Дырка

Сэм не знает, как это объяснить, но он любит член Дина. Конечно, он любит Дина целиком, это даже не обсуждается. Любит его улыбку, морщинки от смеха вокруг глаз, сильные руки и слегка шероховатые пальцы. Любит грудные мышцы и нежного, розового цвета соски, которые темнеют, стоит провести по ним языком. Любит рельефный живот и… Боже, он просто обожает член Дина. Он и сам не знает, когда это началось. Они перешли все границы дозволенного между братьями, когда пропал отец и Дин вернулся за ним в колледж. Сперва всё было быстро, молчаливо, рвано. Они оправдывали это эмоциями, адреналином, тактильным голодом, а затем просто перестали обсуждать. Им всегда было мало. Сэму всегда было мало. Когда Сэм впервые встал на колени и взял в рот покрасневшую, истекающую смазкой головку, Дин не продержался и минуты. Сэм проглотил всё, не задумываясь, ощущая, как в голове раздаётся мягкий гул. Как звук гонга, призывающий верующих следовать за ним, слушаться, преклоняться… И ему так захотелось продлить это ощущение, что он неосознанно потянулся вперёд. Но брат лишь смущённо заправил член в брюки и бормотал что-то про «это слишком далеко зашло» и вместе с тем «блядь, Сэмми, ты горячее всех тёлок в моей жизни». Сэм не слушал. Он думал о том, что хочет повторить. И повторил. Он делал это много раз за последний год. Он брал в рот каждый раз, когда выдавалась возможность. Дин сперва ломался, говорил, что это ненормально, но каждый раз хватал его за волосы, нанизывая на свой член, и кончал глубоко, с низким стоном на губах и дрожью, которую Сэм ощущал у себя в горле. Он глотал, погружаясь в удовольствие, которое так и не смог описать словами, растворялся в нём, но каждый раз всё обрывалось тем, что Дин хвалил его, трепал по волосам, а затем отстранялся, убирал член в бельё, прятал за джинсами, и это… Это обламывало так сильно, что аж физически больно. Ему не хотелось, чтобы это заканчивалось. Ему нравилось ощущать Дина в себе. Ему нравилась тяжесть члена на языке. Ему нравилось быть тем, кто принимает его, обволакивает собой, греет… Вот и сейчас. Сэм стоит на коленях, и это единственное правильное положение в мире. Колени ноют, но он игнорирует — всё внимание собрано там, где горячая, солоноватая плоть скользит по языку, упирается в нёбо, заставляя горло сжиматься в предвкушении. Дин стоит над ним, одной рукой вцепившись в спинку кровати, другой — в волосы Сэма. Он дергает бёдрами резко, жадно, без той неловкой робости, что была в первые разы. Теперь он знает, что Сэм не сломается. Что Сэм примет всё. — Чёрт, Сэмми, — выдыхает Дин, и этот хриплый, сбитый голос — лучшая музыка в мире. Сэм мычит в ответ, и вибрация заставляет Дина выгнуться сильнее. Головка упирается в глотку, и Сэм расслабляется, позволяет, открывается — так легко, будто его тело создано только для этого. Для того чтобы принимать Дина. Для того чтобы быть наполненным. Он жадный, голодный, и каждая секунда, когда член Дина скользит по языку, — это молитва, которую он повторяет снова и снова. Эти мысли не должны заводить, но Сэм уже не удивляется тому, как начинает гореть всё тело. Он наслаждается. Слюна течет по подбородку, по шее, капает на футболку. Дин ускоряется, дыхание сбивается, и Сэм чувствует это кожей, всем телом. Он знает, что сейчас будет, знает вкус. Горячо. Густо. Солоно. Дин кончает с глухим стоном, выгибаясь так, что видно каждую мышцу на обнаженном прессе, и Сэм глотает благодарно. Вот оно. Как же хорошо, Господи. Семя на языке, наполненность Дином — плотью, ароматом, вкусом… — Боже, Сэмми, — выдыхает Дин, и в голосе его что-то мягкое, уязвимое — то, что он никогда не показывает никому, кроме Сэма. — Блядь, ты охуенно сосёшь. Сэм поднимает взгляд, продолжая обхватывать губами ствол, игнорируя струйки спермы и слюны, стекающие по углам губ, и то, как хочется вздохнуть полной грудью. Сейчас Дин отодвинется, и ему нужно успеть насладиться каждым моментом, что у него есть. — Тебе это так нравится? — спрашивает Дин, всё ещё тяжело дыша, и неожиданно гладит его по затылку, мягко перебирая волосы. Сэм не может ответить, поэтому лишь моргает и стонет, показывая всем телом и лицом, как ему нравится, и Дин расплывается в улыбке, не сводя с него восхищенных глаз. Сэм греется в этом взгляде, чувствуя, как в груди разливается то самое спокойствие, тот мягкий гул, который он не может объяснить словами. Он упирается ладонями в колени Дина, чуть сжимает, проводит большими пальцами по внутренней стороне бедер, чувствуя, как мышцы подрагивают в ответ. — Сэм, пора его отпустить, — шутливо произносит Дин и собирается отстраниться, но… нет. Не сейчас. Сэм просто не может позволить этому случиться снова. Он возмущенно стонет и облизывает начинающий опадать ствол под головкой и туда, куда может дотянуться, а руками держится за ноги брата, не давая отступить и прекратить происходящее. Дин замирает. Он смотрит вниз, на Сэма, который всё ещё держит член губами, практически упирается в покрытый короткими волосками пах, и Сэм смотрит в ответ, пытаясь передать всё, что чувствует. Он не нашел слов, но, может, его поймут и без них.  — Сэмми, — голос Дина хриплый, сбитый, с ноткой растерянности. — Блядь, тебе правда так нравится.  Член скользит по языку — мягкий, теплый — и Сэм кивает. Из горла вырывается тихий, довольный звук, пока он гладит бедра и ягодицы Дина и игнорирует собственное напряжение в паху. Оно вторично и совсем не важно. Они смогут вернуться к этому позже или в другой раз; сейчас Сэму важнее удержать Дина внутри. — Блять, — выдыхает Дин и медленно расставляет ноги шире, так что Сэм оказывается практически между ними. — Тебе так идёт, Сэм. Ты бы себя видел. Так идёт мой член во рту. Сэм кивает — резко, жадно, издавая утвердительный стон. Член выскальзывает на мгновение, но Сэм снова ловит его губами, втягивает обратно, обводит языком головку — нежно, ласково, будто это самое ценное, что есть в его жизни. Дин смотрит на него сверху вниз — взгляд темнеет, как расплавленный свинец. Пальцы снова запутываются в волосах Сэма, тянут, заставляя слегка запрокинуть голову, открыть рот шире. — Ты знаешь, на что похож? — голос Дина низкий, с хрипотцой, от которой у Сэма мурашки бегут по позвоночнику. — На идеальную дырочку. Мою личную, жадную дырку для члена. Слова падают в тишину комнаты тяжело, и Сэм должен бы вздрогнуть, оскорбиться, но вместо этого в груди разливается тепло — такое пронзительное и правильное, что голова идет кругом. Да. Именно это. Именно так. Сэм мычит и сжимает пальцы на бедрах Дина, впиваясь ногтями в кожу, умоляя продолжать. Потому что правда — он дырка. Не Сэм Винчестер, охотник, умник, недоучившийся в Стэнфорде, а просто место, куда Дин может ввести свой член, пользоваться им, как хочет, и держать так долго, как сам решит. — Хорошая дырка, — Дин гладит его по губам, там, где они обхватывают член, проводит по натянутой коже, и Сэм жмурится от удовольствия, почти урчит. — Моя хорошая, послушная дырка. Тебе нравится, когда я так говорю? Сэм выгибает шею, открываясь еще больше, и стонет — громко, не стесняясь, не прячась. Член скользит глубже, упирается в глотку, и Сэм чувствует, как сознание начинает плыть, отлетать куда-то в теплую вату. Кислорода не хватает, но это не важно. Воздух переоценён. Дин внутри — вот что реально важно. — Блядь, посмотри на себя, — Дин водит большим пальцем по его щеке, размазывая слюну и сперму. — Весь в моей сперме, и ты улыбаешься. Ты мне улыбаешься. Сэм и правда улыбается — растягивает губы вокруг ствола, чувствуя, как соленые капли стекают по подбородку, и внутри разливается тот самый покой. Тишина в голове, лишь низкий, знакомый гул. Никаких мыслей, никакой боли, никаких «должен» и «надо». Только Дин. Только его запах, его вкус, его голос, называющий вещи своими именами. Слёзы собираются в уголках глаз от перенапряжения, от переполняющего счастья в каждой клетке тела. — Поработай языком, сделай его чистым, — Дин слегка двигает тазом назад, и мягкий член чуть не выскальзывает полностью, но затем резко вводит его обратно. — А потом придержи его, Сэмми. Тебе очень идёт у моих ног, ты рождён для этого. Для моего члена. Мне так хорошо у тебя во рту, идеально. Слова вбиваются в мозг, и Сэм чувствует, как член дергается в собственных штанах, но даже это неважно. Он кончит потом, или не кончит — плевать. Главное — сделать то, что брат попросил. Сэм берёт член в руку — тёплый, влажный, мягкий и такой желанный. Вытаскивает изо рта медленно, с неохотой, чувствуя, как слюна тянется нитями, разрывается. Вытирает губы предплечьем, размазывая солёную влагу по щеке, и, не глядя Дину в глаза — зачем, когда есть занятие важнее? — опускает голову. Язык касается головки, гладит каждую складочку, каждую впадинку, каждый миллиметр кожи, что пахнет Дином, спермой, Сэмом и чем-то глубоким, интимным, что не описать словами. Сэм вылизывает член как мороженое — долго, со смаком, с тихим довольным мычанием, что вибрирует в горле. Проводит языком по стволу снизу вверх, лезет кончиком языка в щёлочку на головке — узкую, чувствительную, — и Дин шипит сверху, дёргает бёдрами. Член под языком вздрагивает, начинает наливаться твёрдостью, и Дин тянет Сэма за волосы. — Медленнее, — голос Дина хриплый, но спокойный. — Я пока не хочу тебя трахать, Сэмми. Ты сейчас будешь моим чехлом. Просто чехлом для члена. Работай. И Сэм кивает. Это правильно. Он не просто согласен — он создан для этого. Дин берёт член — слегка окрепший, полутвёрдый — и вставляет обратно. Просто засовывает уверенно между губ брата, и Сэм принимает его. Позволяет. Всё болит. Челюсть затекла, ноги онемели от неудобной позы на коленях, но это неважно. Важен лишь член во рту. Тёплый, родной, упирающийся в глотку, заставляющий дышать аккуратно, через нос. Сэм сглатывает слюну — горло сжимается вокруг ствола, массирует, благодарит. Потом сглатывает снова, но не успевает, и вязкая влага вытекает из уголков губ, скользит по подбородку, капает на грудь, на футболку, которая и так вся влажная. Он держит член обеими руками. Перехватывает, когда Дин отпускает. Пальцы скользят по влажной коже, гладят яйца, сжимают основание. Чтобы Дин чувствовал, какой Сэм послушный, какой правильный, какой хороший. — Блядь, Сэм. Знал бы, пользовался тобой раньше. Ты теперь у меня с колен не встанешь. Сэм закрывает глаза. Он хочет, чтобы так и было. Хочет засыпать с членом во рту и просыпаться так же. Он хочет держать его во рту, пока Дин водит машину, пока Дин смотрит ТВ, в любое время. Он не хочет, чтобы это заканчивалось. Никогда. Сэм заводит руки назад и скрещивает их на пояснице, пытаясь показать Дину полную готовность и подчинение. Судя по тому, как дергается член во рту, как плотнеет ствол, — Дин оценил.  — Какая же ты сучка, — с восхищением произносит он, и Сэм открывает глаза, упираясь взглядом в пах и крепкие мышцы живота. Член продолжает твердеть, и он старается расслабить горло, открывая место, лишь бы не потерять ни дюйма. — Так и быть, я трахну тебя снова, а после… После ты снова за собой уберёшь и будешь держать меня, пока придёт время нам выезжать за этим ёбанным призраком. Хорошо, Сэмми? — Конечно, хорошо. Всё, что Дин скажет. Всё, лишь бы эта головка продолжила пульсировать на языке, а губы растягивались до боли. — А потом мы вернёмся в номер, и я снова вставлю тебе в рот, Сэмми, раз тебе так нравится. — Да, Господи, да. — Сэм стонет, посылая вибрацию по полностью окрепшему стволу и смотрит на брата, пытаясь взглядом передать то, как ему это нравится. Тот улыбается, в зелёных глазах лишь похоть и нежность, от чего у Сэма трепещут веки и вырывается следующий стон. — Я ведь хороший старший брат и всегда забочусь о тебе. А такой дырке, как ты, нельзя оставаться долго пустой. Я позабочусь об этом. А сейчас — соси, Сэмми. Сэм сглатывает, вздыхает через нос, расслабляет горло и начинает движение. Вечер только начинается.