Как мне тебя называть

Время шло к вечеру, но солнце всё ещё светило. Однако теперь оно не слепило глаза, а ласково скользило по комнате, наполняя её мягким вечерним светом. В освещённом помещении воздух казался почти густым от солнечного сияния, проходящего сквозь большие окна. В центре комнаты находился небольшой столик покрытый белоснежной скатертью. На столе горела небольшая лампа. Рядом расположилось кресло, в котором с умиротворением сидел Феофан. В противоположной стороне комнаты, располагалось фортепиано, за которым находился Дотторе. Хотя Феофан предпочитал называть его Зандик. Солнечные лучи ложились на клавиши золотыми полосками, будто желая помочь ему сыграть что-нибудь светлое и радостное. Пальцы легко скользили по клавишам, будто касались самого воздуха. Каждая нота падала в тишину и расходилась кругами. Комната наполнялась музыкой, и казалось, что стены стали тоньше. Клавиши были слегка прохладными и гладкими, каждый удар отзывался не только в ушах, но и где-то внутри, под рёбрами. Он играл слегка грустную мелодию — не ту, что рвёт сердце на части, а такую, от которой внутри становится тихо. Мелодия текла неторопливо, низкие ноты тянулись, как долгие вздохи, а высокие дрожали, как натянутые струны. Феофан, чуть склонив голову, молча смотрел на его руки, будто в этих движениях можно было прочесть всё, о чём тот никогда не говорил вслух. В его глазах слегка отражался тусклый свет. Он сидела у окна, обхватив чашку чая обеими ладонями, будто хотел удержать это мгновение, не дать ему ускользнуть. От чая поднимался лёгкий пар, смешиваясь со звуками фортепиано. Дотторе время от времени оборачивался чтобы взглянуть на него, но почти сразу же опускал взгляд обратно на клавиши. Он старался играть медленнее, словно желая продлить этот момент. Тень от его руки, скользящей по клавишам, будто повторяла движение пальцев — резко чёрная, на золотистом паркете. В приоткрытое окно тянуло вечерней свежестью, и этот воздух был совсем другим, не таким, как днём, в нём чувствовалось приближение ночи, покой и лёгкая усталость дня. Он не поднимал глаз, но знал, что Феофан смотрит на него, на клавиши, на свет падающий из окна. Тот же, старался запомнить каждую деталь, как ветер шевелит край занавески, как пар поднимается от остывающего чая, как ноты растворяются в тишине. Он слушал и не пытался угадать, о чём эта музыка, он знал, что это не объяснение и не прощание, а просто способ быть рядом, когда других способов не осталось. Эту мелодию он слышал уже не в первый раз, но всегда будто заново узнавал. В этом повторении было столько нежности, что даже лёгкая грусть казалась не печалью, а благодарностью за то, что этот вечер есть. Предзакатное солнце рисовало на полу длинные полосы, и в их золотистом свете даже клавиши казались чуть теплее обычного. — Дорогой доктор, я заметил, что сегодня ты намного молчаливее обычного — послышался голос, которые наконец-то прервал слишком затянувшуюся тишину — что-то случилось?— чашка выскользнула из его пальцев и тихо звякнула о блюдце. Дотторе на секунду замер, не убирая рук с клавиш и обернулся чтобы посмотреть на собеседника. От этого взгляда тому вдруг захотелось улыбнуться. — Нет, тебе не стоит переживать.— Он снова повернулся к клавишам и продолжил выводить мелодию, но теперь она звучала более просто и тихо. — Сегодня ты снова позвал меня без надобности подписать новый контракт, стало скучно одному? — уголки губ невольно поползли вверх. — Можно сказать и так — голос доктора стал чуть более тихим — Совершенствовать игру мне особо и не нужно, но просто играть без слушателя не интересно. Думаю, если бы некому было слушать, я бы давно забросил это дело — произнёс он с лёгкой усмешкой. — И что же, я хороший слушатель? — после долгого молчания, разговор сразу же поднял настроение, и Феофан перестал сдерживать улыбку. — Весьма — ответил после недолгой паузы доктор. Время будто растягивалось в эти минуты между закатом и темнотой. Солнце уже не грело и почти не светило, его лучи стали холодными, рассеянными, будто свет шёл не от него, а от самого неба. В полосах угасающего дня даже пыль в воздухе казалась крошечными серыми искрами. В этой полутьме всё становилось тише, будто мир на секунду остановился, чтобы дать кому‑то время подумать или просто побыть. — К слову, я всегда хотел спросить, как ты научился играть, сам захотел? — решил всё-таки задать вопрос которым интересовался ещё давно. — Нет, родители отдали меня в музыкальную школу, когда мне было лет шесть или семь — ответил Дотторе с небольшим удивлением. — И что, тебе нравилось ходить туда? — Феофан слегка наклонил голову. — Сложно сказать. Я плохо помню то время, но что точно могу сказать, со временем я полюбил это занятие. Если прислушаться, у всего есть свой ритм: у дождя по крыше, у шагов, у дыхания спящего человека. Но самый главный ритм — это стук сердца. Он не бывает идеально ровным, и в этом его правда: он ускоряется от волнения, замирает от неожиданности, чуть сбивается от счастья. Мне кажется, настоящая музыка должна быть такой же живой. Когда я играю, чувствую как мой собственный пульс подстраивается под мелодию. Время тоже имеет свой ритм: дни идут чередой, как такты, и в каждом есть свои сильные и слабые доли — дни, когда всё получается, и дни, когда хочется просто сидеть у окна и смотреть, как ветер шевелит занавеску. Музыка умеет повторять этот ритм памяти. Феофан задумчиво провел пальцем по ободку чашки, где ещё дрожал последний солнечный блик. — Знаешь, не каждый до этого доходит. Многие всю жизнь гонятся за тем, чтобы всё звучало ровно, будто по линейке — он слегка поправил очки — твои слова звучат как ещё одна мелодия. Не громкая, не сложная, но очень красивая. Он поднял глаза, и в них отражался тот самый вечерний свет. Дотторе чуть наклонил голову, вглядываясь в его лицо в полутьме, и тихо спросил. — Тебе не скучно тут со мной сидеть? Просто болтать про ноты и ритм… Боюсь, я слишком много думаю вслух. — Ни чуть. День угасал неторопливо, словно не хотел оставлять их, но время всё-таки брало своё, и солнце окончательно скрылось за горизонтом. Дотторе доигрывал мелодию, и последние ноты звучали особенно осторожно, будто он боялся оборвать что-то важное. Феофан чуть наклонился вперёд, сам не понимая, зачем, — просто хотелось быть чуть ближе к музыке, к нему, к этому вечеру. — Уже довольно поздно, думаю, нам пора идти — едва слышно сказал Феофан поправляя перчатку. Ещё несколько секунд Дотторе не отрывал пальцев от рояля, а после медленно поднялся. — Спасибо что составил компанию, мой дорогой друг. — сказал пианист, после чего посмотрел на него. В этом взгляде читалась такая нежность, что её невозможно описать словами. Только на Феофана он мог смотреть так, и только с ним он изредка снимал маску, скрывающую его алые глаза, которые так нравились банкиру. ... Дверь скрипнула. Феофан зашел в помещение. "Это просто комната, просто комната" повторял он себе. После завершения событий Нод края и Сумеру прошло немного времени. Феофан вернулся в Снежную. Он решил проведать место в котором когда-то они проводили множество вечеров. После смерти Дотторе это место выглядело слишком пустым, тишина теперь стала слишком громкой — она кричала об отсутствии того, кого здесь больше не будет. Для банкира потеря ощущалась как пустота, которая не заполнялась ничем, даже временем. Он подошёл к роялю и осторожно, почти не касаясь клавиш, провёл по ним пальцем. В ответ раздался звонкий звук, который теперь звучал гораздо печальнее чем раньше. Ему захотелось одновременно вернуть те дни и никогда больше их не вспоминать. От счастливых воспоминаний становилось больно дышать. Феофан всегда много чего не говорил вслуху. Самое горькое — понимать, что нельзя вернуться и сказать самое важное. Из Фатуи, наверное, больше никто не скорбил по Дотторе. Только Феофан, которому больше не скем было поделиться болью и переживаниями. Он стал рассматривал тень от окон. После смерти Доктора в голову постоянно приходили тягостные воспоминания о их последней встрече, такие тяжёлые, что даже сигареты больше не помогали успокоиться. При прощание он старался не показывать насколько ему больно, ему было тяжело смотреть в глаза, зная что он их больше не увидит, зная что это их последние совместные минуты. Он старался не показывать. Старался, но боль, застывшая в его глазах была слишком видна. В голове постоянно крутились последние слова, последние мгновения застывшие в вечности. Доктор стоял на обрыве, смотря на тлеющее древо мудрости. Он завершил свой последний эксперимент. — Как мне тебя называть? Зандик? Или лучше Дотторе? — Как хочешь. Прощай, Феофан. На этот раз навсегда. — Знаю. Прощай, Зандик.