Зов пантеры

Переступив порог величественного здания, на мгновение задержавшись в дверном проёме и пропуская вперёд группу шумных первокурсников, Чонгук опустил взгляд на отполированный до зеркального блеска мрамор, чувствуя, как тонкие подошвы ботинок скользят по прохладной, гладкой поверхности, отражающей размытые силуэты снующих туда-сюда студентов. Сделав первый шаг внутрь, он машинально расправил плечи, привыкший к вниманию, но совершенно не ожидавший той липкой, почти физически ощутимой волны интереса, что тотчас обрушилась на него со всех сторон. Гул голосов, приглушённый и густой, смешивался с витающей в воздухе электрической смесью феромонов — возбуждённых, тревожных, предвкушающих, — создавая плотную, почти осязаемую пелену, забивающуюся в ноздри и оседающую на языке горьковато-сладким послевкусием. Его высоко поставленные чёрные кроличьи уши, чутко улавливающие малейшие звуковые вибрации, поворачивались то в одну, то в другую сторону, выхватывая из общего шума обрывки взволнованного шёпота, а сам Чонгук, сохраняя на лице маску спокойной отстранённости, скользил тёмным, изучающим взглядом по встречающимся лицам, фиксируя быстро отведённые глаза, смущённые улыбки и откровенный, ничем не прикрытый интерес. Он чувствовал не осуждение, а лихорадочное, сдерживаемое любопытство — волну, которая катилась перед ним, опережая каждый его шаг и заставляя невидимые волоски на загривке вставать дыбом. Обмениваясь с Джинёном, нервно теребящим свой пушистый рыжий хвост, короткими, ничего не значащими фразами, Чонгук уверенно двинулся сквозь толпу к столу с табличкой «Кураторство 1 курса», и обрывки фраз, долетающие до него, врезались в сознание, будто обрывки странного, тревожного предзнаменования: «…смотри, самец-кролик, альфа…», «…черный, статный, Тэхёну точно понравится, я же говорил…», «…как он смотрится, просто божественно…». Имя «Тэхён», повторяемое снова и снова, обрастало в интонациях говорящих почти мифическими, легендарными нюансами, заставляя Чонгука непроизвольно напрягать челюсть и сильнее сжимать лямку рюкзака. Подойдя к столу, за которым сидел молодой преподаватель с покрасневшими от недосыпа глазами и внушительной стопкой бумаг, Чонгук остановился, выпрямившись во весь рост, и четко, без тени заискивания, представился, называя свое имя и факультет. Куратор, подняв голову и скользнув по нему рассеянным взором, замер с открытым ртом, так и не донеся ручку до бумаги, а в его покрасневших глазах вспыхнуло такое оглушающее, неподдельное изумление, будто перед ним стоял не очередной первокурсник, а внезапно материализовавшееся видение. Резко покраснев до корней волос, он смущенно откашлялся, суетливо зашуршал бумагами, стараясь избегать прямого взгляда на высокие черные уши абитуриента и делая вид, что чрезвычайно увлечен поисками нужной ведомости. Не выдержав затянувшейся паузы, Джинён, нервно вертя головой по сторонам и ловя восхищенные взгляды, обращенные на его друга, с любопытством наклонился к столу, и его вопрос прозвучал чуть громче, чем того требовали приличия. — А что все так смотрят? С кроликами что-то не так у вас в университете? Или это у него прическа не в тренде? — попытался пошутить он, безуспешно стараясь разрядить внезапно сгустившуюся атмосферу. Куратор снова поднял на них взгляд, уже более собранный, но всё ещё хранящий на дне радужек отблеск благоговейного трепета, и медленно, тщательно подбирая слова, ответил, кивая в сторону Чонгука: — Нет, с кроликами всё абсолютно в порядке… Просто он… самец-кролик. Альфа. — Сделав небольшую, многозначительную паузу, он наклонился чуть вперед и добавил почти шёпотом, а его взгляд непроизвольно скользнул куда-то вглубь холла, за их спины: — А наш звездный омега, Тэхён, он ведь… очень их… ценит. Очень. Почувствовав, как воздух в центре огромного холла внезапно замер, а гул голосов стих, сменившись звенящей, напряженной тишиной, Чонгук медленно, почти против воли, повернул голову, следуя за красноречивым взглядом куратора. И увидел его. Ким Тэхён стоял посреди парадной лестницы, словно на сцене, затмевая собой всё окружающее пространство. Его длинный черный хвост плавной, почти живой волной опускался на мраморные ступени, а острые уши пантеры, напряженно поднятые, были направлены прямо на них — словно локаторы, запеленговавшие единственную важную цель. Он не прислонялся к перилам и не скрывался в толпе, а занимал собой весь центр зала, являясь его безраздельным, полновластным хозяином. Его невероятно красивое лицо с идеальными, выразительными чертами было серьезно, почти сурово, а темные глаза, горящие холодным, хищным огнем, пристально, не моргая, изучали Чонгука, медленно скользя по его фигуре, сжигая на своем пути каждую деталь, каждый изгиб мышц, каждую черточку лица. Весть достигла цели, и цель вышла на охоту. Не сводя с Чонгука цепкого, пронзительного взгляда, Тэхён сделал несколько неторопливых, бесшумных шагов вперед, и толпа расступилась перед ним, как морские воды, образуя живой, почтительный коридор. Подойдя вплотную, заставив Чонгука инстинктивно выпрямиться и напрячь мышцы под этим давящим, оценивающим вниманием, он медленно, с нескрываемым любопытством и откровенным одобрением, обошел замершего кролика по кругу, и Чонгук буквально кожей ощущал этот собственнический, разглядывающий взгляд, от которого по спине побежали колючие мурашки. Остановившись прямо перед ним, Тэхён слегка склонил голову набок, и на его идеально очерченных губах дрогнула легкая, уверенная, почти торжествующая улыбка. — Как тебя зовут? — произнес он низким, бархатным голосом, и каждый слог прозвучал в наступившей тишине гулко и весомо, подобно удару далекого колокола. — Чон Чонгук, — ответил он, чувствуя, как его голос, к собственному удивлению, прозвучал глубже и ровнее, чем он ожидал, совершенно не выдав того напряжения, что ледяным комом скрутило внутренности. — Приятно познакомиться, Чон Чонгук, — растянул слова Тэхён, и его взгляд наконец оторвался от кроличьих ушей, встретившись с глазами альфы и вглядываясь в них с безжалостной прямотой. — Меня зовут Ким Тэхён. — Он сделал крошечную, почти незаметную паузу, чтобы убедиться, что каждое следующее слово достигнет цели и навсегда впечатается в сознание. — И с этого момента ты мой альфа. Застыв на месте, ощущая, как каждый мускул его тела напрягся под тяжестью этого заявления, прозвучавшего не как просьба или предложение, а как непреложный, не подлежащий обсуждению факт, Чонгук непроизвольно моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Его кроличьи уши, секунду назад уверенно стоявшие торчком, дрогнули и чуть прижались к голове в искреннем, животном недоумении. — Что? — вырвалось у него сдавленно, будто он и правда не расслышал, хотя каждый слог отпечатался в сознании с кристальной, режущей ясностью. Опираясь на внутреннюю выдержку, собравшись с разбегающимися мыслями, он покачал головой, и его голос зазвучал тверже, с легким оттенком зарождающегося протеста. — Подожди, я не знаю, как у вас, пантер, принято, но у нас, кроликов, так не делается. Не выбирают просто так с первого взгляда. — У вас альфа-архат? — мгновенно парировал Тэхён, не давая ему договорить, и его глубокий голос приобрел легкие, насмешливые нотки. — Альфы главные? Хорошо, отлично. Тогда я меняю формулировку: с этого дня я твой омега. Устраивает? — Да нет же, я не об этом! — возразил Чонгук, чувствуя, как под этим невыносимым натиском начинает стремительно терять нить и без того абсурдного диалога, отчего легкая краска досады выступила на его скулах. — Я о том, что мало узнать только имя, чтобы вот так сразу… решать всё. — Без проблем, — отозвался Тэхён, и его лицо озарила лукавая, победоносная улыбка, обнажающая идеально ровные белые зубы. — Поехали ко мне. Пообщаемся. Узнаешь меня получше. Я уверен, тебе понравится. — У меня первый день, — попытался сопротивляться Чонгук, ощущая, как почва стремительно уходит из-под ног под натиском этой невероятной, сокрушительной уверенности. — Мне нужно на занятия, я не могу всё пропустить в первый же день. — Прекрасно, — согласился Тэхён с преувеличенной легкостью, делая шаг вперед и мягко, но совершенно неотвратимо беря Чонгука под локоть, сжимая его пальцами так, будто опасался, что добыча вот-вот улизнет. — Поедем после. А пока я сам тебя везде сопровожу. Составлю компанию. Не соскучишься. Повернувшись к столу куратора, всё еще наблюдавшего за этой сценой с замиранием сердца, в котором смешались страх и жгучее любопытство, Тэхён протянул руку изящным, властным жестом, не требующим, но и не предполагающим возражений. — Документы моего альфы, пожалуйста. Я сам всё ему объясню и везде проведу. Не беспокойтесь. Молодой преподаватель, засуетившись, потянулся к стопке заявлений, но его взгляд внезапно упал на замершего чуть поодаль Джинёна, и он нерешительно замер, переводя испуганный взгляд с Тэхёна на рыжего лиса и обратно. — А… А документы для его друга возьмете? — выдохнул он, кивая в сторону Джинёна. — Друга? — переспросил Тэхён, и впервые за весь разговор его взгляд, до этого прикованный исключительно к Чонгуку, медленно, с неохотной любознательностью скользнул по фигуре другого омеги. Его карие глаза, только что светившиеся хищным азартом, потемнели и сузились, став холоднее и оценивающе жестче, но уже через мгновение маска легкой снисходительности вернулась на место. — Конечно, — произнес он с легким, почти неощутимым нажимом в голосе, снова протягивая руку за бумагами. — Возьму. Забрав оба комплекта документов, бегло просмотрев расписание, Тэхён вновь обернулся к Чонгуку, и его выражение лица тотчас смягчилось, наполнившись тем же собственническим, почти нежным интересом. Легко взяв его под руку, он уверенно повел их вглубь здания, в сторону аудиторий, и его пальцы ощутимо сжали мышечный бугор предплечья альфы, словно проверяя его на прочность и упругость. На его губах играла безмятежная, довольная улыбка, и он тихо, почти под нос, насвистывал какую-то веселую, навязчивую мелодию, будто только что заполучил самую желанную в мире игрушку и теперь не намерен был с ней расставаться ни на секунду. Воздух вокруг них снова загудел, но теперь в нем читалось уже не просто любопытство, а почтительное изумление, смешанное с легкой, острой завистью, — все видели, как Ким Тэхён, неприступный и капризный, самолично выбрал себе альфу и теперь вел его за собой, не скрывая своего торжества. Не отпуская локтя Чонгука, Тэхён уверенно направлял их по широкому, заполненному студентами коридору, и его легкая, почти танцующая походка резко контрастировала со сдержанной, спортивной осанкой кролика. По пути он кивал то налево, то направо, и его бархатный голос звучал непринужденно и властно, будто он был экскурсоводом в собственном огромном владении. — Справа — столовая, кормят сносно, но кофе лучше брать в автомате на втором этаже, слева от библиотеки, — пояснял он, и его пальцы рассеянно, почти невесомо поглаживали рукав кофты Чонгука. — А вот эти стеклянные двери в конце — выход в сквер, там тихо, можно посидеть, если нужно уединиться. — Сделав небольшую паузу, он скосил взгляд на Джинёна, плетущегося чуть позади с потерянным, убитым видом. — Кстати, а как зовут твоего молчаливого спутника? Вы… в отношениях? — спросил он, и в его тоне прозвучала лишь легкая, отстраненная любознательность, за которой, впрочем, угадывался острый, как лезвие, интерес. — Джинён, — ответил Чонгук, чувствуя, как под этим сканирующим взглядом непроизвольно напрягаются мышцы спины. — Мы выросли вместе. Джинён, услышав это, лишь глубже опустил голову, уставившись в пол, и его рыжий хвост беспомощно повис, а пальцы судорожно, до побелевших костяшек, сжали лямку рюкзака. Он не произнес ни слова, но вся его сгорбленная поза, весь его убитый вид кричали о какой-то сокрытой, горькой тайне. Тэхён, заметив этот красноречивый жест, усмехнулся про себя, коротко и почти беззвучно, и снова повернулся к Чонгуку, заставляя свои карие глаза сузиться. — Это не ответ, милый кролик. «Выросли вместе» — ничего не значит. Он твой омега или нет? — Нет, — чуть резче, чем собирался, ответил Чонгук, почувствовав необъяснимое, глухое раздражение от этого пристрастного допроса. — Мы скорее братья, чем альфа и омега. — Хорошо, — сухо уронил Тэхён, и на его красивом лице промелькнуло сдержанное, хищное удовлетворение. Толкнув высокую дверь, он первым вошел в просторную аудиторию-амфитеатр. Первокурсники, уже занявшие свои места, с любопытством обернулись на звук открывшейся двери. Они еще не знали в лицо университетскую звезду, поэтому на их лицах не читалось раболепного трепета, но восхищенные, завороженные взгляды тотчас прилипли к невероятно красивому омеге с кошачьими ушами и его спутнику — крупному, статному альфе с непривычными черными кроличьими ушами. Тэхён, совершенно игнорируя это всеобщее внимание, провел их на свободные места в середине амфитеатра, сев между Чонгуком и Джинёном, словно обозначая зону своих владений. В аудиторию вошел лектор — немолодой уже профессор с умными добрыми глазами за стеклами очков и аккуратными седыми бакенбардами, Ким Сынхён. Расставляя бумаги на кафедре, он поднял взгляд, рассеянно скользнул по рядам и наткнулся на Тэхёна. Профессор замер на мгновение, растерянно поведя взглядом по аудитории, будто проверяя, не ошибся ли он дверью и не забрел ли случайно на лекцию к старшему курсу. Затем его взгляд упал на Чонгука, на его черные уши, перешел на смущенное пунцовое лицо Джинёна и обратно — на самодовольное сияющее лицо Тэхёна. Понимание осветило его черты, и он незлобно усмехнулся, поправляя очки на переносице. — А вы, студент Ким, — начал он, и в его голосе зазвучала легкая, родительская насмешка, — решили пройти весь курс римского права заново? С первого курса? Нашли его столь увлекательным? Откинувшись на спинку скамейки, Тэхён ответил с преувеличенной почтительностью, за которой, однако, угадывалась привычная дерзость: — Профессор Ким, я прекрасно помню всё, чему вы нас учили, и, несмотря на то, что я с огромным удовольствием послушаю вашу лекцию вновь, я здесь сегодня не из-за вас. Я со своим альфой. Всё же первый день, университет большой и путанный, еще потеряется или, того хуже, кто-нибудь уведет. Надо присматривать. Профессор вздохнул, но по-доброму улыбнулся, качая головой с видом человека, повидавшего на своем веку всякое. — Всё такой же клыкастый, Тэхён-а. Ничуть не изменился. — Так я же хищник, профессор, — парировал Тэхён, щерясь в оскале, больше похожем на сытую улыбку дикой кошки. — Мне положено быть с клыками. — Хищники, — заметил профессор, и в его глазах за толстыми стеклами очков заплясали веселые, лукавые искорки, — обычно питаются травоядными. Или я что-то путаю в биологии? — Он кивнул в сторону Чонгука, и весь амфитеатр понял этот прозрачный, как стеклышко, намек. Тэхён прищурился, и его глубокий голос понизился до интимного, двусмысленного шёпота, который, тем не менее, был прекрасно слышен в первых рядах: — Профессор, вы просто вынуждаете меня дать такой ответ, который строго-настрого запрещено слушать гибридам, не достигшим восемнадцатилетнего возраста. Вы ведь не хотите компрометировать меня перед всей аудиторией? Профессор смущенно закряхтел и, покраснев, поспешно перевел тему, обращаясь ко всему курсу и представляясь. Тэхён же тем временем склонился к самому уху Чонгука, так что его горячие губы едва касались ушной раковины, а дыхание обжигало нежную кожу, и прошептал тихо, так, что слышно было только им двоим: — Тебе же есть восемнадцать? Уточняю на всякий случай. Чонгук тяжело вздохнул, чувствуя, как по спине, от самого загривка, прокатилась колючая волна мурашек, и, видя, как десятки любопытных глаз всё еще украдкой косятся в их сторону, сдавленно выдохнул, отворачиваясь от этой соблазнительной, опасной близости. — Есть. — Прекрасно, — удовлетворенно произнес Тэхён, откидываясь назад и бегло просматривая расписание на своем телефоне, которое он, судя по всему, сфотографировал у куратора. — Значит, после занятий поедем ко мне. — Он повернулся к Чонгуку, и его карие глаза загорелись темным, многообещающим огнем. Сделав крошечную, многозначительную паузу, он добавил намеренно томным, полным скрытых смыслов тоном: — Поговорим. ***** Прикрыв за собой тяжелую дверь просторной студии, на мгновение зажмурившись от резкой смены освещения — после полутемного коридора здесь всё было залито ярким светом, — Чонгук едва успел сделать первый вдох, ощутив под ногами густой, пружинящий ворс дорогого ковра и втянув ноздрями стерильно-чистый, чуть холодный воздух, пахнущий свежей краской и густым, обволакивающим парфюмом с отчетливыми нотками ванили и сандала. Резко развернувшись всем корпусом, Тэхён одним хищным, отточенным движением прижал его спиной к двери, заглушив тихий щелчок автоматического замка, и его ладони, горячие и требовательные, тотчас легли на плечи Чонгука, вдавливая его в прохладное дерево. Его губы, влажные и обжигающе горячие, с почти болезненной, голодной силой впились в губы Чонгука, и поцелуй этот был лишен даже намека на нежность — это было требование, властное и нетерпеливое, самый настоящий захват чужой территории. С плеча Чонгука одним ловким движением слетела лямка рюкзака, громко шлепнувшись на пол, а ладони Тэхёна, стремительные и настойчивые, уже пробирались под ткань его толстовки и майки, касаясь горячей, вздрогнувшей от прикосновения кожи живота. Пальцы омеги с жадностью, почти с голодным собственничеством впились в упругий, четко очерченный пресс, ощупывая каждый напряженный мускул, каждую тугую складку мышечных волокон, и Тэхён издал низкое, глубокое, довольно-ворчливое урчание, вибрацией отдавшееся в груди Чонгука. Чонгук, хоть и ответил на поцелуй с неожиданной для самого себя голодной жадностью, почувствовав, как по всему телу — от затылка до кончиков пальцев — разливается тяжелая волна сладкого, дурманящего огня, всё же попытался отстраниться, упираясь раскрытыми ладонями в плечи Тэхёна и ощущая, как под его пальцами перекатываются напряженные мышцы. — Подожди, — выдохнул он, чувствуя, как его собственный голос звучит сдавленно и прерывисто, срываясь на хрип. — Я, конечно, знаю все эти стереотипы про нас, кроликов, но, может, всё же сначала поговорим? Как взрослые люди? — Просто поверь мне на слово, — страстно, почти в самые губы прошептал Тэхён, не прекращая своих поползновений и проталкивая бёдра между ног Чонгука, настойчиво вжимаясь в его пах, а его проворные пальцы уже подцепили узел на спортивных штанах альфы и потянули его вниз. — Нам сначала нужно переспать. А потом уже поговорим. Потому что только так ты всё поймёшь. Поймёшь, почему мне был нужен только альфа-кролик. И у Чонгука не нашлось контраргументов — ни единого, — способных противостоять этой животной, гипнотической, сокрушающей всякое сопротивление уверенности. Издав тихий, почти неслышный стон, сорвавшийся с губ сам собой, он позволил увлечь себя, позволил стащить с себя одежду, позволил отвести себя к огромной низкой кровати с белоснежными, хрустящими от свежести простынями и откинулся на них спиной, утопая затылком в мягких, пахнущих кондиционером подушках. Поначалу, движимый привычкой и ожиданием обычной для омег другого вида долгой, тягучей прелюдии, Чонгук попытался замедлить темп, касаясь Тэхёна ладонями почтительно, исследуя его тело с почти болезненной, трепетной нежностью, стараясь растянуть момент и дать ему подготовиться. Но Тэхён, закинув голову на подушки и обнажая длинную, пульсирующую жилкой шею, отвечал на эти ласки нетерпеливыми, резкими толчками бедер, его пальцы впивались в плечи Чонгука, подтягивая его ближе, требовательнее, и его низкий стон перешел в хриплое, почти злое урчание. — Не трогай… Не гладь… Просто возьми меня, черт возьми! — выдохнул он, и в его потемневших, расширенных глазах горел нетерпеливый, почти яростный, граничащий с болью огонь. — Жестко! Быстро! Как умеют только кролики! И тогда что-то щелкнуло в сознании Чонгука — что-то глубинное, первобытное, до этого дремавшее где-то в подкорке. Он отстранился на мгновение, нависая над Тэхёном на вытянутых руках, глядя на залитое румянцем нетерпения лицо омеги, на его сведенные от желания брови, на приоткрытые в страстном, беззвучном зове губы. И он понял. Понял все эти намеки, все эти странные, лихорадочные взгляды в холле университета. Это была не прихоть. Это была потребность. Глубокая, животная, физиологическая потребность, вшитая в саму суть этого хищного, гибкого тела. С низким, утробным рыком, которого он сам от себя никогда не ожидал, Чонгук резко накрыл Тэхёна всем своим телом, прижав его к матрасу всей тяжестью и чувствуя, как под ним выгибается, требуя, податливое тело омеги. Он не стал больше церемониться, не стал искать нужную точку или выдерживать ритм — он просто вошел в него одним резким, глубоким, яростным движением, заставив Тэхёна взвыть от нахлынувшего, почти шокирующего наслаждения. И затем он просто отпустил все тормоза, все внутренние запреты, всё, что сковывало его раньше. Его бедра заработали в том самом, диком, неистовом ритме, который был заложен в него природой — быстром, частом, безжалостном ритме, от которого темнело в глазах и перехватывало дыхание. Тэхён вновь взвыл под ним, его тело затрепетало крупной, судорожной дрожью, отзываясь на каждый толчок жадным, спазматическим сжатием, его ноги взметнулись и обвились вокруг поясницы Чонгука, притягивая его еще глубже, еще ближе, вбивая его в себя. Он не стонал — он кричал, хрипло и безо всякого стыда, и каждое его мышечное волокно, каждый натянутый до предела нерв вибрировал в унисон с этим бешеным, захлебывающимся темпом. Это был не просто секс — это было слияние двух идеально подходящих друг другу механизмов, двух шестеренок, наконец-то нашедших свою пару и входящих в зацепление с металлической, неизбежной точностью. Чонгук, захлебываясь от неожиданности и нарастающего, стремительного, как горная лавина, собственного возбуждения, чувствовал, как его узел пульсирует с невероятной, никогда прежде не виданной силой, подгоняемый судорожными сокращениями тела омеги, которое уже было на грани, на самом краю. Он видел, как закатываются глаза Тэхёна, как его пальцы рвут тонкий шелк простыней, как его горло выдает хриплый, прерывающийся вой. Их взгляды встретились в последнюю секунду — полные одинакового изумления, восторга и какого-то глубинного, животного понимания. И они кончили одновременно — с одним слившимся воедино криком, с одним судорожным, оглушительным толчком. Узел Чонгука с невероятной силой врезался в упругую, жаркую плоть, сцепившись с петлей Тэхёна в идеальном, болезненно-сладком замке, который сжался вокруг него с неумолимой, выжимающей силой, вытягивая последние капли наслаждения. Они замерли, тяжело дыша, прижатые друг к другу мокрыми, разгоряченными телами, и в наступившей тишине, нарушаемой только их прерывистым, хриплым дыханием, Чонгук отчетливо слышал бешеный, захлебывающийся стук двух сердец, выбивающих один и тот же обезумевший ритм. Опираясь на дрожащие, непослушные руки, он смотрел вниз на лицо Тэхёна, на его блаженно-закрытые глаза, на влажные, слипшиеся ресницы, на рот, растянутый в беззвучном, экстатическом оскале. — Боже… — выдохнул он, не в силах найти другие слова, чувствуя, как его собственная грудь ходит ходуном. — Это… Что это было? Тэхён медленно, с видимым усилием открыл глаза, и в их карей, глубокой, как омут, глубине плескалось чистое, ничем не прикрытое счастье и абсолютное, безоговорочное торжество. — Это… — прошептал он, и его голос звучал разбито, хрипло, но совершенно счастливо, — это и есть ответ на все твои вопросы, мой альфа-кролик. Едва волны первого оргазма начали отступать, едва сцепка ослабла ровно настолько, чтобы можно было разъединиться и перевести дух, как Тэхён, еще весь дрожащий и покрытый липкой испариной, с влажными от слёз восторга ресницами, уже тянулся к Чонгуку с новым ненасытным требованием, горящим в потемневших глазах. — Снова, — выдохнул он, и это было не просьбой, а констатацией факта, законом природы, которому невозможно было противиться. — Мне нужно снова. И они начали всё сначала. На сей раз Тэхён, проявляя удивительную для только что кончившего омеги ловкость и скрытую звериную силу, сам взгромоздился на Чонгука, оседлав его бедра и уперевшись ладонями в его грудь, и без всяких прелюдий, с властным, победным вскриком, опустился на него, принимая всю его длину разом, до самого основания. Его тело, еще остро чувствительное после недавней сцепки, сжалось вокруг Чонгука с новой, почти болезненной, выматывающей силой, и Тэхён закинул голову, обнажив гордую длинную шею, на которой часто и сильно билась тонкая жилка. И он понесся вскачь. Его бедра заработали в бешеном, неистовом ритме, он поднимался почти до конца и снова резко, с мокрым, звонким хлопком, опускался, заставляя Чонгука впиваться пальцами в его узкие, упругие бока до багровых следов. Длинный черный хвост пантеры бешено, яростно хлестал по животу и бедрам альфы, словно подстегивая его, и каждый удар отдавался обжигающей, горячей волной где-то в низу живота. Тэхён не просто двигался — он танцевал на Чонгуке яростный, первобытный танец, его ягодицы с силой впечатывались в плоть альфы, его стоны сливались в непрерывный, захлебывающийся вопль наслаждения, а с искусанных губ срывались бессвязные, хриплые мольбы. Чонгук, лежа под ним и чувствуя, как его собственное тело снова с безумной, немыслимой скоростью закипает, подгоняемое этим адским, идеальным темпом, мог только держать его за талию, пытаясь хоть как-то удержаться на краю этой бездны. И снова, ровно через две минуты этой бешеной скачки, они одновременно взорвались, сцепившись в новом, еще более яростном, слепом спазме, и Тэхён, срываясь на пронзительный визг, рухнул на грудь Чонгука, вцепляясь зубами в его плечо на пике экстаза. Не успели их тела окончательно перестать дрожать, не успело сбитое дыхание хоть немного выровняться, как Тэхён уже срывался с места, его глаза горели лихорадочным, безумным блеском, и на сей раз он просто рычал, переворачиваясь на живот, прогибаясь в пояснице и подставляясь, отводя в сторону свой длинный, нетерпеливо извивающийся хвост. Чонгук, ведомый уже чистейшим, кристальным инстинктом, который отключил всё сознательное, встал на колени позади него, и его руки грубо, по-хозяйски обхватили узкую талию омеги, большие пальцы с силой впились в верхнюю часть упругих, залитых румянцем ягодиц, обещая будущие синяки. Он вошел в него с одним глубоким, мощным, безжалостным толчком, заставив Тэхёна взреветь и выгнуть спину крутой дугой, и затем просто начал драть его, быстро и неумолимо, в том самом кроличьем ритме, который был написан в их генах. Каждый удар его бедер отзывался звонким шлепком и багровым следом на идеальной, разгоряченной коже, каждый стон Тэхёна был громче и отчаяннее предыдущего, эхом разносясь по просторной студии. Тэхён впивался пальцами в складки скомканного шелкового белья, его кошачьи уши были плотно прижаты к голове в животном экстазе, а хвост бешено извивался, обвиваясь вокруг бедер Чонгука и притягивая его ближе, глубже. И снова, через эти же две безумные, бесконечные минуты, они рухнули вместе в пучину третьего, оглушительного, выматывающего до дна оргазма, и узел с петлей сцепились с такой неистовой силой, что на мгновение показалось — они сольются в одно целое навсегда. Окончательно обессилевшие, покрытые слоем липкого пота, следами зубов, длинными царапинами и красными, горящими полосами от шлепков, они рухнули на взъерошенные, сбитые в ком простыни, тяжело и прерывисто дыша в унисон. Тэхён, дрожа всем телом, сначала просто лежал на животе, не в силах пошевелить ни одной конечностью, а затем, с тихим, довольным, вибрирующим урчанием, подполз к Чонгуку и прильнул всем разгоряченным телом к его боку, спрятав лицо в изгибе его шеи. Его хвост медленно, лениво, собственнически обвился вокруг его лодыжки, словно метя его окончательно и бесповоротно. Они лежали так молча, слушая, как их сердца постепенно сбавляют бешеный ритм, выравнивая дыхание, и в густом, неподвижном воздухе витал тяжелый, сладковато-терпкий запах их общей страсти, недавней сцепки и полного, абсолютного, всепоглощающего удовлетворения. Сквозь свинцовую тяжесть в мышцах и легкую, звенящую оглушенность в голове у Чонгука промелькнула ясная, ослепительная мысль: он никогда — ни с кем и никогда — не чувствовал такого полного, такого идеального, такого пугающе-совершенного слияния. Это было прекрасно. Это было пугающе. Это было его. Натянув на них скомканное у ног одеяло, Чонгук почувствовал, как тяжелая, непробиваемая волна усталости накрыла его с головой, забирая остатки сознания. Последнее, что он ощутил, прежде чем мысли погасли, — это тепло разгоряченного тела Тэхёна, прижавшегося к нему всем своим весом, и тихое, довольное урчание, вибрирующее у него в груди и отдающееся где-то в ребрах. Их вырубило моментально, погрузив в глубокий, бесчувственный сон без сновидений, из которого они вынырнули только тогда, когда за панорамными, во всю стену, окнами уже густели синие сумерки, а первые огни ночного города зажигались тусклыми, дрожащими россыпями далеко внизу. Перебравшись в кухонную зону просторной студии, они двигались вяло, почти молча, не включая яркий основной свет и ограничившись мягкой золотистой подсветкой под навесными шкафами, отбрасывающей длинные танцующие тени на стены. Тэхён, широко, по-звериному зевнув во всю пасть, достал с полки две тяжелые керамические чашки и, поставив электрический чайник, принялся копошиться у столешницы, нарезая толстыми неровными ломтями сыр и колбасу для незамысловатых бутербродов — в его огромном хромированном холодильнике, как и следовало ожидать, не нашлось ничего сложнее замороженных полуфабрикатов и нескольких банок с напитками. — Теперь ты понимаешь, почему мне нужен был именно альфа-кролик, — произнес Тэхён наконец, и его голос звучал хрипло от сна и долгих криков, замедленно, пока он щедро, не жалея, намазывал масло на толстые ломти хлеба. Чонгук, прислонившись бедром к барной стойке и наблюдая за его вялыми, сонными движениями, лениво потянулся, чувствуя, как приятно ноют все мышцы и как тянет в низу живота. — Альф-кроликов полно, — возразил он, подхватывая свою чашку с горячим, обжигающим пальцы чаем. — Не верю, что ты не мог найти кого-то до меня. — Полно, — подтвердил Тэхён, не глядя на него, сосредоточенно выкладывая на тарелку неровные бутерброды. — Но мне не нужен был просто любой кролик. Как минимум, я не смогу встречаться с некрасивым альфой. С тем, на которого не хочется смотреть и которого не хочется касаться. Физиологические потребности — это, конечно, весомо, я даже противозачаточные на постоянной основе пью, потому что из-за долгого отсутствия альфы и нормальной половой жизни гормоны начали конкретно шалить, сбивая цикл. Но чтобы просто ради «здоровья», — едко выдал он, с силой втыкая нож в подтаявшую пачку масла и оставляя глубокую борозду, — прыгать в постель к первому встречному… Это не про меня. Прости, что я тебя так резко сразу потащил. Но меня немного переклинило. Очень уж долго я пытался найти симпатичного мне кролика, а тут ты — весь вот такой. — Он жестом неопределенно обвел всю фигуру Чонгука. — У меня какие-то хищные инстинкты проснулись, которые буквально вопили, что моя добыча может сбежать, если я не вцеплюсь в нее немедленно. — И как ты вообще понял это? — спросил Чонгук, делая легкий, почти небрежный жест рукой в сторону паха Тэхёна, скрытого полой длинного шелкового халата. Тот фыркнул, тихо и хрипло, ставя перед ним тарелку с горкой бутербродов и подвинув поближе салфетки. — Не сразу. Мой первый раз был с другом. Он еще и сын друга моего аппы, поэтому мы буквально выросли вместе, с пеленок. Последние классы школы, а мы оба девственники, решили помочь друг другу, без всяких там чувств и обязательств. Первый раз был полной катастрофой, но ладно, главное — невинности лишились, вопрос закрыли. Попробовали второй раз… Ну, чуть лучше, но тоже так себе. Вот только он кролик, и у нас так же было: быстро и несколько раз подряд. А то, что так не у всех, я понял уже позже, с другими, когда начал сравнивать. И для меня это оказалось крайне неприятным сюрпризом. Две минуты — а моя петля уже хватает узел, да только альфа еще не готов, ему от моего спазма просто больно. Со сцепкой та же история — она проходит быстрее, чем обычно, те же две минуты, я уже всё, а альфа еще нет, он только во вкус входить начал. А уж то, что я сразу же после всего готов к следующему разу… Это вообще вводило альф в полную панику, они просто не тянули мои запросы, смотрели на меня как на ненасытное чудовище. Вот с тех пор и ищу своего кролика. — Так друг же есть, — заметил Чонгук, откусывая сразу половину бутерброда и чувствуя, как от голода сводит желудок. Тэхён, хмыкнув, покачал головой и, облокотившись на стойку с другой стороны, подпер подбородок ладонью. — Не ревнуй, он уже в союзе, настругал крольчат с парнем-крольчонком, у них всё серьезно и навсегда, да и ты его потом как-нибудь увидишь и сам поймешь, что он тебе не ровня. — Наклонившись через стойку и приблизив лицо к Чонгуку, он с легким, игривым урчанием протянул ладонь и с собственническим удовольствием пожамкал плотную, накачанную грудь альфы. — Ну так что, мы вместе? Чонгук, отпивая обжигающий чай и чувствуя, как тепло разливается по всему телу, подержал паузу, глядя на его улыбающееся, чуть уставшее, но сияющее лицо в мягком свете кухонной подсветки, на его довольные, лучащиеся карие глаза. — Вместе, — просто сказал он, и в его собственном голосе прозвучала такая уверенность и такая окончательность, какой он сам от себя не ожидал. ***** Втянувшись в размеренный, строгий ритм студенческой жизни, постепенно привыкая к гулу многолюдных аудиторий и запаху старой бумаги в библиотечных залах, Чонгук и Тэхён обрастали общими привычками, общими маршрутами и общими знакомыми. Тэхён, не теряя времени и действуя со свойственной ему безапелляционной уверенностью, ввел Чонгука в свой ближний круг — компанию таких же ярких, холеных, немного циничных гибридов из состоятельных семей, которые принимали новичка с ленивым, изучающим любопытством сытых хищников. Скрепя сердце, процедив что-то сквозь плотно стиснутые зубы и едва заметно дернув хвостом, он согласился принять и Джинёна, потому что Чонгук, простодушный и до смешного прямолинейный, искренне не понимал, что его рыжий друг детства смотрит на него совсем не братским взглядом, а Тэхён, понаблюдав за лисом пару дней и убедившись в отсутствии прямой угрозы, был более-менее спокоен. Окончательно же он расслабился, когда один из альф из его же компании, плечистый гибрид волка с тяжелым, уверенным взглядом и вечно растрёпанной чёлкой, начал проявлять к Джинёну настойчивое, но подчеркнуто уважительное внимание, и рыжий лис, к немалому удивлению всей компании, стал понемногу отвечать на эти знаки, теряя свою вечную затравленную настороженность и даже позволяя себе редкие, робкие улыбки. Они стали проводить время вместе: обедали шумной, разномастной компанией в столовой, где за их столом всегда было тесно от тарелок, хвостов и громких споров, собирались для подготовки к семинарам в библиотеке, где Тэхён, как старший курс, с видом заправского профессора и язвительным комментарием наготове, объяснял Чонгуку сложные моменты римского права, черкая схемы на полях его тетради и тыкая остро заточенным карандашом в самые запутанные формулировки. Но у каждого была и своя, отдельная жизнь, в которую другой не лез, уважая личное пространство. Чонгук пропадал в боксерском зале, где тяжелый стук кожаных груш, его собственное хриплое дыхание и глухие удары подошв о деревянный настил ринга были единственными звуками, заглушавшими внутренний шум в голове. Тэхён же уходил в музыку — в звукоизолированные классы на верхнем этаже, где его глубокий, бархатный голос сливался с пронзительно-нежными, щемящими нотами, и в эти часы его хищная, насмешливая натура отступала, уступая место чему-то глубокому, обнаженному и почти пугающе беззащитному. Но одно неизменно сводило их вновь и вновь, ломая все расписания, планы и благие намерения сосредоточиться на учебе, — всепоглощающая, животная, ненасытная страсть. В квартире Тэхёна на скомканных простынях, пахнущих их общим, смешавшимся запахом и хранящих тепло их разгоряченных тел, в дорогом черном внедорожнике на затемненной подземной парковке, где запотевали стекла и содрогалась подвеска, в глухих, пыльных закутках университетской библиотеки между высоченными стеллажами с архивными папками, где Чонгук, одной рукой вжимая Тэхёна в шаткую деревянную стенку, а второй зажимая ему рот, сдавленно и хрипло шептал прямо в подрагивающее кошачье ухо: «Тише, тебя же на весь корпус слышно…» — а Тэхён, закатывая глаза и часто дыша носом, лишь кусал его пальцы острыми зубами, и его приглушенные, но все равно гулкие стоны разносились влажным, бархатным эхом между книжных полок. Друзья, замечая то свежий засос на шее Тэхёна, то расфокусированный, плывущий взгляд Чонгука после очередной перемены, лишь многозначительно переглядывались, покачивали головами и отпускали едкие, но беззлобные шутки про то, что они «ебутся как кролики», на что Тэхён лишь высокомерно, не удостаивая ответом, поднимал одну бровь, а Чонгук смущенно отводил взгляд, хотя в глубине души оба чувствовали странную, ни с чем не сравнимую гордость за эту свою, на зависть всем, немыслимую совместимость. И у них действительно было всё хорошо. Правда, изредка, словно из темных глубин его хищного подсознания, в Тэхёне просыпались дикие, собственнические, почти иррациональные инстинкты. Он мог жутко, до скрежета зубов, ревновать, внезапно замирая посреди разговора и темнея взглядом, если к Чонгуку подходил какой-нибудь омега-одногруппник с самым безобидным вопросом о домашнем задании или расписании следующей лекции. Но Чонгук быстро, на удивление быстро, научился успокаивать эту бурю, пока она не набирала разрушительную силу. Он подходил со спины — тихо, стараясь не делать резких движений, — обнимал его поперек живота, прижимался всей грудью к его напряженной, окаменевшей спине и большими, немного грубоватыми от боксерских бинтов пальцами начинал медленно массировать его шею, чуть ниже линии роста черных волос, а затем легонько, самыми кончиками, почесывал основание его кошачьих ушей. Тэхён сначала напрягался еще сильнее, фыркал, пытаясь сохранить маску ледяного недовольства и независимости, но затем его тело, предавая своего хозяина, неотвратимо расслаблялось, он откидывал голову назад, на плечо Чонгука, прикрывая глаза, и издавал тихое, глубокое, вибрирующее довольное мурлыканье, которое тут же, спохватившись, старался заглушить, смущенно оглядываясь — не слышит ли кто из посторонних. Он ненавидел, когда кто-то видел эти его кошачьи, до ужаса уязвимые повадки, но для Чонгука — только для него одного — он сам подставлял голову, требуя этих ласк без слов, лишь легким, почти незаметным движением потираясь щекой о его плечо, как доверчивый, прирученный, но всё еще гордый и опасный зверь. Правда, не все разделяли и безоговорочно принимали их столь стремительно сложившиеся отношения. Многие и до этого считали странной, почти что блажью, навязчивую идею звезды университета найти себе альфу-кролика, а уж когда Тэхён и правда начал появляться повсюду с Чонгуком, не скрывая своей привязанности и держа его под руку, судачили за его спиной с удвоенной силой, поражаясь и покачивая головами: хищник и травоядное — вместе. Конечно, мир большого города был уже иным, куда более пёстрым и терпимым, гибриды не столь яростно цеплялись за архаичные догмы о чистоте вида и крови, и уже мало кого можно было удивить коляской, в которой мирно посапывал детёныш панды у оммы-лемура. Но нормой, обыденностью, чем-то само собой разумеющимся такое положение вещей всё ещё не стало, оставаясь лишь терпимой эксцентричной странностью, поводом для пересудов и любопытных, а иногда и осуждающих взглядов, бросаемых украдкой. Именно это молчаливое, незлобное, но упорное, фоновое неприятие расстраивало Чонгука больше всего — сильнее, чем он сам готов был признать. Он не злился открыто, не вступал в бессмысленные споры и не пытался никому ничего доказывать, но тихо, глубоко внутри себя, по вечерам, лежа без сна и глядя в потолок, начал накручивать, прокручивая в голове один и тот же замкнутый, удушающий круг: рано или поздно Тэхён одумается. Одумается и поймет всю абсурдность этого союза, всю его неестественность и нелепость в глазах окружающего их мира. Как может статная, изысканная пантера, рожденная для блеска, сцены и власти, быть по-настоящему, до конца, счастлива с самым заурядным кроликом из далекого спального района? Практически добила его случайно подслушанная в университетской раздевалке брошенная кем-то небрежная, но тем более убийственная фраза: «Да куда же смотрят родители Тэхёна, позволяя ему такое? Уж они-то должны быть в шоке». И Чонгук был с ними, с этими незнакомыми безликими голосами, абсолютно согласен. Точнее, он понимал их правоту с мучительной, холодной, парализующей ясностью. Родители, семья — они неизбежно будут иметь решающий, последний вес в этой истории. Тэхён был из той прослойки, где союзы тщательно продумываются, словно многоходовые бизнес-сделки, где статус, происхождение и безупречная родословная значат всё. А он, Чонгук, был всего лишь одним из восьми кроликов в скромной, работящей семье из среднего класса, где главной роскошью и главным достижением была возможность дать всем детям высшее образование, вытягивая жилы и считая каждую вону. Какое место ему было в этом отлаженном, блестящем, недосягаемом мире? Он пытался скрыть этот гложущий, сводящий внутренности настрой от Тэхёна, отводя глаза в сторону и делая вид, что чрезвычайно погружен в учебники или что просто вымотан после изнурительной тренировки. Но Тэхён, с его обостренным, почти звериным чутьем и способностью считывать малейшие вибрации, чувствовал мельчайшие изменения в его состоянии, улавливал фальшивые, напряженные нотки в голосе и внезапную, неестественную заторможенность реакций. Он впивался в Чонгука пристальным, цепким взглядом, пытаясь докопаться до сути, но всякий раз наталкивался на глухую, непроницаемую стену из односложных ответов и вымученных улыбок. — Со мной что-то не так? — мог спросить он резко, внезапно затормозив посреди оживленного коридора и вынуждая Чонгука вздрогнуть и остановиться, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Нет, всё хорошо. Просто голова болит после лекции, — следовал привычный, на автомате отрепетированный ответ, и Чонгук отворачивался, делая вид, что сосредоточенно ищет что-то в недрах рюкзака, хотя пальцы его дрожали. — Ты врешь, — настаивал Тэхён, и его голос в такие моменты терял глубокие, обволакивающие бархатные нотки и становился жестким, требовательным, как стальной клинок. — Я чувствую. Что случилось? Но добиться правды он не мог. Лишь глухие, пустые отговорки, тихое «не придумывай» и упрямо опущенный, избегающий встречи взгляд. И тогда Тэхён отступал — внешне, — но в его карих глазах загоралась острая, натянутая тревога, смешанная с досадой и непонятной ему самому растерянностью, будто он упускал что-то жизненно важное, что-то, что упорно, нагло ускользало из его цепких, но бессильных когтей. И вот в один из таких дней, когда внутренняя тревога Чонгука достигла почти физической, невыносимой тяжести, каменным, ледяным грузом лежа на душе и мешая дышать полной грудью, они шли по заполненному гибридами университетскому коридору. Тэхён что-то оживленно рассказывал, жестикулируя и то и дело заглядывая ему в лицо, а Чонгук лишь кивал, почти не слыша его, утонув в своих мрачных, зацикленных мыслях и с трудом переставляя ноги. Внезапно звонок телефона — мелодичный, настойчивый, резкий — разрезал воздух, заставив обоих вздрогнуть. Тэхён, нахмурившись и машинально сжав челюсть, достал аппарат, скользнул взглядом по экрану, и его напряженное лицо внезапно озарила удивленная, но искренне радостная улыбка. — Омма? — ответил он, отворачиваясь немного и понижая голос. — Что такое?.. Вы где? Уже здесь? Пока он говорил, они уже вышли на улицу через тяжелые стеклянные двери, и свежий, прохладный ветер ударил в лицо, растрепав волосы. Положив трубку, Тэхён повернулся к Чонгуку, всё еще широко улыбаясь, и его глаза лучились теплом. — Родители. Приехали без предупреждения. Пойдем познакомлю. Чонгук почувствовал, как земля в буквальном смысле уходит из-под ног — мир качнулся и поплыл. Холодная, липкая волна паники накрыла его с головой, затопив всё внутри ледяным, парализующим ужасом. Он резко, дергано отступил на шаг, и его рука непроизвольно, сама собой, выскользнула из теплой ладони Тэхёна. — Нет, я… Я лучше пойду. Мне еще на тренировку, — проговорил он сдавленно, чувствуя, как деревенеет язык и пересыхает в горле, и старательно избегая встречи с чужим взглядом. Тэхён смотрел на него с неподдельным, оглушительным изумлением, и его брови медленно поползли вверх. — В чем дело? Тренировка у тебя через два часа, я прекрасно помню твое расписание. — И что они на меня скажут? — вырвалось у Чонгука помимо воли, и в его голосе, дрогнувшем и севшем, прозвучала та самая, долго скрываемая, затхлая горечь. — Тоже осудят за связь с травоядным? Будут смотреть как на недоразумение? Тэхён застыл в полном, абсолютном шоке. Его уши, секунду назад стоявшие торчком, отклонились назад и прижались к голове в искреннем, животном недоумении, а рот приоткрылся. Он смотрел на Чонгука, будто видел его впервые в жизни, и в его распахнутых карих глазах плескалось растерянное, горькое непонимание, которое медленно, по мере осознания, сменялось пронзительной, острой догадкой. И тогда он громко, почти с облегчением, рассмеялся — звонко, заливисто, запрокидывая голову. — Подожди, то есть ты столько раз был в моей квартире и ни разу не посмотрел там фото? Ни на одно? — выдохнул он, качая головой и всё еще посмеиваясь. — Как-то не до этого было, — пробормотал Чонгук, смущенно чувствуя, как краска заливает скулы и шею, и только сейчас осознавая, насколько глупо и нелепо это звучит. — А вот зря, — вздохнул Тэхён, и его смех сменился легкой, сочувственной, почти нежной улыбкой. — Сейчас бы не тупил. Но, увы, уже поздно. — Он кивнул куда-то за спину Чонгука, и в его взгляде заплясали веселые, предвкушающие искорки. — Они уже здесь. Чонгук медленно, будто на эшафот, чувствуя, как каждое движение дается с неимоверным трудом, повернулся. Его взгляд сразу же безошибочно выхватил в пестром потоке людей фигуру омеги-пантеры — того самого, кто звонил. Он был ослепителен: высокий, статный, с гордой аристократической осанкой и пронзительным оценивающим взглядом, одетый в безупречно сидящий дорогой костюм, источающий ауру власти и благородства. Истинное воплощение того мира, которому Чонгук, по собственному убеждению, никогда не смог бы соответствовать. Но вот то, кого Чонгук увидел рядом с ним, вплотную, плечом к плечу, повергло его в настоящий, абсолютный, громовой шок. Рядом с величественной черной пантерой стоял… огромный, невероятно накачанный, широкоплечий кролик. Белоснежные волосы, такие же белые, высоко поставленные уши, добродушное, открытое, но при этом волевое лицо с внимательными умными глазами. И этот кролик — этот невероятный альфа-кролик — что-то нежно, интимно нашептывал своему грозному хищному супругу, почти воркуя над самым его ухом, а пантера в ответ лишь фыркал и закатывал глаза, но по тому, как его длинный черный хвост лениво, собственнически обвивался вокруг ноги кролика, было абсолютно очевидно — он доволен и счастлив. — Что за… — выдавил из себя Чонгук, не в силах ни поверить своим глазам, ни связать двух слов, и его челюсть отвисла. — А ты думал, что у меня просто сбой такой в омегме, что ли, случился? — посмеялся Тэхён, легко и уверенно беря его под локоть и почти физически, с неожиданной силой таща за собой, потому что ноги Чонгука наотрез отказывались слушаться. — Мой аппа — кролик. Так что, видимо, я снаружи пантера, а внутри — весь в него. Вот и получаются такие сюрпризы с потребностями. Пойдем, не робей, познакомлю. Подтащив всё ещё ошеломлённого, потерянного Чонгука к родительской паре, Тэхён остановился и представил их с лёгкой, непринуждённой, сияющей улыбкой, полной торжества и тихой радости. — Аппа, омма, это мой альфа, Чон Чонгук. Чонгук-а, это мои родители: аппа, Ким Намджун, и омма, Ким Сокджин. Сокджин, грациозная пантера, с немым, острым, изучающим интересом медленно, не скрываясь, обошел замершего и, казалось, переставшего дышать Чонгука по кругу, точь-в-точь как это когда-то, в их первую встречу, сделал сам Тэхён. Его цепкий, золотистый, тяжелый взгляд скользил по каждой детали, ощупывая, оценивая, взвешивая. Чонгук стоял, не дыша, боясь пошевелиться и чувствуя, как бешено, гулко колотится сердце где-то в горле, перекрывая все прочие звуки. Наконец Сокджин вернулся на исходную позицию, встал рядом с мужем, скрестил руки на груди и, обращаясь напрямую к Тэхёну, изрек с легкой, театральной, хорошо поставленной грустью в голосе: — Хорош. Даже очень. Не люби я твоего аппу до беспамятства, я бы у тебя этого кролика отбил. — И сам же первый громко, бархатно, раскатисто рассмеялся своей же рискованной шутке, довольный произведенным эффектом. Намджун, стоя рядом и возвышаясь над супругом почти на голову, лишь беззлобно, привычно вздохнул, качая головой с видом человека, прошедшего через тысячи таких шуток, и посмотрел на своего омегу с такой глубокой, бездонной нежностью и любовью, что у Чонгука, всё еще не дышащего, что-то остро защемило в груди. Он протянул Чонгуку большую, сильную, мозолистую ладонь для рукопожатия, и его рукопожатие оказалось на удивление крепким и теплым. — Не обращай внимания. Ты быстро привыкнешь к его своеобразному чувству юмора. Точнее, научишься его мудро не замечать. — Своеобразному?! — фыркнул Сокджин, с притворным, картинным возмущением ударив ладонью по могучей, бугрящейся мышцами груди мужа. — Это ты у нас с юмором проблемный, старый меховой комок! Намджун в ответ лишь улыбнулся — своей тихой, спокойной, всезнающей улыбкой — и молча, без предупреждения, почесал разбушевавшегося Сокджина за черным, нервно подрагивающим ухом. И могущественный, грозный, острый на язык гибрид пантеры буквально на глазах, за считанные секунды, превратился в мурлыкающее, довольно щурящееся, обмякшее существо, мгновенно успокоившись и прижимаясь щекой к его теплой, надежной руке. Чонгук, наблюдая за этой сценой, даже рот открыл от изумления, чувствуя, как последние крупицы его страха и напряжения осыпаются в небытие. Теперь он понимал. Понимал всё и сразу. Понимал, откуда у Тэхёна эти уязвимые, трогательные кошачьи повадки, это смущение от ласк за ухом и эта мгновенная, безотказная реакция на них, которую тот так тщательно скрывал от всех. Он видел себя и Тэхёна в этом жесте, в этой сцене, в этой безусловной, всепоглощающей любви, и огромный, давивший на душу камень наконец-то сдвинулся, раскололся и осыпался в прах, оставив после себя звенящую, чистую пустоту. Он посмотрел на Тэхёна, и тот, поймав его ошеломленный, прозревший взгляд, просто подмигнул ему — его карие, сияющие глаза лучились чистым торжеством и безграничным, светлым облегчением. И тут Чонгук снова, уже привычно, почувствовал, как по спине, вдоль позвоночника, пробежали колючие мурашки новой, внезапной тревоги, потому что Тэхён, когда его рассеянный взгляд упал на что-то у ног аппы, вдруг замер на полуслове, а затем заполошно, почти на высокой, срывающейся ноте, затараторил, отчаянно тряся головой и пятясь назад: — Нет-нет-нет-нет! Только не это! Даже не мечтайте, что я его возьму! Взгляд Чонгука, повинуясь его паническому жесту, опустился вниз и уперся в небольшую, стильную, дизайнерскую переноску, стоящую у ног Намджуна. Из-за решетчатой дверцы на него, не моргая, смотрела пара любопытных, блестящих черных бусинок-глаз, утопленных в острой белой мордочке. В клетке сидел хорек — не гибрид, а самое настоящее, крошечное, юркое животное, хищник размером с ладонь. — Ну милый, — взмолился Сокджин, театрально складывая ладони перед грудью, будто для молитвы, и делая огромные умоляющие глаза. — У нас самолет через четыре часа, куда мы его денем? Это всего на три дня! — Три дня? — фыркнул Тэхён с преувеличенным, почти комичным ужасом, вскидывая руки. — Да он за три дня не только всю мою квартиру в щепки разнесет, но и меня самого сожрет ночью, пока я сплю! Сдайте его в гостиницу для животных, в ту, что у вокзала… — Ему там плохо, одиноко, стресс, чужие запахи, — голос Сокджина стал совсем жалобным, почти детским, а нижняя губа предательски задрожала. — Нам везде отказали, — одновременно ровным, спокойным, не терпящим возражений тоном констатировал Намджун, и Сокджин тотчас наградил его тяжелым, испепеляющим, многообещающим взглядом, будто тот только что сдал врагу самую страшную государственную тайну. — Милый, — снова обратился Сокджин к сыну, переходя к решительным, железобетонным аргументам. — Если он и вправду что-то разнесет — мы купим тебе новую квартиру. С мебелью, техникой, шторами. Всё, что захочешь. — Но мне нравится моя! — взвыл Тэхён, в отчаянии вскидывая руки к небу. — Мы сделаем точь-в-точь такую же! — мгновенно, не моргнув глазом, парировал Сокджин с непоколебимой, спокойной уверенностью человека, для которого купить квартиру — всё равно что сходить за кофе. — Тогда отдайте его Джейху, или Чангу, или Минхо! — почти закричал Тэхён, в отчаянии перечисляя имена, и для Чонгука это стало еще одним небольшим, но ощутимым шоком — внезапным осознанием того, что у Тэхёна есть еще три брата, о которых он никогда не упоминал. — У них свои дома, и мужья, и места полно! — И дети, — с мрачной, красноречивой гримасой добавил Сокджин. — Они же просто задушат нашего пакостника в первую же ночь от переизбытка чувств и энтузиазма. Нет уж. Только ты. Пока эта громкая, темпераментная семейная перепалка нарастала, грозя перейти в полноценную осаду, Чонгук, позабыв на мгновение и о своем недавнем стеснении, и о присутствии грозных родителей своего омеги, не сводил завороженного взгляда с хорька. Тот, в свою очередь, тоже смотрел на него с неослабевающим, острым интересом, смешно поводя носом-пуговицей и принюхиваясь. Пользуясь тем, что на него никто не обращает ни малейшего внимания, Чонгук медленно, плавно присел на корточки перед клеткой, чувствуя, как под коленями натягивается ткань джинсов. Его большие, привыкшие к осторожным, точным движениям пальцы потянулись к защелке, тихо щелкнули металлом, и дверца мягко, без скрипа отворилась. Хорек, не раздумывая ни секунды, высунул острую, любопытную мордочку, быстро обнюхал протянутый палец, а затем, словно пушистая, гибкая молния, взбежал по его руке, перепрыгнул на плечо и устроился вокруг его шеи, как живой, теплый, мерно дышащий меховой воротник, замерев в полной неподвижности и уткнувшись прохладным носом в горячую кожу под ухом. И в тот же самый миг всё замерло. Перепалка оборвалась на полуслове, будто кто-то выключил звук. Три пары глаз — золотистые, карие и карие — уставились на них с абсолютно одинаковым, застывшим, немым изумлением, будто увидели призрака. Сокджин пришел в себя первым. Он медленно, с театральным, отрепетированным изяществом, поднес руку к сердцу, прижатую к груди, а затем, не отрывая потрясенного взгляда от того, как его невероятно характерное, своенравное и кусачее животное притихло и покорилось совершенно незнакомому альфе, изрек торжественным, дрогнувшим от эмоций голосом: — Тэхён, мое родительское и окончательное благословение на ваш союз вы только что получили. Прямо сегодня же идите и подавайте заявление. Сию же минуту. Тэхён, всё ещё не веря своим глазам и не в силах закрыть рот, перевёл дикий, шокированный взгляд с наглого, предательски разлегшегося хорька на смущённого Чонгука и обратно. Затем он выдохнул — длинно, тяжело, обречённо, — и его плечи устало опустились. — Ладно, — сдавленно, сквозь зубы сказал он, ткнув пальцем в Чонгука. — Ты… На эти три дня переезжаешь ко мне. И сам будешь возиться с этим маленьким пушистым чудовищем. Я даже прикасаться к нему не буду. Чонгук лишь пожал плечами, стараясь не делать резких движений и не шевелить шеей, отчего хорек на нем слегка подпрыгнул, но остался на месте, лишь издав тихое, урчащее, довольно ворчливое фырканье. — Договорились, — просто, без колебаний, согласился он. Родители Тэхёна, обменявшись многозначительными, довольными, почти победоносными взглядами, поспешили проститься — быстро, скомкано, будто боясь, что сын передумает, — и почти бегом умчались в сторону ожидающего их длинного чёрного автомобиля, торопясь в аэропорт. Тэхён, всё ещё ворча себе под нос что-то неразборчивое про «домашних тиранов», «коварных заговорщиков» и «меховых диверсантов», подхватил опустевшую переноску и с мрачным, обречённым видом поволок её в направлении к дому, а Чонгук с новым тёплым, шевелящимся «украшением» на шее молча последовал за ним. Уходя, он краем глаза заметил, как на них с остановившимся дыханием и раскрытыми ртами смотрят несколько студентов, явно ставших невольными свидетелями всей этой невероятной, немыслимой сцены и, видимо, впервые в жизни узнавших о разновидовой природе семьи их кумира. Но теперь, чувствуя на своей шее спокойную, доверительную тяжесть маленького хищника и слыша впереди себя непрекращающееся, наигранно-сердитое ворчание своего невероятного омеги, Чонгуку стало глубоко, абсолютно, всепоглощающе плевать и на их перешептывания, и на их изумленные, расширенные взгляды. Самый главный, самый страшный, самый беспощадный суд был пройден. И вердикт, вынесенный самой важной инстанцией в его вселенной — семьей Тэхёна, — оказался не просто положительным. Огромная, давившая его гора окончательно и бесповоротно рассыпалась в пыль, и он впервые за долгое, мучительное время вдохнул полной грудью.