Восточный экспресс

Арсение поднялся на ноги, пошатываясь. В голове гудела боль, мысли путались, словно пропадая в тумане, во рту пересохло, сердце отчего-то билось так быстро и отчаянно, словно случилось что-то очень нехорошее, но Арсение не мог понять – что именно. Он вздохнул и огляделся: вокруг были серые стены тесного туалета, а пол под ногами мерно покачивался. Ах, да. Кажется, он был в поезде. Арсение нахмурился, припоминая что-то такое. До уха донеслось постукивание колëс, что отдалось болезненной пульсацией в правом виске. Его немного мутило, но он смог выдохнуть – и вышел из туалетной комнаты, на полу которой, судя по всему, только что валялся. Возможно, поезд тряхнуло на пересечении железнодорожных стрелок, и он упал и ударился обо что-то... Поэтому сейчас стóило просто успокоиться и дать себе время прийти в себя, а потом уже вспомнить, зачем он здесь. Пройдя через тамбур, он попал в купейный вагон – слишком шикарный и одновременно старомодный, чтобы быть похожим на еворопейские или даже турецкие поезда. Это нервировало. Арсение не помнил ни маршрута этого поезда, ни времени, когда он сел на него. Взглянул на часы: они стояли. Батарейка, что ли, сдохла? И как всë невовремя!.. По одну руку Арсение располагались тëмные, скорее всего дубовые купейные двери с массивными ручками и резными косяками, обрамлявшими проëм дверей. Окошки в дверях были занавешены тяжëлыми бархатными портьерами тëмно-вишнëвого цвета, и эта тяжеловесная роскошь отчего-то угнетала. По другую сторону узкого коридора тянулись огромные окна, и Арсение на пробу выглянул наружу, стараясь разглядеть какой-нибудь пейзаж через потоки дождя, застилавшие стëкла, но воды было так много, что сквозь неë проступали лишь цветные пятна множества оттенков серого цвета. Сами струи тоже вели себя не совсем так, как подобает дождю с точки зрения физических законов: Арсение даже на секунду показалось, что они какие-то сюрреалистично живые, и он отпрянул от окна, к которому прижимался носом в попытках понять, в какой он хотя бы стране находится. Оглядывать салон тоже было бессмысленно. В поезде было тихо, почти мертвецки тихо, чуть жужжали тусклые лампы в старинных канделябрах, словно керосиновые или газовые светильники, да негромко ритмично гремели колëса поезда – и никаких вывесок, никаких опознавательных знаков... Это было красиво, но как будто бы даже жутко. Соберись, Арсение, сказал он себе, сжимая руки в кулаки и пытаясь успокоиться. Ничего ужасного не происходит – ты просто ударился головой, и у тебя лëгкое помутнение сознания. Сейчас всë наладится. Сейчас... А, может, он просто перепил?.. Арсение стыдливо провëл рукой по лицу. Да, пил он в последнее время порядочно... Более чем активно. Его запой длился с короткими промежутками уже больше двух лет, и алкогольная лëгкая спутанность мыслей была его привычным, даже необходимым спутником, ведь пойло стало его единственным способом сбежать от горькой правды. Он жил в мире, который сам выстроил. Которого так добивался – и который теперь добивал его самого. У него была невеста, сын от неë (подумать только, Арсение за почти три года так и не смог привыкнуть к этой мысли), свои музыкальные проекты – и чудовищная пустота в груди, которую было ничем не залатать. Да, он сам хотел. Быть «нормальным мужиком». Быть обычным. Белым, богатым, гетеросексуальным, состоявшимся в обществе, уважаемым мужчиной. И абсолютно несчастным при этом. Ведь за любое желание нужно платить, и цена этой сугубо мужицкой состоятельности была высока. Он предал свою любовь, своë сердце, потому что его истинные желания опасно расходились с той картинкой, внутри которой он хотел бы себя видеть, и от этой мысли в груди нестерпимо горело, а потушить этот душевный пожар могла только водка. Она помогала не думать про Дана... Арсение вздрогнул, словно его кто-то окрикнул, хотя в поезде было по-прежнему тихо. Одного только воспоминания об имени Дана хватило, чтобы за секунду протрезветь. Потому что Дан Бэлан был мëртв... Человек, которого Арсение любил больше жизни и от которого отказался ради глянцевой картинки своей фальшивой жизни, покинул мир, устроив себе передозировку запрещëнными веществами. Его самоубийство обсасывали желтушники, связывая это не то с украинской певицей, с которой у Дана, судя по всему, был роман, не то с творческим кризисом, не то с политической ситуацией в Восточной Европе в целом... Команда Дана, кажется, не давала никаких опровержений тому, что уход Дана из жизни был добровольным – и это разбивало Арсение сердце. Он отказался от Дана не ради того, чтобы потерять его... Не ради того, чтобы Дан потерял сам себя. Дан хотел быть с ним. Во время пандемии обещал, что, как только всë закончится, они осядут вместе где-нибудь на румынском или турецком побережье, но Арсение испугался. Дан хотел гласности. Он говорил, что устал скрываться, он ещë в семнадцатом (подумать только – десять лет назад!) был готов заявить на весь мир об их отношениях, и в этом году их любви должно было исполниться ровно двадцать пять лет, если не считать длительных перерывов на ссоры, которые между ними были неизменно бурными и проходили с поистине балканским размахом. Но время шло неумолимо, и очарование юности сменялось страхом старения. Да, Арсение боялся. Потерять статус «мужчины», потерять статус-кво, ведь на огласку их любви общество могло отреагировать непредсказуемо. Дан, конечно, уверял его, что всë будет хорошо, что мир стал не просто терпимее, а часто с восторгом приветствовал новых, как теперь стало модно говорить, квир-икон, но... Это значило перечеркнуть всë, весь тот медийный образ, который Арсение создавал с восемнадцати лет. И, самое главное – перечеркнуть иллюзию «нормальности» в собственных глазах. В таком случае не получилось бы уже отнекиваться в стиле «я обычный мужик, Дан – это другое, просто так получилось», и внутренний судья оказался сильнее и страшнее внешних обстоятельств, так что Арсение просто сбежал. Он знал, что Дана это убьëт так же, как убивало его, однако упрямо боролся за собственную независимость, ломал свою любовь об колено. Он мог только надеяться, что Дан достаточно горд и после всего, что было между ними, научился наращивать броню, но... Похоже, Арсение ошибался. И ненавидел себя за это. Вцепившись в узкий подоконник до побеления костяшек, Арсение судорожно зажмурился, чтобы сдержать рвущиеся наружу слëзы. Мысль о том, что Дана больше нет, была страшным испытанием – худшим из всех. Арсение задыхался всю ночь после того, как узнал это, и все следующие сутки едва ли мог заставить себя заняться хоть какими-то привычными делами, потому что каждое движение причиняло ему физическую боль. Так что, отчаявшись, он решил, что лучше блаженное небытие, чем такая жизнь – и купил билеты на поезд, чтобы... Чтобы Агнес, эта замечательная женщина, не стала подозреваемой в его собственной смерти. Арсение рвано выдохнул, ощущая тяжесть в одном их карманов своего бездонного худи. Там был припрятан револьвер, который ждал своего часа – приобретëнный для одного-единственного выстрела. Арсение неплохо стрелял в тире, но выстрелить в пластиковую мишень – не то же самое, что себе в голову. Он не сможет. Он трус и слабак. Арсение зло утëр слëзы, что, вопреки всем усилиям, побежали по небритому лицу, и оттолкнулся от подоконника. Он прокатится до конечной станции и вернëтся обратно, в клетку, которую он сам выстроил. Дан всегда был лучше него. Сильнее. Смелее. Он был готов изменить свою жизнь ради него, измениться сам, а Арсение не смог сделать шаг навстречу неизвестности ради их любви. Он не просто разбил сердце человеку, которого страстно любил всю сознательную жизнь. Он, по сути, убил его... Формально, конечно, Дан убил себя сам. Он не оставил никакой записки, однако пора было взглянуть правде в глаза: Арсение в этом виноват. Именно после его решения завести семью всë пошло по накатанной... А он всë делал вид, что так и надо, что всë будет хорошо, продолжая топить свою боль на дне бутылки. А теперь уже ничего не исправить. Дан Бэлан ушëл безвозвратно. Мëртв. Мëртв. Не дышит, не улыбается, никогда больше не посмотрит на Арсение своими глазами-безднами, не обнимет, доверчиво положив тяжëлую вихрастую голову на плечо, и от его тела теперь пахнет трупной пылью и веет холодом, и больше ничего нельзя с этим сделать. Арсение помнил маму. Холодную, недвижную, немую, помнил, как еë опускали в землю, а теперь – и Дан там. В виске снова запульсировало, и Арсение сжал голову руками. Думать об этой ужасной потере было очень, очень больно. Как бы глупо это ни звучало, Арсение не знал, как ему жить без Дана дальше. Четыре года он пытался сделать всë правильно, и всë это время убивал их обоих – себя и его. И при этом всë ещë беззаветно, самозабвенно любил, и даже сама мысль, что этого невероятного человека больше нет на свете, кровоточила, словно рваная рана. Ладно. Как бы ни было больно, Арсение теперь придëтся с этим жить. Он не знал – как, не знал, что надо сделать, чтобы стало хоть немного легче, но и не делать ничего он тоже не мог. Так что, собрав в кулак свою волю, Арсение решил хотя бы выяснить, куда движется этот чëртов поезд – как назло, в карманах не было даже билета. Только револьвер своей тяжестью оттягивал ткань... Колоссальным усилием уняв слëзы, Арсение направился вперëд по вагону, перешëл следующий тамбур и вдруг оказался в вагоне-ресторане. Вот здесь уже было шумно, людно, играла какая-то тихая музыка начала двадцатого века, и вся атмосфера вокруг выглядела так будто он попал в какой-то ретро-фильм: тяжëлые кресла с медными и бронзовыми накладками, обитые какими-то благородными тканями, большие столы, накрытые белыми скатертями, пыльные портьеры, приглушëнный свет – и, самое главное, наконец-то хоть какая-то подсказка. Над входом в вагон лампочками светилось приветствие: «Добро пожаловать в Восточный экспресс». Арсение присвистнул: вот это да! Шикарно, однако, он решил уйти из жизни, что аж на Восточный экспресс билеты взял?.. Но ведь современный экспресс – это экскурсионный поезд... Просто историческая реконструкция, не более, вряд ли такой шикарный поезд до сих пор на ходу по маршруту начала двадцатого века? Впрочем, кто знает? Арсение, видимо, от поселившейся внутри боли, плохо соображал, что творил, когда брал билеты. Он снова огляделся. Люксовость этой атмосферы всë равно почему-то угнетала. Воздух, что ли, здесь был каким-то затхлым, пыль клубилась вокруг, а тусклый жëлтый свет ламп давил на глаза похлеще софитов. Здесь всë было каким-то неправильным... Ненастоящим... И Арсение не мог объяснить себе, почему ему так казалось, но не мог отрицать этого стойкого нехорошего предчувствия, что дышало ему в затылок. Пора было переговорить с кем-нибудь здесь... Навстречу Арсение проплыла утончëнная девушка, которую он про себя окрестил «француженкой». Шурша платьем из люрекса, прикрытым пышной меховой накидкой, и поправив на локонах старомодный берет, она остановилась напротив, вглядываясь в его лицо, но Арсение вдруг увидел кровавый след поперëк еë шеи и отшатнулся. С такими ранами не живут и уж точно не плывут лебëдушками по вагону-ресторану Восточного экспресса! Может, это, как говорят сегодня – косплей?.. «Француженка», кажется, поняла, что Арсение не настроен был с ней разговаривать, и прошла мимо, зажигая сигарету в тонком мундштуке. Арсение вздохнул. Едва он успел оправиться от вида этой раны (уж слишком натурально она выглядела!), его взгляд зацепился за человека в греческой тоге – он был весь синий, будто бы задыхался на глазах, и губы его распухли. Арсение затошнило. Здесь все играли в каких-то зомби или что? Это аттракцион ужасов? Это поезд с театральным представлением? И что, чëрт возьми, тогда он сам здесь делает? Неужели он был вот настолько пьян?.. Скользя глазами по ресторану, Арсение наконец увидел девушку, похожую на простого человека, не в каком-то историческом костюме, а во вполне обычной, повседневной одежде. Она сидела за пустым столом, съëжившись калачиком в роскошном кресле и укутавшись в огромный, грубой вязки шарф, и Арсение решил поговорить с ней, но, приблизившись, вдруг увидел, что она вся мелко подрагивала, а лицо еë было залито слезами. Сердце Арсение невольно дрогнуло: такой хрупкой и беззащитной выглядела эта девушка. Неужели весь этот зомби-косплей напугал еë так? Он осторожно присел рядом. – Эй.... Ты в порядке? Девушка подняла на него взгляд и усмехнулась сквозь слëзы. – Здесь никто не в порядке, – сказала она, с любопытством разглядывая Арсение. – Вы здесь недавно?.. – Ага. Честно, как раз хотел спросить, куда мы движемся, как скоро конечная... И, может, я могу тебе чем-нибудь помочь? Девушка смотрела на Арсение ещë с секунду с лëгким недоумением, а потом вдруг звонко рассмеялась – и вскоре еë смех перешëл в истеричные рыдания. Она захлëбывалась слезами, и Арсение сидел, не понимая еë реакции и не зная, что делать с этим плачущим существом, когда у него у самого на душе скребли кошки и моральные силы были ниже нуля... – Ты кто такой?! – вдруг раздался над его ухом зычный рык. Арсение тут же подскочил и увидел рядом с собой огромного бородатого мужчину в клетчатой рубахе и твидовом пиджаке. Ростом этот бугай был не меньше Дана, а мышц у него было явно поболе, чем у самого Арсение, он был грузен, тяжело дышал и рычал от злости. – Кто тебе разрешил еë трогать?! Это, поди, еë ревнивый муж, подумал Арсение. Пора было ретироваться. Но, прежде чем Арсение успел сделать хоть шаг, за спиной бугая появился щуплый бледный юноша в сатиновом жилете и полупрозрачной белой блузе с жабо и воланами на рукавах. Его затейливо завязанный шейный платок колыхнулся, когда он положил мужчине тонкую руку в белоснежной перчатке на плечо. – Армэль, друг мой, умерь свой пыл. Он такой же, как и мы, – пропел он каким-то загробным, гнусавым голосом. – Видно, новенький... – Клянусь, он ничего плохого не сделал! – вмешалась девушка. Арсение в страхе смотрел, как названный Армэль, эта гора мышц, тяжело дыша отступил от него и уселся за стол, а рядом с ним осторожно скользнул на соседнее кресло и бледнолицый юноша. Бородач достал сигару, и Арсение решил, что курево должно помочь и ему хоть как-то успокоить шальные нервы. – Вы не будете против, если я тоже?.. – Арсение махнул перед лицом Армэля пачкой сигарет. Тот отвернулся к окну. – Валяй, – басовито буркнул он. Добрый полицейский, хмыкнул Арсение про себя, затягиваясь. – Похоже, что это четвëртый из нас, – прогнусавил юноша меланхолично. – Я склонен верить, что здесь всë происходит неслучайно... Позвольте представиться, я Оливер. Не судите моего друга строго – мы все здесь со своими ранами... Арсение кивнул, протягивая Оливеру руку для приветствия. – Я Гала, – сказала плачущая девушка. – Не буду говорить, что рада Вас приветствовать... – Можно на «ты». Я Арсение, – отозвался Арсение, радуясь, что теперь у него есть попутчики, которые, возможно, прольют свет на творящуюся здесь чертовщину. – Прости, если я обидел или напугал тебя. – Я всегда плачу, – махнула рукой Гала. – Если Оливер прав, и ты – четвëртый из нас, то ты скоро привыкнешь. – Простите, что значит – «четвëрый из вас»? – решился переспросить Арсение, оглядывая такую странную разношëрстную компанию. Гала на фоне двух мужчин выглядела вполне обычной, с короткими русыми волосами и орехового цвета глазами, в кофте и джинсах, а эти двое тоже чем-то напоминали косплееров разных эпох, особенно Оливер. – У нас четвëртое место в купе и за столиком было свободно, – низко рыкнул Армэль, снова грузно поворачиваясь на него. – Не знаю, кто ты, Арсение, но теперь привыкай к нам. Заодно можешь рассказать кого ты потерял и как сам сдох, хотя о последнем я уже догадался. – Армэль! – хором укоризненно воскликнули Гала и Оливер. – А что? Нам вместе вечность существовать в этих стенах теперь! – не смутился бородач. – Дай человеку хоть в себя прийти! – всхлипнула Гала, и Арсение не понял, плачет она или снова смеëтся. – Видишь, у него шок! – Да что за хрень здесь происходит? – не выдержал Арсение, снова перебивая. В груди полоснуло болью упоминанием о потере. – Откуда вам вообще знать, что я кого-то потерял?.. Попутчики переглянулись. Глаза Галы округлились, Оливер выглядел так, будто вот-вот хлопнется в обморок, один Армэль, казалось, не слишком был смущëн происходящим и не растерял своей деловитости. – Это «Восточный экспресс», парень, – прогудел он, наконец, поглаживая свою тëмно-каштановую бороду. – Место, куда попадают те, кто умер от разбитого сердца. – Я не умер, – Арсение сердито взглянул на Армэля. – Конечно, умер. Мы все здесь – мертвецы, – не унимался Армэль. – И чем раньше ты сможешь смириться с этим – тем лучше будет для тебя. Всë, баста, приехали. Ты покойник, парень. – Я думаю, ему стоит взглянуть, – сказал Оливер Армэлю, кивая на Арсение. – Нашим словам он вряд ли поверит. – Конечно, не поверю. Это всë какой-то цирк. Розыгрыш, – фыркнул Арсение, ощущая, однако, как тот самый нехороший липкий холодок, что он чувствовал затылком, теперь расползается вниз по позвоночнику. Гала сочувственно хмыкнула, погладив Арсение по руке чуть повыше локтя. – Мне жаль, – сказала она, глядя на него заплаканными глазами. Армэль достал откуда-то из-за пазухи зеркало и подал Арсение. – Я военный журналист и видел две Мировых, так что хорошо знаю, как выглядят огнестрельные ранения. Ты, видать, получил пулю в висок. Ты правша, и висок правый, ранение было получено с небольшого расстрояния и очень точно, а в кармане твоей кофты у тебя что-то подозрительно тяжëлое, и поэтому я думаю, что эту пулю всадил ты себе сам. Глянь-ка. Арсение принял зеркало и задохнулся от ужаса, глядя на кровавое месиво на месте своего правого виска... С таким развороченным черепом человек просто не может быть жив, да ещë и чувствовать себя более-менее – говорить, на ногах держаться. Значит, они правы, все эти странные люди, они не косплееры, они не насмехались над ним! И это объясняло и раны той «француженки», и синюшный вид человека в тоге. А он сам... Лежит, наверное, на полу туалета самого обычного современного поезда, покончивший с собой от любовной боли. Получается, он не трус. Он был способен и на такое из-за Дана? – Мне жаль, – ещë тише повторила Гала, снова принимаясь шумно дышать сквозь слëзы. – Но Армэль прав, и теперь ты правда – один из нас. – Соболезную Вашей утрате, сэр, – включился Оливер. – Позвольте Вас заверить, что мы все здесь в равной степени ранены, так что Вы можете рассчитывать на нашу благосклонность. И, несомненно, Вы имеете полное право поделиться своей болью. Как минимум, это поможет нам с Вами узнать друг друга поближе. Арсение загнанно хватал ртом воздух, пытаясь осмыслить происходящее и вернуть себе хоть какое-то подобие связной речи. Он убил себя, ладно. Но поезд? Шикарный экспресс из двадцатых годов прошлого века, полный мертвецов с разбитым сердцем? Ретро-склеп на колëсах? Это тоже было весьма и весьма странно, хотя, пожалуй, что он ожидал? Рай или Ад? В это Арсение перестал верить с тех пор, как полюбил Дана двадцать пять лет назад. Арсение положил зеркальце на стол трясущимися руками и, тихонько застонав, уронил голову в ладони. Правда была в том, что он наивно надеялся, что встретит Дана там, за гранью. Увидит, услышит, обнимет, просто будет с ним там, где нет социальных условностей и ошибок прошлого. Но теперь он сидел в ресторане с кучей разномастного народу без надежды повидаться с ним вновь – и лишь в раненом виске стучалась тупая боль. Кто знает, сколько посмертий существует в таком случае, и в каком из них сейчас Дан, если это всë вообще – не просто глюки умирающего мозга? – О, а вот и завтрак, – пробасил Армэль. Арсение удивлëнно поднял голову. Перед ним и в самом деле стояла тарелка с привычным для него плотным белковым завтраком и чашка крепкого чëрного кофе, которых секунду назад на столе не было. Он оглядел тарелки соседей – из любопытства. Гала роняла слëзы на яичницу из двух яиц, а из еë высокой кружки пахло латте на миндальном молоке, перед Армэлем возник круассан и несколько кусочков ветчины, а Оливер уже осторожно помешивал в маленькой плошке жидкую овсяную кашу, держа в левой руке масляный тост. Этот склеп ещë и кормит своих мертвецов. Какая удача, саркастично хмыкнул про себя Арсение. Впрочем, делать было всë равно нечего, и он принялся за еду, как и его попутчики, и на некоторое время их стол погрузился в молчание, которое можно было даже назвать уютным. Каждый был занят любимой утренней рутиной, и, расправляясь со своим блюдом, Арсение начинал ощущать не только могильный холод этого места, но и общую, всепоглощающую скорбь, полную сожалений о жизни и смерти – и это словно объединяло и даже немного успокаивало. Он был здесь не один в своей боли. Лучше всего он, конечно, чувствовал надрывную печаль Галы – она сидела ближе всех, вздрагивая от всхлипов, и кружка в еë руке подрагивала, грозя расплескать ароматный напиток. Оливер пил чай, элегантно придерживая чашку двумя пальцами, но на его лице была написана гримаса, словно прикосновения к посуде причиняли ему неудобство и даже боль, а Армэль шумно глотал, утираясь салфеткой и пряча глаза. Арсение невольно вспоминал, как они любили в юности завтракать с Даном... До того, как первые ссоры постучали в их дом. До того, как на интервью начали звучать провокационные вопросы об ориентации участников группы. До всего того, что составляло бóльшую часть жизни Арсение, они сидели вдвоëм, тихим ранним утром на кухне в старой квартире Дана, уверенные, что они уже стали одним целым, и больше ничего им не надо. Их пальцы переплетались на столе, губы с привкусом кофе лениво встречались, лаская умопомрачительно и благодарно, и в воздухе пахло омлетом и любовью. Арсение отложил вилку и позорно шмыгнул, прикрывая глаза ладонью. Какой же он был идиот... Отказаться от всего этого, от их уютных дней – ради того, чтобы тебя фанаты геем не считали? В самом деле? И понять несравнимый ужас произошедшего только четверть века спустя, когда твоему сыну, зачатому от подруги, уже три года, а возлюбленный – мëртв? Впрочем, какая теперь-то уж разница? Теперь Арсение и сам покойник. – Расскажи, – вдруг мягко сказала Гала. – Станет легче... – Не надо... – просипел Арсение. – Юная леди права, – подхватил Оливер. – Мы можем осуществить с Вами честный обмен. Вы расскажете нам про себя, а мы – про себя. Арсение упрямо помотал головой, и тут уже и Армэль фыркнул, со звоном отставляя от себя тарелку: – Парень, не глупи. Здесь все только и судачат о том, кто как откинул копыта. Так что харе мяться, как лялька. Тебе хреново – вот и выкладывай всë, как есть. – Ну... – смотреть на попутчиков всë ещë было стыдно, поэтому Арсение жмурился, сжимая переносицу и ловя пальцами шальные слëзы, что вскипали в уголках глаз. – Ты правильно всë сказал. Я застрелился... В туалете поезда, кстати. Чтобы моë самоубийство не повесили на мою невесту. Да, я чуть не женился, но... Любил... Другого человека, хмф... Мужчину. Да, чëрт побери, я всю жизнь влюблëн в другого мужчину, и ничего не могу с этим поделать, и не знаю, почему так! И вообще-то, я искренне пытался стать нормальным. Только ни к чему хорошему это не привело. Он... Отравился. Эээ... Убил себя передозировкой наркотиков после того, как я попытался избавиться от этой нашей любви, чтобы мы оба могли быть нормальными, но... Он не выдержал. Похоже. А следом не выдержал и я. Не смог прожить два дня в мире, где нет его, так что... Вот. Я здесь. И... Мне всë ещë очень больно... Последнюю фразу он произнëс свистящим шëпотом, чувствуя, как спазмы рыданий перехватывают горло. Его профессиональный инструмент, его голосовые связки отказывались ему подчиняться, когда речь шла о Дане. Дан, бедный его Дан! Насколько глупее звучало это всë, сказанное вслух! Арсение ненавидел себя как никогда сильно. – Печально слышать, – замогильным шëпотом отозвался Оливер. – Что моя история по-прежнему повторяется. Он внезапно снял перчатки и продемонстрировал Арсение красные, шелушащиеся ладони, будто кожа была обожжена какими-то химикатами. – Меня поймали с моим любимым человеком и уличили в мужеложстве. Его судьба незавидна. Генри, его звали Генри... Его отправили на каторгу, чтобы сломать его морально, и я знал, что вернëтся он уже другим человеком. Я потерял его уже тогда, это был одиннадцатый год. Я имею в виду, тысяча девятьсот одиннадцатый. Моя же семья намеревалась меня женить, чтобы спасти репутацию, и мысль о том, что мне придëтся делить постель с женщиной, была столь горька и невыносима, что я выпил лауданум. Опиумное избавление от жизни казалось мне наивысшим благом, как и Вашему возлюбленному, судя по всему. Так я и оказался здесь, среди прочих. От рассказа Оливера у Арсение вновь затрещало в виске, а горло обожгло от стыда. Когда-то любовь двух мужчин была уголовно наказуема, да даже в том же Советском Союзе, когда они с Даном родились и росли, но в те годы, когда любовь связала их сердца, они вовсю гастролировали по Европе, признавшей право на равенство и однополые браки... Это было чертовски трусливо – бояться ярлыков на тему ориентаций, которые не зайдут дальше насмешливых (а, может, и восхищëнных) комментариев в соцсетях, тогда как в начале прошлого века люди рисковали всем, чтобы только любить и быть любимыми. – Вы поступили очень смело, – выдавил Арсение. – В отличие от меня. – Брось, парень, твоë самоедство уже раздражает, – выплюнул Армэль. – Здесь никто никого не осуждает, потому что любовь – она одна на всех, и всех нас здесь помотало. Думаешь, ты такой бедный-несчастный испуганный зайчик? Тогда слушай сюда. Я человек бывалый. Я видел многое в жизни, я воевал. Я прошëл чëртовы окопы, под пулями и бомбами, чтобы вернуться к ней, я сделал всë, чтобы она была любима и счастлива, и ни в чëм не нуждалась, но она ушла к другому. И что? Думаешь, герой Франции, сражавшийся против фашизма, смог достойно это пережить, а? Нет, я пошëл в бар в тот же день, надрался до беспамятства, а потом полез в чьи-то разборки. Начал кулаками махать, чтобы только пар выпустить, и получил ножевое в брюхо. С этими словами Армэль раскрыл полы пиджака, и Арсение с ужасом смотрел на разодранную в клочья рубаху, окровавленными нитями обрамлявшую огромную зияющую рану в животе. – Это был пятьдесят шестой год, – пропыхтел он, снова прикрывая увечье. – И я, как ты выражаешься, «нормальный мужик», сижу тут с распоротыми кишками и пускаю сопли по своей куколке. – Мне... Мне очень жаль, – пробормотал Арсение. Чтобы замаскировать неловкость, Арсение потянулся к кофе, что уже остывал на его столе. Ароматный напиток приятно обволакивал, гася жжение и помогая справиться с желанием разрыдаться, как младенец. – Не жалей меня. Чего уж там... Вон, лучше еë приголубь, – Армэль махнул в сторону бесконечно плачущей Галы. Похоже, он испытывал к ней что-то типа отцовских чувств – именно поэтому так накинулся на Арсение в начале их знакомства. – Брось, – печально хихикнула Гала, промакивая слëзы своим шарфом-снудом. – Ты сам только что сказал – мы здесь не меряемся своей болью. – Это ты меня научила, вообще-то, – буркнул Армэль. Гала сжала в ладонях свою ополовиненную кружку с латте и заплакала ещë горше. – Я умерла в две тысячи пятнадцатом, – всхлипнула она. – У меня была чудесная женщина, да... Я называла еë своей женой, хотя мы и не могли расписаться официально. Мы прожили пять лет вместе, а потом... Она... Погибла... При обстреле... Горловки, – Гала зарыдала, начиная глотать слова. – Я не могла есть и я плакала... Два месяца подряд... Только с перерывами на сон. Меня отправили в психдиспансер, но... Тогда были проблемы... С медикаментами. С антидепрессантами... Я умерла во сне от остановки сердца. Не выдержала... Жить без неë... И даже сейчас, в посмертии, это такой кошмар... Кружка с остатками напитка внезапно полетела на пол, Гала съëжилась, поджимая под себя ноги и скрывая своë лицо в снуде, и Арсение с болью смотрел на то, как она дрожит, сворачиваясь в позу эмбриона, такая несчастная, миниатюрная и заплаканная. Армэль и Оливер в две пары глаз в упор посмотрели на Арсение, будто ожидая от него чего-то. – Я бы на Вашем месте утешил юную леди, – негромко, но высокопарно проговорил Оливер. – Больше всего она любит объятия, а мне сейчас, пожалуй, далеко тянуться. Тушуясь под взглядами, Арсение неловко прижал Галу к себе, покачивая еë в руках, и дал своим слезам литься свободно, так что некоторое время они сидели в молчании, что воцарилось за их столом. Неразборчивая музыка с лëгким шуршанием граммофонной пластинки доносилась до ушей Арсение, вокруг позвякивали приборы и гудели голоса других мертвецов – и все они обсуждали свои любовные раны. Здесь можно было позволить себе быть собой. Здесь можно было обрести понимание. Даже, наверное, друзей... И здесь ему предстояло прожить, если можно так выразиться, своë посмертие. Смакуя горечь убитых надежд в интерьерах элитного поезда... И, хоть времени в этом странном месте не существовало, как такового, всë же у здешних обитателей был некий распорядок дня. После завтрака в ресторане исчезли столы, и многие компании принялись прогуливаться по вагону, затем был обед, и, хотя Арсение не чувствовал ни голода, ни насыщения, ни особенно не различал вкусов еды, он всë равно пообедал – за компанию со всеми; потом, когда еда и посуда исчезли, Армэль и Оливер отправились в купе на сончас, а Гала достала откуда-то набор маркеров и антистресс-раскраски. – Раньше, – пояснила она. – Я всегда рисовала свою жену. Но сейчас – не могу. Пытаюсь вот так вот успокоиться... Арсение лишь молча кивнул, снова закуривая и глядя на причудливые узоры в стиле Сальвадора Дали, которые образовывал танец дождевых струй на окнах. Похоже, там, за пределами поезда, нет ничего, и состав просто вечно мчится из ниоткуда в никуда сквозь пустоту, а дождь льëт постоянно – и местные уже к этому привыкли. Может, этот дождь был нужен, чтобы спрятать пугающее небытие от глаз страдальцев экспресса. А может, это были слëзы всех, кто здесь жил, слëзы, пролитые ими по своей любви, и при жизни, и после смерти. Гала, вон, вообще плакала постоянно, как она сама и сказала – потому что умерла от этого. А после ужина пришло время и Арсение направиться в купе вместе со всеми. В то самое место, которое, по словам его попутчиков, пустовало, дожидаясь его. Купе тоже выглядело богато: широкие кровати, застеленные свежим белоснежным бельëм и атласными бордовыми покрывалами, всë те же старинные канделябры, балясины на перилах верхних спальных мест и даже потолочная лепнина. Интерьер был тяжëлым, словно груз боли, который несли на себе пассажиры этого железнодорожного чудо-склепа. Арсение улëгся на правое нижнее место – единственное застеленное и нетронутое. Слева снизу расположился с книгой Оливер, над ним, кряхтя, уже ворочался Армэль, а над Оливером примостилась Гала, и через какое-то время светильники сами собой погасли, погружая купе почти в полную темноту. Затихли шорохи. В соседнем купе прекратились разговоры. Арсение ожидал, что Гала будет сопеть от слëз, а Армэль – довольно громко храпеть, но все спали буквально мертвецким сном, и поезд погрузился в почти полную тишину. Лишь колëса приятно, убаюкивающе постукивали: чу-чух-чу-чух, как в детстве... В этой гулкой тишине и темноте Арсение, до сей поры имевший возможность как-то отвлечься от своих тяжëлых мыслей, снова ушëл в них с головой. Представил, каким был вечер его семьи в тот день, когда его не стало. Плакала ли Агнес? Наверняка плакала. Как быстро его тело опознали и сообщили им? Какими будут его похороны? Впрочем, Агнес поплачет и успокоится. У неë есть Ваня. Ей будет, ради чего жить. Арсение фыркнул: вот бы сейчас взять смартфон да сфотографировать этот Восточный экспресс, чтобы потом отправить ей со словами: гляди, где я теперь. Какое странное место, да? Может быть, даже посмеяться вместе... Тогда бы она точно перестала лить слëзы, сожалея о кончине жениха. Она бы знала, что тут, в общем-то, неплохо. А, может, она злится. О, наверняка! Понимает ли она причины поступка Арсение? Она ведь знает, что Дан умер, и она видела страшные глаза Арсение, когда он узнал об этом. Видела, как он призраком шатался по дому, отвечая невпопад на еë вопросы, и, конечно, помнила об их романе в нулевые и десятые. Агнес была замечательной, а Арсение превратил еë в щит от самого себя. Она имела полное право злиться. Перевернувшись на другой бок, Арсение позволил мыслям потечь в другом направлении. Он думал о том человеке, из-за которого он оказался в Восточном экспрессе. Дан... Как бы Арсение хотел ещë хоть раз увидеть его! Как было приятно лежать с ним вот так, в темноте, укутавшись одним одеялом, переплетя руки и ноги, слушая дыхание друг друга. В такие моменты Арсение полностью растворялся в ощущениях, теряя даже границы своего тела. Ему казалось, что они с Даном – одно. Их сердца стучали в унисон, их шëпот был нежной бессмыслицей, понятной без перевода, а поцелуи были такими щемяще-пронзительными, что хотелось остаться в этом мгновении навсегда. Сжимать его в объятиях, гладить по спине и волосам – о, какое это было блаженство! Для всего мира Дан Бэлан был суперзвездой и мачо, но лишь Арсение видел его настоящего. Эти большие умоляющие глаза, это уязвимое выражение лица, эти тонкие руки, что цеплялись за Арсение, как за маяк посреди бушующего моря, и сладкие губы, шептавшие: «Не отпускай... Люблю...» – а Арсение смотрел на него, обнимал его, целовал в эти губы, с которых срывалась неприкрытая мольба – и клялся себе, что будет любить и защищать его во что бы то ни стало. И он нарушил это обещание, данное самому себе. Пропасть между «я хочу» и «так надо» росла с каждым годом после распада группы, потому что Арсение позволил себе жить по накатанной, как у всех: девушка, карьера, потом жена, потом дети... Но всë время на периферии его жизни маячил Дан, то врываясь в неë вихрем любви, то отдаляясь и почти пропадая, но неизменно живя в самом тайном уголке сердца Арсение, и, только по-настоящему, безвозвратно потеряв его, Арсение понял, что Дан для него значил. Даже, казалось бы, отказавшись от Дана спрятавшись за стеной «семьи с ребëнком», Арсение на самом деле ужасно хотел вернуться к нему. Взять его жадно в свои руки, притискивая к себе, прижаться губами к щеке или ко лбу, укрыть от всего мира и никогда-никогда не отпускать... Далась ему эта гласность, в самом деле! Арсение зло выдохнул, сжимая подушку. Он не понимал, чего он так боялся, в самом деле. Его родители уже ушли из жизни, в отличие от родителей Дана. Сестра? Ну, Алина, скорее всего, бы спокойно приняла этот факт из жизни брата – может, без энтузиазма, но точно без отвращения. Фанаты?.. Когда он пускал себе пулю в голову, он как-то не подумал, как будет выглядеть в глазах фанатов. Да и когда публиковал фото со своей фальшивой помолвки – тоже. Ведь обычно он отговаривался, что не будет отказываться от своей медийной гетеросексуальности, потому что боится потерять обожание фанаток и свою сексуальную привлекательность в их глазах, но при этом женитьба как бы должна была перечеркнуть этот аргумент. Так почему же Арсение решил пойти по проторенной дорожке, но быть несчастным, нежели рассказать всему миру о своей любви к Дану – и уже не бояться быть раскрытым? Почему, чëрт возьми, он продолжал упрямо отстаивать свою дурацкую «нормальность»?.. У него не было ответа на этот вопрос, который он не потрудился задать себе при жизни. Сглотнув ком в горле, Арсение закрыл глаза и обхватил себя руками, представляя, что обнимает Дана перед сном. Что уж теперь... Всë случилось, и больше ничего не изменить, остаëтся только сожалеть. И мечтать о том, как всë могло бы быть. Засыпая, Арсение не знал, проснëтся ли завтра здесь же – или этот странный поезд был лишь предсмертным плодом его воображения. Может, и хорошо было бы провалиться в блаженную тьму небытия, чтобы не вспоминать больше прошлую жизнь... Дана, его запах, его любовь... Но закончилась его первая ночь в Восточном экспрессе, и неизменно наступило утро. Постепенно Арсение привыкал к размеренной жизни в странном загробном поезде, к этому мëртвому лоску интерьеров и к его обитателям. Со своими главными попутчиками, с которыми он делил купе, он, конечно, общался чаще, но порой во время променада или после ужина знакомился и с другими людьми с поломанными судьбами. Так, девушка, которую он в первый свой день окрестил «француженкой», оказалась богатой американской леди по имени Мэри, и ей перерезал горло муж, застав еë с любовником. Она делила соседнее купе с Фатимой, женщиной в хиджабе, что пыталась сбежать из родного аула с любимым мужчиной и подверглась «убийству чести», будучи задушенной своим же отцом; с тем самым молодым греком в белой тунике с синюшным лицом – его утопили родители чужой невесты, с которой он провëл ночь любви; и с совсем юной пятнадцатилетней девочкой из Китая, которая была младшей современницей Арсение, попавшей на Восточный экспресс из две тысячи тридцать второго года. Она носила безразмерное худи неоново-розового цвета с капюшоном, чтобы скрывать свои увечья – будучи влюблëнной в женщину почти в два раза старше себя, что преподавала ей английский язык, юная китаянка бросилась с небоскрëба, узнав, что еë чувства невзаимны. Вся правая сторона этой несчастной девочки была изломана, нога волочилась, рука висела плетью, а лицо было ободрано до крови, и Арсение был внутренне благодарен ей за еë наряд, скрывавший открытые переломы вывернутых наружу рëбер и ключиц. Их купе сдружились в итоге настолько, что порой и обедали вместе, а Мэри не раз присоединялась к их четвëрке за картами, садясь с торца стола. В один из таких дней, лениво раскидывая партию в «дурака», Арсение в очередной раз задумался о том, как странно всë устроено в этом экспрессе. – На каком языке, кстати, мы говорим? – спросил он, почëсывая небритый подбородок. – Я знаю два языка. Гала – тоже, и один из них у нас общий. Оливер и Мэри – англоговорящие. Ты, Армэль, француз. Но мы все друг друга понимаем. – Потому что мы мертвы, чëрт тебя дери, – гоготнул Армэль, шлëпая поверх предложенной шестëрки пик даму своей широченной волосатой ручищей. – Разве важно что-то ещë? – Я склонен полагать, что мы все говорим на одном универсальном языке, – прогнусавил Оливер. – Языке любви и боли. Языке разбитого сердца. Поэтому так хорошо понимаем друг друга. – А ты сам – откуда? – полюбопытствовала Гала, всхлипывая и подкидывая ещë даму. – Из Молдовы, – признался Арсение, печально улыбаясь. Упоминание родины заставило его вновь вспомнить Дана и их любовь, которая родилась в Кишинëве, на заре их жизни и карьеры, и это неизменно ранило. Возвращаться мыслью в свои юные годы, где он был по-настоящему счастлив с Даном, было очень больно, особенно зная, что теперь они не встретятся больше никогда. За время пребывания в Восточном экспрессе Арсение так и не смог привыкнуть к мысли, что ему из-за его собственного упрямства уготована вечность, в которой не будет Дана Бэлана рядом... Больше никогда. Но глаза Галы расширились, как от восторга, когда Арсение сказал это. – Ого! Как и Дементор! – Что-то давно его, кстати, слышно не было, – вклинилась Мэри. – Спасибо Господу за эти спокойные ночи. – Позволю себе вновь выразить своë несогласие с тобой, юная леди. Существо, называемое тобой Дементором – американец. Леди Мэри это подтвердит. – Вы все с ума посходили. Это просто чудовище, – парировал Армэль. – В любой сказке должно быть что-то страшное, так ведь? Вот поэтому он здесь, ходит, как мумия, в каких-то обносках и пугает всех. – Простите, что? – перебил Арсение, врываясь в перепалку, пока Армэль, чертыхаясь, принял на руки карты, которые не смог отбить. – Дементор? – «Гарри Поттера» читал? – спросила Гала. – Были там такие ду́хи, которые высасывали из людей радость, носили чëрные саваны и охраняли волшебную тюрьму Азкабан. Тут есть, скажем так... Кто-то похожий. Мэри в ужасе закатила глаза: – Страшный человек, от которого веет могильным холодом, что появляется по ночам в коридоре вагона и хрипит, рычит, наводит ужас одним своим появлением! – воскликнула она, поправляя свою меховую накидку. – Его все боятся, и никто не знает, кто он на самом деле, но во времена Великой Депрессии было много таких оборванцев, и я почти уверена, это один из них. – Это просто чудовище, и всë тут. Местная достопримечательность, не более! – не унимался Армэль. – Он даже на человека слабо похож! – Он – человек! – пылко заверила Гала, накрывая предложенную ей козырную десятку козырным же тузом и триумфально завершая свой раунд. – Я говорила с ним, Армэль! Он просто... Глубоко несчастен. И он сильно не в себе. Как и все мы... И он бродит по коридорам не для того, чтобы пугать нас! Он ищет того, кого любил, и он сам мне сказал, что он – молдаванин! – Какая чушь, – фыркнул Армэль. – Лялька, милая, ты просто чудесная и очень ранимая, и поэтому всем пытаешься найти оправдание, всех хочешь обогреть, и ты знаешь, что мы все тебя любим такой, какая ты есть, но нет. Тут я тебе не верю, уж извини. – То есть, ты думаешь, я тебя обманываю, – покачала головой Гала. – Наш доблестный Армэль просто считает, что ты преувеличиваешь из-за своей доброты, – укоризненно сказала Мэри. – Мы все несчастны, и каждый из нас трансформирует своë несчастье в разные формы, – примирительно отозвался Оливер, изящным движением кладя на стол козырного короля. Армэль сморщился, принимая карту. – Так что не суди строго нашу юную леди, дорогой мой друг. Кстати, ты проиграл. – Заговорили мне зубы со своими дементëрами! – проворчал Армэль беззлобно. Арсение с каким-то странным удовольствием наблюдал за этим спором, как за игрой в пинг-понг. От этого даже тугой узел в груди, давивший на разбитое сердце, немного ослабевал. Он всë ещë невыносимо скучал по Дану – и знал, что никогда не сможет перестать – но всë же приятно было знать, что ты в компании столь интересной и забавной, и в то же время принимающей тебя со всеми твоими ошибками и с собственноручно простреленным виском. – Дементор, говорите? – поднял брови Арсение. – И что он может сделать? – Никто не знает, – зловеще прошептала Мэри. – С ним никто никогда не встречался лицом к лицу и не решался заговорить, кроме нашей подруги, но вряд ли Дементор умеет говорить по-человечески... Возможно, это самое древнее существо на этом экспрессе, и он давно разучился общаться с людьми. – Или он как контролëр, – Арсение хмыкнул. – Ходит, проверяет... Может, этот поезд – его владения? Дементоры ведь охраняют тюрьму? – Если ты прав, то Гала довольно остроумно подобрала прозвище для этого существа, – протянул Оливер, принимая от Армэля положенные ему карты. – Если это его поезд, а оно – тюремщик, то смею предположить, что оно всех нас собрало не просто так... Вполне допускаю, что оно может питаться нашими светлыми чувствами, которые мы испытывали к тем, кого любим, оставляя нас в безнадëге и холоде коротать свои посмертные мгновения... И до тех пор, пока оно не насытится, экспресс будет на ходу. – А что, разве поезд может остановиться? – изумился Арсение. Оливер пожал плечами, углубившись в рассматривание разданных ему карт. – Я здесь довольно давно, – решила пояснить Мэри. – Если вообще есть смысл говорить о времени. За это время экспресс ни разу не делал остановки, но от некоторых старожилов я слышала о таком... Что однажды возлюбленные воссоединились, и поезд остановился и выпустил их. Они вышли в дождь, и больше их никто не видел... Но допускаю, что это всего лишь некая выдумка, призванная успокоить наши сердца ложной надеждой. – Конечно, брехня! – отчеканил Армэль. – Там снаружи нет ничего, кроме дождя – куда бы они вышли? – В мир, где обитают умершие не от разбитого сердца, а наоборот, в любви и согласии? – предположила Гала, делая первый ход. Арсение принял от неë две семëрки, отбивая их тоже какими-то мелкими картами. – Вот бы такой мир и правда существовал... – пробормотал он, вздыхая. Мечта! Мир, где они могли бы провести с Даном вечность, вдали от желтушников, не обременëнные ни контрактами, ни фанатами, ни общественным мнением... Где они просыпались бы каждый день в одной постели, нежно обнимаясь и целуясь, и можно было бы просто отдаваться их любви, не задумываясь ни о чëм. – Ты, кстати, ни разу не рассказывал о нëм, – вдруг подметила Гала, улыбаясь сквозь слëзы. – Каким он был? Арсение отложил карты, вспоминая его. Перед внутренним взором встал образ Дана Бэлана со всеми его подробностями, деталями, которые умели подмечать немногие – а Арсение знал их наизусть и коллекционировал, как драгоценности: то, как этот статный мужчина с точëными скулами и смуглой кожей всегда немного сутулился, потому что на самом деле стеснялся своего роста; как забавно щурил порой свои глубокие, почти чëрные глаза, потому что скрывал от мира факт своей близорукости и упрямо не носил очки (но дома Арсение не раз видел его в узких очках с пластиковой оправой, и так любил целовать своего очкарика); как Дан первое время носил длинные волосы, чтобы также умерить свою лопоухость, которую Арсение считал такой забавной; и как он умел приникать губами ко рту Арсение – страстно, влажно, развязно, без капли сомнения отдавая свою любовь, каким искренним он бывал наедине... И Арсение, задохнувшись от избытка чувств и нахлынувших воспоминаний, осознал, что не может описать ничего из этого. Ни в одном языке не было слов, чтобы рассказать про то, каким чудесным был Дан. – Он... Он самый лучший, – только и смог выдохнуть Арсение. – Талантливый... Умный... Сексуальный... Я не знаю. Он опустил голову, потупившись, и на лоб упала растрëпанная чëлка, и Гала мягко провела по его волосам, убирая их с лица. – Как вы познакомились? – спросила она негромко. Все остальные тоже убрали карты, глядя на Арсение со смесью любопытства и сочувствия. О, в Восточном экспрессе любили такие истории, но Арсение не знал, в самом деле, не знал, как описать то, что было между ним и Даном; любовь? Но это слишком громкое и пафосное слово, и в то же время в нëм нет тех бесконечных смыслов, которые были между ними всегда, неозвученные, но вибрирующие в воздухе, необъяснимые, но физически ощутимые... – Он был моим... Начальником? Наставником? Эээ... Коллегой? Он взял меня в свою музыкальную группу, когда мне было всего восемнадцать, и он не просто воплотил мою мечту. Он спас мне этим жизнь и психику, а я... Я никогда не говорил ему об этом. О том, как это было важно для меня – то, что он просто появился, просто был рядом, что я его полюбил с первых дней нашего знакомства. И мне уже тогда казалось, что между нами что-то бóльшее, чем... Просто влечение, или... Я не знаю... Я никогда не говорил ему, насколько сильно люблю его. Мэри накрыла руку Арсение своей длиннопалой ладонью с ярко-красным лаком на ногтях и чуть сжала его пальцы. – Не волнуйся. Он знал. Я уверена, он это чувствовал. – Но я в итоге разбил ему сердце, потому что испугался силы своих чувств к нему, – посетовал Арсение с горьким вздохом. – Любовь неизмерима и непознаваема, – сдержанно покивал Оливер. – Мы все здесь – еë заложники. Внезапно Арсение ощутил, что у него больше нет сил и настроения играть в карты, а сочувственные взоры делают отчего-то только больнее. Дыра в груди по имени «Дан» только росла с тех пор, как его имя высветилось Арсение в каком-то некрологе очередного продажного таблоида, и даже факт собственной смерти не смог это остановить. Их любовь была настолько глубока, что продолжала жить даже тогда, когда они потеряли сами себя, она была больше жизни и смерти, и мысль, что Арсение не смог по-настоящему понять природу этой всепоглощающей силы при жизни, просто-напросто оглушила его. – Простите, я... – он сглотнул. В горле защипало, и Арсение встал из-за стола. – Мне надо пройтись... И он быстрым шагом покинул ресторан, направляясь в своë купе. Его попутчики тактично не преследовали его, так что Арсение смог повалиться на кровать с горестным воем, судорожно сжимая в руках одеяло, представляя, что это Дан – и ощущая разрывающую изнутри боль от понимания, что это всë же не он... Слëзы душили его, вставая поперëк глотки, стекая горячими ручьями по щекам, и несуществующая кровь бурлила внутри, отчего Арсение бросало в жар и в холод, а тело сводило болезненными спазмами. – Прости меня, – приглушëнно выл он, утыкаясь лицом в подушку. – Дан, мой Дан, пожалуйста... Я так тебя люблю... Но Дан больше не услышит его... Прошло довольно приличное время, прежде чем Арсение смог хоть немного взять себя в руки. Его пугало то, насколько настоящими были эти чувства, насколько ярко они отдавались в теле болью, несмотря на то, что он сам был мëртв. Неужели он теперь вечно будет мучиться наедине с ними? Лучше бы там, за гранью, вообще ничего не было... Когда он поднял осоловелые глаза, подëрнутые пеленой слëз, то обнаружил сидящую на его постели Галу – поняв, что Арсение заметил еë присутствие, она осторожно прикоснулась к его спине между лопаток, кусая губы и хмурясь, а еë вечно влажное от плача лицо поблëскивало в свете купейных ламп. – Дементор – не чудовище. Он человек, – прошептала она. – Он кого-то ищет... Да, он не в состоянии говорить связно, он может показаться кому-то сумасшедшим, но он тоже очень, очень ранен. И он ищет, понимаешь? Мы все сидим по своим купе, смирившись со своей участью – но не он... Может, ты тоже сможешь поговорить с ним, и он покажет тебе другие вагоны? Может, он знает других пассажиров и поможет тебе найти твоего любимого? Не сдавайся, Арс. Пока ты ещë не превратился в одного из нас, не слился с этим поездом, прошу тебя... Хотя бы попытайся его найти. Пообещай мне. – Обещаю, – отозвался Арсение истово. Гала была права: он слишком рано сдался. Арсение дал слово – себе и ей – что завтра же отправится в рейд по другим вагонам. Будет ходить, спрашивать всех, кто попадëтся ему на пути, и, если понадобится помощь древнего пассажира, что сам уже практически стал местным мифом – обратится и к нему. Никакие Дементоры были Арсение не страшны, когда речь шла о его любви к Дану Бэлану. Он сам себе был самым главным Дементором – чудовищем, тюремщиком, бездной страхов. Он оттолкнул от себя Дана, он разрушил то, что составляло основу его жизни. И он был намерен это исправить. С этой мыслью Арсение засыпал, но глубоко упасть в сон без снов, который и в самом деле был похож на смерть, ему так и не удалось, потому что ухо зацепило странный шум в коридоре. Обычно ночью поезд был мертвецки тих и неуютен, но сейчас вдруг раздался отдалëнный лязг тамбурной двери, а затем – шаги... Шаркающие, медленные, неритмичные... – Господи Иисусе... – выдохнул Оливер. – Начинается... – Не даст поспать, мумия треклятая! – тихо выругался Армэль. – Что? Что происходит? – попытался дознаться Арсение, но вместо ответа соседей вдруг услышал доносящееся из коридора шумное, свистящее дыхание, а потом – резкий, страшный хрип, разрезавший напополам ночную тишь. Арсение вздрогнул, подпрыгивая на постели. – Дементор! – сквозь рыдания воскликнула Гала. Хрип продолжался, такой инфернально-ужасающий, что пыл Арсение познакомиться с этим существом как-то поубавился. Разве мог человек так хрипеть? От этих звуков бросало в дрожь даже такого закалëнного человека, как Армэль! Арсение снова прилëг, почти не дыша и прислушиваясь, и вдруг среди скрежещущего хрипа Дементора смог разобрать одно-единственное слово: – Сенто... Его имя... Так его называл только Дан. – Сенто... Это было уже очень, очень странно. Арсение встал с кровати, приблизившись к купейной двери. – Ты куда, сукин сын? – глухо прорычал Армэль. – Ты не знаешь, на что оно способно! – Арсение, друг мой, лягте, умоляю Вас, – натужно просипел Оливер в тон Армэлю. – Это надо просто переждать, и оно Вас не тронет. Хрип Дементора становился надрывнее и неистовее, и среди нечленораздельных воплей снова промелькнуло отчаянное: – Сенто!!! Арсение поднял глаза на Галу, и она просто кивнула ему. Она единственная смотрела на него без страха и сомнения – и это придало Арсение сил. Собравшись с духом, он отодвинул тяжëлую дверь и выскользнул в коридор. Здесь светильники еле чадили, но всë же давали немного света, и в одном из тускло-оранжевых световых пятен стоял он, тот самый Дементор. Опираясь на подоконник, весь скрючившись, он хрипел, протягивая вперëд худую руку – натурально скелет, обтянутый серой кожей. Его чëрные потëртые одежды висели на нëм, как на костях, чëрная же шапка волос прикрывала лицо, и от него и в самом деле веяло почти трупным холодом... И всë же Арсение почти сразу узнал его. Потому что он узнал бы этого тощего великана в любом его облике – и сердце заходилось от этого озарения. – Дан! – неконтролируемо сорвалось с губ Арсение. Дементор замер. – С-С-Сенто?.. – прошелестел он. Арсение сделал несколько шагов по направлению к нему, снова не в силах сдержать бегущие по заросшим щекам слëзы, но стóило ему приблизиться к своему несчастному возлюбленному, как тот отпрянул, отдëргивая руку, которую Арсение хотел взять в свои ладони и согреть своим теплом. – Ты бросил меня!!! – хрипло заорал Дан, откидывая с лица кучерявые пряди волос, и у Арсение перехватило дыхание от ужаса: его лицо было похоже на череп, выскобленный изнутри. – Ты... Ты... Как ты можешь быть здесь?! Ты предал нас, предал нашу любовь!!! – Дан, я... – Я звал тебя! Был готов умолять! Похерил всë!!! – надрывался Дан. – Я сломался, я никто без тебя, но ты предпочëл мне семью с красоткой! Сколько ещë успел натрахать детишек с ней, признавайся!!! Сколько? Думал ли ты обо мне хоть один чëртов раз, пока я гнил в могиле?! – Дан... – Арсение трясло, как в лихорадке. Из купе повыглядывали, ведомые любопытством, пассажиры. Они впервые слышали не задушенный хрип чудовища, а нормальный, человеческий, пусть и больной, голос местного кошмара. И впервые видели, как кто-то вот так на равных говорит с Дементором, от которого все шарахались... Арсение снова попытался приблизиться к Дану, уже не сдерживая рвущихся из горла рыданий. – Да, я идиот. Я мразь, я виноват! – отозвался он истерически. – Я знаю, что предал тебя... Прости меня, боже, Дан, пожалуйста! – Уйди от меня!!! Ты причинил мне столько боли!!! Дан снова отшатнулся, но Арсение осторожно коснулся костлявого плеча, не давая Дану сбежать. Больше он не собирался его никуда отпускать. – Я знаю. Я осознал это, и... Я не выдержал, понимаешь, не выдержал даже двух дней в мире, где нет тебя! Я застрелился, когда узнал, что ты мëртв... Дан... Пожалуйста, прости... Дан замер, часто-часто моргая своими огромными глазищами на исхудавшем лице. Арсение повернулся к нему правой стороной лица, демонстрируя свою рану. – Видишь? Видишь, я не смог... Я погубил нас обоих, и я знаю, что я ужасен, но я всë ещë люблю тебя, – борясь с рыданиями, произнëс Арсение. – Прости меня, если сможешь... И с этими словами, глубоко вдохнув, видя, что возлюбленный не собирается сопротивляться, Арсение обхватил Дана поперëк спины и прижал к себе худое, дрожащее тело. Холод, что веял от его кожи, отступал, и Дан окончательно сбрасывал маску местного чудовища, становясь измученным, больным, но всë же – человеком. Из купе послышались изумлëнные ахи и вздохи, но Арсение было всë равно: он слишком долго прятался от общественности, боясь осуждения, но теперь он бережно покачивал своего любимого на глазах у постояльцев Восточного экспресса и нежно гладил по вздрагивающей спине, по волосам, сжимал крепче, оставлял на серой тонкой коже короткие, горячие поцелуи... – Я не мог забыть тебя, я литрами пил водку, ломал себя, но так и не смог разлюбить. Да, я виноват. Я похерил всë. Я такое ничтожество... – приговаривал Арсение, и Дан вцеплялся в него своими тонкими пальцами, а к хриплому дыханию, кажется, тоже прибавились слëзы. – Но я люблю тебя... Боже, так люблю... – Как ты мог, – причитал Дан, не делая, однако, никаких попыток вывернуться из рук Арсение. – Как ты мог просто вот так сбежать от меня после всех этих лет... Арсение чуть отстранился, массируя затылок Дана и заглядывая ему в лицо. – Я... Не знаю. Но... Ты мне нужен, – одними губами сказал он. – Так нужен... – Ты... Б-больше не уйдëшь от меня? – прохрипел Дан надтреснуто. – Нет. Никогда. И тогда Дан вжался в Арсение всем телом, словно пытаясь вплавиться, врасти в него, и накрыл его губы ищущим, отчаянным поцелуем. По толпе пассажиров пронëсся нестройный восторженный вздох. Арсение чуть склонил голову, смыкая их губы крепче, вспоминая вкус и мягкость данового рта, вцепляясь почти до боли в его посеревшие кудри, беззастенчиво лаская его языком на глазах у всех. Демонстрируя свою безоглядную любовь к этому невероятному человеку. Руки Дана жадно скользили по щекам, шее и плечам Арсение, впитывая в себя ощущения – Арсение кожей чувствовал, как сильно Дан скучал по нему, как безумно желал быть с ним, как необходимо было ему, этому опустившемуся на дно наркоману, каждое их прикосновение. Арсение мог бы целовать Дана вечно, но тут за окном резко вспыхнула молния. Они вздрогнули, разрывая поцелуй, и через пару мгновений гром догнал вспышку, оглушительно гремя и сотрясая весь салон экспресса. Раньше за окном всегда был дождь, но никогда не было грозы... Пока Арсение переваривал это новшество, случилось кое-что ещë, совершенно невероятное: перестук колëс начал плавно замедляться, и через полминуты поезд плавно затормозил, пока Арсение с Даном всë ещë шокированно смотрели друг на друга. – Остановился! «Восточный экспресс» остановился! – пролетел по толпе пассажиров взволнованный шëпот. Арсение поднял глаза, сталкиваясь взглядами со всеми своими попутчиками. Оливер был бледнее обычного. Армэль, напротив, раскраснелся, и по его лбу скатывались крупные капли пота. А Гала впервые за всë время широко улыбалась, восхищëнно глядя на разворачивающуюся перед ней картину. – Слушайте меня! – зычно сказал Арсение, оглядывая толпу, и его вокально натренированный голос прокатился по коридору, не сопровождаемый даже привычными звуками движения состава. – Народ, слушайте меня все! Ваши любимые – они здесь, в этом поезде! Я только сейчас понял – мы не заперты. Это не тюрьма – это наш шанс! Шанс найти тех, кого мы потеряли, обрести себя заново! И вы видите, что это возможно! Вы видите, что даже такой придурок, как я, смог получить второй шанс, так что – слышите? Не смейте упускать этот шанс. Оливер, твой возлюбленный погиб на каторге от тяжëлой работы или тоже выпил опиум. Армэль, она, твоя невеста, раскаялась, возможно, уже в конце жизни, и она пришла сюда. Гала... Гала, спасибо тебе. Ты подарила мне смелость, и я точно знаю, что твоя жена ждëт тебя в соседнем вагоне, в одном из бесконечного множества. Они все там! Берегите себя! А мне... – Арсение сжал ладонь Дана в своей и, повернувшись к нему, продолжил уже тише. – Нам пора. Мы, я думаю, на свою станцию прибыли. Они направились в тамбур, сопровождаемые радостными криками толпы, и Арсение отпер дверь, ведущую наружу. За стеной сюрреалистического дождя по-прежнему ничего не было видно – даже твëрдой земли, будто поезд парил в воздухе, но Арсение это не напугало. Откуда-то он знал, что всë делает правильно. Знал – потому что рядом был Дан... – Что ждëт нас дальше? – спросил Дан сипло. Его пальцы подрагивали в руке Арсение. – Не знаю. Но точно что-то лучше, чем жизнь друг без друга, – отозвался он, вдыхая полной грудью свежий воздух пространства за стенами поезда. Восточный экспресс был роскошным, но затхлым и унылым, а здесь пахло свободой. И озоном. O-Zone. Их музыка когда-то тоже была глотком свежего воздуха для Арсение – и для всего мира. – Я люблю тебя, – сказал Дан негромко. – Где бы мы дальше ни оказались, я хочу одного – тебя... Арсение печально улыбнулся. – Готов? – спросил он на всякий случай. – Готов, – шепнул Дан. И они вместе сделали шаг, проваливаясь в дождливую пустоту... *** Сердце Арсение заполошно билось. К виску прижимался холодный металл. В палец впивались острые края спускового крючка револьвера... Арсение резко выдохнул, распахивая глаза и в панике отбрасывая от себя смертоносное оружие в сторону, в самый угол поездного туалета. За узеньким окном проносились турецкие пейзажи, светило яркое солнце, а Арсение шумно, тяжело дышал, будто пробежал несколько километров. Только что... Он был в «Восточном экспрессе» и встретил там Дана. Он был мëртв... Дрожащими руками Арсение достал смартфон, заходя в Инстраграм и на новостные сайты. Заголовки всë ещë пестрили именем Дана Бэлана, и Арсение вчитался, ища глазами страшных слов о смерти возлюбленного, но вместо этого натыкаясь на прямо противоположное. Боясь поверить своим глазам, Арсение нажал на одну из новостей. «Менеджер Дана Бэлана опроверг скандальные слухи о его смерти», – гласило заглавие страницы. «В поисках сенсации журналисты разнесли ложную информацию, и команда Дана Бэлана, молдавской суперзвезды, спешит это опровергнуть, – говорил Андрей Христюк, личный менеджер Дана. – Я не знаю, откуда появились такие слухи, но, подозреваю, кто-то увидел “скорую помощь” и просто сделал поспешные выводы, даже не разобравшись, приезжала она к Дану или к кому-то из его соседей – и по какому поводу. Я думаю, в ближайшее время мы начнëм суды с распространителями подобных лживых сенсаций...» Арсение во все глаза смотрел на экран, пытаясь успокоиться. Дан жив. Жив! Но как это возможно, если они оба были там, в Восточном экспрессе? Он не знал, возможно ли это. Но если это и вправду шанс, который дала им судьба, Арсение намеревался им воспользоваться, поэтому, закрыв браузер, он полез в телефонную книгу и, не глядя, набрал номер Дана. Если Восточный экспресс Арсение не привиделся, и Дан тоже был там, мëртвый, а потом передумал совершать самоубийство, то он возьмëт трубку. Он может сколько угодно злиться на предательство Арсение, но он ответит на звонок, обязательно ответит – и это главное. А уж потом Арсение сделает всë, чтобы исправить свои чудовищные ошибки. – Сенто... – раздался на том конце хриплый голос, и Арсение ухватился за него, как за спасительную соломинку. Дан звал его... – Дан, Дан, прости меня... – выдавил он. – Где ты сейчас? Могу я..? Я хочу к тебе. Хочу тебя увидеть... – В Анталье. Пожалуйста, приезжай, я... Мне... Нам надо поговорить, – тут же отозвался Дан, и звучал он вполне бодро для человека, который сидел почти три года на мефедроне и ушëл из жизни от передозировки. – Я... Я хотел... – Я знаю. Повисло молчание. Арсение слушал загнанное дыхание Дана, а потом его поезд вдруг начал тормозить, и механический голос объявил на турецком близящуюся остановку. Судя по всему, он не успел далеко уехать от Антальи. – Я буду через час, – сказал он в динамик, стараясь говорить буднично. – Не пропадай. – Я буду ждать, – подтвердил Дан. Арсение сошëл на станции и купил билет назад, и, как и обещал, уже даже меньше чем через час стоял на пороге знакомого адреса, по которому не появлялся несколько лет. Словно бы ничего и не произошло... Только револьвер, который Арсение всë-таки подобрал, своей тяжестью оттопыривал карман, напоминая о не-произошедшем. Напоминая, какую цену они могут заплатить за свою дурость, если Арсение и дальше будет цепляться за свою никчемную «нормальность». Дан открыл, и Арсение, зайдя в квартиру, тут же стиснул его в объятиях. Дан и вправду выглядел очень плохо, он был худым, заросшим, потухшим, но живым – а это было главное. Несмотря на то, что они условились поговорить, несколько долгих минут они просто стояли молча, крепко обнимаясь и переваривая одно на двоих откровение, которое получили во время своего странного приключения. Если оно вообще было... – Они называли тебя Дементором, – неожиданно для самого себя сказал Арсение. Дан не то хихикнул, не то хмыкнул, лишь сильнее вжимаясь лицом в плечо Арсение. – Кто-то говорил, что ты американец, а кто-то и вовсе считал тебя духом страха и смерти. Дан не отвечал, но Арсение слышал его глубокое, подхрипловатое дыхание у себя под ухом и чувствовал его пальцы, комкающие ткань его футболки на спине. Они ещë немного помолчали, наслаждаясь просто – присутствием друг друга рядом. – Как ты вернулся? – спросил Арсение наконец. – В момент, когда я хотел вдохнуть смертельную дозу, – тихо произнëс Дан. – Я помнил, что ты сказал... «Не смог прожить и двух дней», так что я подумал, я должен подождать... И вот, ты здесь... – Я вернулся в момент до выстрела. Значит... Нам и правда дали второй шанс?.. Дан повернул голову, невесомо касаясь губами шеи Арсение. – Я... Я не знаю, что нам делать, – признался Дан. – Я тоже, – ответил Арсение истово. – Но как минимум – мы не можем продолжать делать вид, будто всë в порядке. И не можем жить друг без друга, так что... Мы... Могли бы попробовать снова быть вместе, да?.. Последний вопрос прозвучал с уязвимой надеждой. Арсение сглотнул, стараясь унять дрожь в голосе. – Я думаю, да. Только... Дан поëрзал, потираясь носом о впадинку под ухом Арсение, хрипло и жадно вдыхая в себя аромат его тела. Арсение уткнулся в Дановы отросшие нечëсаные волосы, стянутые повязкой, тоже наслаждаясь таким родным запахом своего возлюбленного. – М?.. – Конечно, гласность нам уже ни к чему. У тебя ребëнок... А я наркоман. Я не хочу, чтобы пресса полоскала наше грязное бельë, а фанаты считали тебя кобелëм. – Я и есть кобель, – фыркнул Арсение. – Ну и ладно. Зато ты мой кобель. Дан приподнял голову, и на его опавшем лице зажглась слабая улыбка, и Арсение вторил ей. – Я воскрес в Восточном экспрессе. Кому расскажи... – пробормотал он, любуясь тëмными космическими глазами Дана. – Я исчез из жизни, а воскрес в твоих руках... – почти неразборчиво прохрипел Дан своей раненой глоткой. Арсение только сейчас подумал, что этот хрип Дементора – следствие химического ожога слизистых его бедного возлюбленного... Эта мысль снова всколыхнула в нëм волны боли и жгучего чувства вины. – Прости меня, пожалуйста... – выдохнул Арсение, поглаживая его по щеке. – Я так много боли причинил тебе, и я так хочу всë исправить... Но не знаю – как. Мы слишком много наворотили... У меня вообще – сын, ты только вдумайся... – Мы что-нибудь придумаем. Но пока не придумали – будем видеться тайно... Вдалеке от всех... Я хочу, чтобы ты... – взор Дана скользнул куда-то ниже, становясь томным, и Арсение задохнулся, ловя его на себе. Только Дан умел вот так заводить его, одним лишь взглядом, одним взмахом ресниц. – Чтобы ты любил меня так страстно, как только умеешь. Как никого никогда не любил. Чтобы ты целовал и трахал меня так, как никого другого никогда... Просто чтобы я чувствовал. Чтобы я знал, что ты со мной. Кровь забурлила в жилах Арсение, заставляя токи любви и возбуждения проходить по телу от этой жаркой мольбы, высказанной этим хриплым голосом, выстраданной, вымученной... Дан всë ещë хотел его. Он ждал, несмотря на всю боль, которую Арсение причинял ему своей трусостью, и от этого было так сладко – но так горько одновременно. Арсение не знал, как справиться с этими противоречивыми чувствами, поэтому просто тихо зарычал, обхватывая лицо Дана руками и сминая его тонкие, сухие губы в голодном, развратном поцелуе. И ничего не было важно больше. В конце концов, они прошли вместе сквозь чистилище, приручив даже такую непреодолимую силу, как смерть. Неужели они и в жизни не разберутся, как им поступать дальше? В своих обидах и страхах они зашли очень далеко, и теперь им предстояло ещë многое пережить, но главное – что они снова были вместе. Забери меня, чтобы я воскрес, Восточный экспресс...