Фавны в ночи

Сумрак накрыл землю. Солнце зашло, оставив от себя лишь красную полосу на горизонте. Вечерний ветер проникал через створки окон, через открытые двери, развивая шторы. Медленно окутывая собой все вокруг, он затронул локоны юноши, и те развились. Он сидел на краю кровати, позируя для другого, такого же, как он, юноши. Глаза того бессовестно поедали его нагое тело, закутанное в простыни. Волоски на внутренней стороне бедер вздыбились от легкой прохлады, и нежная кожа восприняла это с трепетом. Ему нравилось, когда в этих местах его легонько трогали, словно щекоча. Сейчас его поза напоминала картины Караваджо, и он, заметив стоящую рядом лютню, взял ее в руки, и начал перебирать пальцами по струнам. Снаружи домика был целый мир. Пляж, пальмы, а где-то в глубине джунглей местные народы пели свои песни, укрывшись от белых людей в ночи. Там были ритуалы, танцы под звездами вокруг костра, и свобода, которую не приходилось зарабатывать. Она просто была частью жизни, частью существования. Частью каждого того человека, что отрекся от остального, окружающего их, мира. Он прилег, взгляд его устремился вверх. Казалось, он может видеть все эти звезды, что сияли над маленьким глиняным домиком, окрашенным в его естественные цвета. Слышался шум прибоя, и они, словно два ночных фавна, наслаждались этими звуками. Художник положил кисть, и направился к юноше, медленно расстегивая рубашку, и бросая вещь на пол. Мало-помалу, остальная часть гардероба тоже была снята, и он, совсем нагой, навис над юношей. Ресницы у того трепетали в предвкушении новых ощущений. В этот момент ему не приходила в голову и мысль о том, что Земля круглая, что где-то на другом континенте сейчас идут дожди, или что под водой акулы находятся в поисках добычи. Значение имело лишь одно - мужчина, который был готов овладеть его телом прямо сейчас, доставить ему удовольствие безвозмездно. Не причиняя боль, ни душевную, ни физическую. Медленно опустившись, мужчина поцеловал его в губы, и тогда случился взрыв, и его тело почувствовало прилив сил, на который он не думал, что способен. Руки художника опустились ниже к бедрам, обхватив ягодицу, нежно сжимая, и по его лицу юноша видел, что тот в нетерпении, но сдерживается. Ноги дрожали, щеки горели, и он не мог произнести ни звука. В ушах стучало, сердце словно пыталось выпрыгнуть из груди. Пальцы мужчины уже переместились к колечку мышц, и гладили там, не давя. Сделать больно в его планы не входило. Волоски снова вздыбились, и юноша, казалось, тут же испытает наслаждение. Возбуждение возрастало с каждым новым прикосновением. Соски, нежно-розовые, словно ждали, когда их затронут, и мужчина, будто прочитав его мысли, сделал это, опустившись, и облизнув оба. Юноша охнул, не подозревая, что может быть так. Когда же мужчина опустился еще ниже, устроившись меж его ног, тот еще не подозревал, что может быть еще лучше. Язык его медленно прошелся по анусу, и художник услышал глухой стон, что ему понравилось. Он всегда так делал, потому что знал, что это, очевидно, понравится. Особенно, неискушенному юнцу, которого он привел. Неопытному, совсем еще зеленому в таких делах. И вот уже невозможно было сдерживаться. Юный любовник провел рукой по его загривку, притягивая к себе и целуя. Тогда мужчина понял, что пришло время. Склонившись над юношей, он начал вводить свой член в него, медленно, чтобы не причинить боли. Тот раскрыл глаза от непривычных ощущений. Когда он привык, то кивнул, и мужчина начал медленно двигаться. Толчок за толчком, он наслаждался видом, что наблюдал. Хорошо было им обоим. И вот, перед глазами у юноши словно пронеслась вся жизнь, он видел и взрывы звезд, и прибои океана, как когда вода билась о камни утеса, и слышал шелест листвы глубоко в лесу. Это был пик, и белая жидкость как по щелчку стрельнула сама, запачкав торс. Мужчина же еще продолжал, но недолго. Кончив в юношу, он упал всем своим телом прямо на него. Картина на мольберте продолжала стоять и сохнуть. А вокруг них был целый мир, неизведанный. Но по крайней мере, теперь юноша узнал о нем хоть что-то.