На конце иглы - ты

Ночь. С виду — обычная квартира, но внутри — притон. Сюда уже давно не заглядывает участковый. Соседи устали жаловаться и просто смирились. Смирились все. Только девушка, лежащая на грязном полу, не могла смириться с собой. После очередного прихода, глядя в мутный потолок, она беззвучно рыдала. Перед глазами проносилось прошлое. Когда-то в этой квартире царил уют, и лишь в дальней комнате царил совсем другой беспорядок — творческий. Ей двадцать один, и она на самом дне. Лиза. Елизавета Горенская — имя, которое когда-то произносили с восхищением. Девушка, подававшая огромные надежды. О её таланте говорили все вокруг. Ей было восемнадцать, когда всё пошло под откос. Она с легкостью поступила в лучший вуз и переехала в этот город, чтобы покорить его. Здесь она встретила свою первую любовь. Поначалу всё было прекрасно: цветы, долгие прогулки, бабочки в животе — стандартный набор счастливой студентки. А потом она узнала тёмную сторону этой любви. — Попробуй, так легче, — произнесла однажды та, чьего имени Лиза то ли не могла, то ли не хотела вспоминать. Мозг услужливо заблокировал травмирующие воспоминания, оставив только эту фразу и ядовитую улыбку. — Жизнь сразу наполнится красками, вот увидишь. — Зачем мне это? — искренне удивилась тогда Лиза. — Моя жизнь и так яркая. Та девушка лишь усмехнулась, и в её глазах заплясали опасные искорки. — Яркая? Милая, ты даже не представляешь, что такое настоящий цвет. То, что ты видишь сейчас, — это дешёвая гуашь, детский набор из шести баночек. А я предлагаю тебе увидеть всю палитру. Глубину. Такие оттенки, которые нельзя смешать вручную, их можно только почувствовать. — Какие ещё оттенки? — Лиза нахмурилась, но в груди предательски ёкнуло. Она всегда искала идеальный тон, тот самый, который ускользал от неё на холсте. — Те, что спрятаны у тебя внутри. Ты талантлива, Лиз, но ты скованная. Твои рисунки правильные, академически выверенные, но мёртвые. В них нет сути, нет нервов. Неужели тебе не хочется написать не просто картину, а саму жизнь? Увидеть, как вибрирует воздух, как звучит свет? Девушка приблизилась почти вплотную. От неё пахло сладкими духами и чем-то горьким, незнакомым. — Ты стоишь перед пустым холстом и боишься сделать первый мазок, потому что не знаешь, каким он будет. С этим ты перестанешь бояться. Ты просто возьмёшь кисть — и рука сама родит шедевр. Все великие так делали, думаешь, их гнали рамки приличий? Это расширяет сознание, срывает шоры. — Я не ношу шор, — ответила Лиза, но голос прозвучал неуверенно. Она вспомнила свои бессонные ночи перед мольбертом, творческий ступор и это липкое чувство, что она бездарность, просто научившаяся хорошо копировать реальность. — Один раз, — прошептала искусительница, и в этом шёпоте было столько обещаний, что у Лизы закружилась голова. — Всего один. Ты увидишь Бога в каждом блике. Ты создашь такое, от чего у людей перехватит дыхание. Или ты боишься навсегда остаться просто «подающей надежды»? — Я не боюсь, — выпалила Лиза слишком быстро. Ей хотелось доказать. Всем. Себе. Этой взрослой, уверенной девушке, которая смотрела на неё с лёгкой усмешкой превосходства. — Тогда чего ты ждёшь? Вдохновение не приходит к трусихам. На раскрытой ладони блеснул пакетик. Лиза замешкалась ровно на секунду, глядя на белый порошок, который был похож на растёртый в пыль гипс — такой знакомый, безобидный материал. Она сделала это не потому, что была слабой, а потому, что до дрожи хотела стать великой. Увидеть наконец тот самый идеальный цвет. Она попробовала. Как же глупо и самонадеянно это звучало сейчас…