Интересно, что ему устроят сегодня в паддоке, учитывая дату? - Помнишь Францию? - подает голос Макс. О. Леклер уже успел забыть, что вообще-то не один. Не то чтобы он хотел разговаривать, но… ему хочется быть с Максом вежливым. - Ты о какой именно? - О твоей «любимой» разумеется, - максимально саркастично поясняет Ферстаппен. Шарль хмурится. Ну конечно. О какой же еще Франции он мог вспомнить. Отличное напоминание, что Леклер - ходячее разочарование. - Ну, помню. И? - Ты так хотел выиграть для него, - неожиданно мягко и даже нежно говорит Макс. - Меня это восхищало весь уикенд. Ты… горел этой целью. Ты верил. Немного перестарался, да. Но тогда ты показал себя именно тем Шарлем Леклером, которому я так рад каждый раз, когда вижу. Исключительным гонщиком с живой душой. Сказать, что Шарль удивлен тому, в какое именно русло Макс завел разговор, - не сказать ничего. Их, наверное, можно назвать приятелями, но до таких разговоров, как будто бы, их уровню отношений было далеко. Хотя у Макса все всегда намного проще. - Но знаешь, - продолжает голландец. - Каждый раз, когда дело подходит к годовщине, ты словно становишься его тенью. На день или два. В такие моменты смотришь на тебя и думаешь: а это точно Шарль, а не Жюль? - Это звучит, как комплимент, знаешь ли. Ферстаппен отрывается от стены и смотрит на Шарля в упор. Во взгляде ни намека на гордость или удовлетворение. - Нет, Шарль. Это не он. Это наоборот плохо. Шарль искренне не понимает. Что плохого в том, что в нем видят такого чудесного человека, как его крестный? Он удивленно наклоняет голову, жестом требуя объяснений. - Как думаешь, Жюль бы хотел, чтобы ты становился им? Чтобы другие смотрели на тебя и видели его? Леклер задумывается. Он не размышлял об этом. Но… - Мне часто говорили, что мы похожи, - нерешительно отвечает он. - И внешне, и поведением. Я не вижу проблемы, что иногда я похожу на него слишком сильно. Я - это все еще я. - Ты не ответил на мой вопрос. Макс прав, и Шарлю это не нравится. Ему в принципе его вопрос кажется странным. Откуда монегаску знать, чего конкретно хотел или не хотел бы его крестный? - Почему он выбрал тебя, Шарль? Почему поддерживал тебя, когда и как только мог? И не говори, что дело только в том, что он был другом семьи. Ты знаешь, что это не основная причина. Он понимает, к чему ведет Ферстаппен. Но он не произнесет этого вслух, потому что тогда он может расплакаться. Шарль и так уже изо всех сил сжимает губы, чтобы не дать сбившемуся из-за разошедшегося сердца дыханию вырваться наружу, срывая оставшуюся маску спокойствия. - Потому что он всегда считал тебя особенным, Шарль, - говорит за него Макс. - Он видел в тебе гонщика, не который старается дать кем-то, а кем хотят стать другие. Так почему тебя так радует мысль о том, что ты можешь быть чьей-то тенью? Монегаск больше не в состоянии выдерживать то, как четко Макс режет правду-матку, при этом буравя его взглядом, поэтому он отходит от него к перилам. Тепло от тела пилота Red Bull тут же испаряется, и Шарль мгновенно ежится. Еще и ветер, как назло, разошелся. - Я замечаю это за тобой уже давно. Ты часто… настолько стараешься подстроиться, что теряешь истинного себя. Не навсегда, на время. Становишься либо тенью другого человека, либо, что еще хуже, тенью самого себя. Особенно когда тяжело. Как будто готовишься отступить. Теням же легко спрятаться, так? Думаешь, Жюль бы это одобрил? - Я не знаю, что бы он одобрил! - срывается на рык Шарль. - Потому что его нет. А я здесь. Стараюсь жить так, как было бы лучше. - Лучше для кого, Шарли? Леклер шумно сглатывает. - Для тех, кто от меня чего-то ждет. Тяжелый вздох издаться от обоих мужчин. - Я все делаю для них. Чтобы они гордились. Пусть даже и увидеть не могут. Потому что их у меня забрали. 11 лет я без своего Жюля, девять - без отца. Все, что я делаю, я делаю в память о них. Слеза все же предательски скатывается по щеке, и на этот раз Шарль ее утирает. Не хватало еще, чтобы он перед Максом Ферстаппеном плакал. Пусть тот, разумеется, и не осудит. В этом монегаск уверен. Он чувствует, как его плеча касается рука, и поворачивается. Макс протягивает обе руки к нему и проводит по выпирающим косточкам на задней нижней части черепа. Шарль вздрагивает, но тепло приносит небольшое облегчение. - Вот здесь ты их на шлеме носишь, да? - ласково спрашивает голландец. Его глаза светятся заботой. Леклер кивает. - Ты можешь посвящать свои победы и другие свершения им. Этого у тебя никто не отнимет. Это даже правильно, - улыбается Макс, последний раз проводя пальцами по тем же местам, и наконец убирает руки, отодвигаясь. - Но они бы хотели, чтобы ты делал это для себя. Жюль бы хотел, чтобы ты делал все в своем стиле. Так, как понравилось бы тебе. В Сильверстоуне ты был собой. Ты победил недели неудач. И… пусть я не Жюль, но я уверен, что он гордился бы тобой. Больше всех на свете. Эти слова согревают лучше любого физического контакта. Шарль жадно ловит каждое из них, стараясь окутать себя ими, как безопасным коконом. Он все это знает. Но ему иногда нужно, чтобы ему напоминали. И Макс делает это очень вовремя. - Да, я… знаю. Ферстаппену достаточно этого ответа. Он видит, как Леклеру заметно полегчало, как тот перестал дрожать и хмурить брови. И пилот Red Bull искренне рад, что смог привести монегаска в такое состояние. Иногда людям просто нужно… это. Чем бы оно ни было. - Доброй ночи, Шарль, - говорит он, разворачиваясь, чтобы уйти. Ему самому стало легче от этого разговора, и теперь Макс думает, что сможет уснуть. - И помни, что они всегда будут рядом. - Тогда, наверное, самое время выиграть этот гран-при для них? - Для себя, - поправляет его Ферстаппен. - Но в их честь. - Да, точно, - выдыхает Шарль. - Спасибо, Макс. И тебе доброй ночи. Леклер еще несколько минут стоит на балконе, смотря в небо и обдумывая слова своего недавнего собеседника. И он верит. Всецело верит в то, что сказал ему Макс. - Я понял, Жюль, - наконец произносит Шарль. - Я буду собой. Надеюсь, ты смотришь и слышишь меня. Я люблю тебя, дорогой друг. Сегодня пилот Феррари может спать спокойно. Может, дата и тяжелая. Но тяжелые даты проходят. А вера в светлое будущее остается.