Дорога Хора: Ремесленники и Боги.

«Едва ли найдется в мире место, где не знают о стекле Кириаф-Арбы. Цари наши, да будут Боги милостивы к ним, простерли свои руки и, раскрыв ладони, сказали: «Берите из рук наших дары, что берут в себя свет солнца и наделяют его цветом, чистоты не лишая.»

И потянулись руки Хатти, Та-Кеми и иных народов, беря дары. И были довольны цари Кириаф-Арбы, а мы обретали друзей и защитников. С той поры Кириаф-Арба полон товаров и голосов, а руки гостей наших полнятся стеклом, что попадает на стол мира сего и потому неважно, сколь могущественны цари далеких стран - их губы воздают хвалу нашему стеклу.»

Сидар, мастер-стекольщик из Кириаф-Арбы. Наставление из работы «Ловец солнечного Луча».

На улице, где работали семьи стеклоделов всегда было жарче, чем в любом другом месте: горны, раскаленные добела, отдавали жар воздуху, изрядно влажному от постоянно смачиваемых водой одежд и полотнищ, защищавших мастерские от пыли и любопытных взглядов. Десятки людей сидели, склонившись над формами из глины, обматывали их стеклянными волокнами, вытянутыми из расплавленного в особых тиглях стеклянного порошка, полученного из перетертого в жерновах стеклянного слитка, ранее полученного в результате нагрева песка, смешанного с содой. Затем каждый из сосудов несколько раз раскаляли, чтобы волокна слились между собой и после тонкими полосками цветного стекла создавали узор на ещё горячих стенках сосуда. Дождавшись , когда стекло остынет, ловкими и осторожными движениями мастера разбивали глиняную форму, вокруг которой формировался сосуд и передавали итог своим женам, которые бережно выкладывали соломой внутреннюю часть изделий и обвязывали льняными нитями стенки снаружи. Труд стеклоделов в любой земле был сокрыт от глаз посторонних, но Кириаф-Арба столь гордилась своими ремесленниками, что их работа была тайной в своей яви - десятки крохотных, едва заметных, почти магических для мало что смыслящих в пропорции примесей людей, ритуалов создавали иллюзию тайны, где глаза следили не за пригоршнями красителей, не за температурой в печи, а за ловкостью пальцев, за театральностью движений. Три десятка семей в день делали от трех до десяти изделий, от бус до больших сосудов для напитков или масел, каждое из которых имело ценность целого стада коз, а то и коров. Почти весь их труд был направлен на удовлетворение нужд знатных особ по всему Ханаану, Хати, Та-Кеми и даже Вилусе и Та-Явану. Тама как раз заканчивал работу над чашей из синего стекла, покрывая её узором из зеленых полос, образуя рельеф, похожий на холмы или морские волны. Его жена, скромная и покладистая Афис, промокнула лоб мужа тканью и улыбнулась, глядя за тем, как трудится её муж. Её карие глаза с интересом следили за движениями мужа, за той мерой меди или железа, что он добавлял в заготовки, за отмером соды, за примесями, что делали стекло более целым, лишенным пузырьков под гладкой поверхностью, что было признаком торопливости и нерасторопности мастера. Она училась, наблюдая за мужем, ибо тот, хворая, не всегда успевал делать заказы и тогда, по ночам, сама Афис садилась у формы и делала за него работу. Последнее время Тама стал совсем плох - жар пожирал его тело, глаза слезились, а холодный пот, выступавший на коже, не приносил облегчения и охлаждения. И все равно он продолжал трудиться, чем вызывал восхищение у любящей жены. Лекарь, приходивший каждый день, лишь качал головой: болезнь была ему не ведома и обычные бальзамы и отвары не помогали Таму. Даже жрец Баала, посланный из храма, не смог ничего сделать, хотя Афис и принесла в жертву двух телят из стада, что принадлежало им. — Твоя улыбка. Грустна, жена. - Таму слабо улыбнулся, оторвавшись от своего труда. Бронзовые палочки замерли на горячем стекле, перестав разглаживать место соединения стенки и рельефа. — Прости, славный муж мой. Ты так много трудишься, что я, хоть и рада тому, что ты наслаждаешься этим делом, беспокоюсь за тебя. Болезнь внутри тебя становится все сильнее. Ещё вчера ты сидел прямее. — В труде мы обретаем исцеление. Безделье приводит к тому, что болезнь поражает не только тело, но и разум. Афис кивнула и, встав, подошла к горну, подкидывая ещё угля. Этот уголь привозили из Та-Кемет и ценился он не меньше, чем камень, из которого строились самые неприступные стены. Горн, как ненасытный зверь, требовал много угля, чтобы стекло плавилось, как воск. Бросая уголь в топку, Афис тихо, одними губами, шептала молитвы богам, призывая их помочь её мужу, вложить в его тело былое здоровье. Этой ночью она снова села творить, завершая работу за мужем, чье тело, совершенно ослабшее, лежало на их ложе, обливаясь потом даже в прохладу ночи. Её пальцы взяли бронзовый инструмент, горн снова запылал жаром и стекло стало медленно тянуться. Ловкое движение и вот примеси, крохотные, пыле подобные, кусочки очищенного метеоритного металла попадают в тигель, придавая стеклу яркий желтый, почти золотой цвет. Затем добавляются кусочки болотного металла и вот на форму из бронзового стержня кладутся три короткие, тонкие полоски. Афис аккуратно тянет их, делая ещё тоньше, создавая сужение. Изделие обретает очертание - это серьга. Самый важный момент - создание разрыва, маленькой щели между узкими, с пять волосков, вытянутыми и соединенными концами средней полоски стекла. Затем спайка полосок через нагревание, разглаживание, соблюдение правильности формы. Локоны Афис падают на лоб и липнут к коже из-за пота, выступившего как от жара, так и от напряжения. Наконец основа была готова. На теплую, широкую поверхность девушка осторожно наносит капли расплавленного стекла, образуя узор, грубоватый и имеющий лишь очертания грядущего шедевра. И снова бронзовые палочки творят чудеса в её ловких пальцах, растягивая, приминая, накручивая и выскабливая итоговый рельеф. Серьга охлаждается холодным воздухом поодаль от горна. Афис вертит свое творение, чтобы поток воздуха равномерно проходил по неровностям рельефа. Цвета красного золота, с синим цветком и зелеными листьями, оно выглядело прекрасно. За окном начинало свой бег Солнце. — Госпожа. - Голос, раздавшийся со стороны входа, заставил Афис вздрогнуть. Широкоплечий мужчина с опрятной бородой, но облаченный в бедные льяные одежды серого цвета стоял в дверях, чуть склонив голову не то в почтении, не то от того, что вход был для него слишком низок. — Подайте воды страннику, что шагал по берегу Зеленой Воды и не чувствовал на языке ничего, кроме соли. Афис резко поднялась и... С ужасом осознала, что кольцо, что она делала почти всю ночь, упало и разбилось. Осколки стекла впивались в её ступни и ей пришлось на кончиках пальцев ног ступать к кувшину с водой. Она едва сдержалась, чтоб не разрыдаться. Приняв глиняную кружку из рук девушки, мужчина осмотрел дом, особенно задержав взгляд голубых глаз на ещё теплом горне. — Тайком от мужа трудилась? — Я помогаю ему, пока он болен. Не всегда успевает мой Таму доделать работу из-за хвори. Но, как видите... - Афис указала на осколки стеклянной серьги, — Из меня плохой ремесленник. — И как сильно болен твой муж? — Ни лекарь, ни жрец не смогли её побороть. Его тело подобно раскаленной печи, на которую льют холодную воду. Его руки иногда трясутся, глаза исходят гноем, а слюны нет вовсе. Изнутри он сух, как пустыня, а кожа его подобна глине, липка и мягка. — Тяжела, наверное, доля твоя, а? — Я люблю его и потому тяжела она лишь тогда, когда ему совсем плохо, но не от злости, а от тоски. Что я буду без него делать? Как мне быть хорошей женой, если я ни мужа не уберегла, ни работать за него не могу? Мужчина широко улыбнулся. — А давай так - ты мне делаешь бусы, а я, так и быть, помогу тебе и твоему мужу, чтобы вновь и ты, и он лишь любимым делом занимались, не думая о болезни. Афис нахмурилась. — Странный договор. — А я просто так не помогаю. Мне, знаешь, подтверждение нужно, что люди, которым помощь требуется, рукасты и сноровисты. После захода солнца я приду и ты мне бусы отдашь... А чтобы уверилась ты в том, что не лгу я... Протянув сжатый кулак, мужчина открыл ладонь, на котором лежала серьга, точь-в-точь такая, какую делала Афис. — Хорошая безделушка. Будет жалко, если пропадет зазря от глупости моей. С благоговением забрав серьгу, Афис бросилась к мужу и рассказала ему о ночном госте. Вместе они сели за работу и уже Афис, окрыленная надеждой, делала всю работу за Таму, а тот только помогал советом и иногда отмерял меры красителей и добавок. Бусы делались из остатков материала сегодняшних заказов, привезенных на клинописной табличке от царя Кириаф-Арбы, которую зачитал посыльный. Они получились разноцветными, не похожими друг на друга ни по составу, ни по размеру, однако каждая из них была самостоятельным, хоть и простым творением рук Афис и ума Таму. Как и обещал, мужчина явился с заходом Солнца и, приняв бусы из рук Афис, проследовал к мешкам с перетертым стеклом. — Ты, Таму, добросовестный мастер и работы твои хороши, но вот торговцы, что привозят вам материал, обманщики. - Мужчина зачерпнул стеклянную пыль и покачал головой, — Много дурной примеси. Стекло получается хорошим и трудиться над ним легко, но каждый вдох отнимает твою жизнь. - Мужчина поднес горсть к своему лицу, — Верни мастеру то, что забрал. Воцарившуюся тишину нарушал лишь неровный стук сердца Таму. — Он и без тебя бы творил легко и просто. Верни честному мастеру то, что взял обманом. Внезапно Таму выпрямился и утер испарину со лба, заморгав глазами. Мужчина широко улыбнулся и бросил горсть обратно в мешок: Афис, было, бросилась обнимать мужчину, но тот жестом остановил её: — У торговцев тех более не берите мешки. Я приведу в этот город более честных людей. - Произнес мужчина и обратился ярким пламенем, осветившим дом на одно мгновение и погасшим, не оставив ни следа. Котар-ва-Хасис стоял на побережье, смотря на силуэт корабля, что шел вдоль берега, покачиваясь на волнах. Гребцы умело и споро работали веслами и бог немного печалился, что невиновных постигнет его кара. А все из-за пяти мужей, что торговали товарами, смешанными с ядовитыми примесями, обрекая ремесленников на медленную и ужасную смерть. Покровитель людей труда, Котар-ва-Хасис не мог более допускать обмана и лжи ибо если тех, кто творил зло по незнанию можно было простить, то тех, кто знал, что делает зло, прощать или наставлять не имело смысла. — И зачем ты звал меня, служка Баала? Ям, облаченный в одежды нищего, с которых капала вода, встал по левую руку от Котар-ва-Хасиса. — Чтобы ты помог мне наказать нерадивых торговцев. — А что мой брат? Неужели забыл про две палицы, что ты для него выковал, а тебе не хватило силы напомнить ему об этом маленьком одолжении, которое СТОИЛО МНЕ ТРОНА?! Ям, как и подобает хранителю моря, был то мягок, то язвив, то страстен, то гневлив. Его голос менял тембр, интонацию и выражал эмоции с идеальной выверенностью, подобной той, как происходят приливы и отливы. — Считай это признанием твоих заслуг в умениях разрушать. — Льстец. Грязнорукий, лживый льстец. — Я бы отмыл свои руки от копоти и сажи, но ты не отзывался на мои просьбы. — Я не для забавы вашей в воде морской пребываю. — Но раз ты явился, то окажешь помощь? Ям кивнул. Нехотя, с явной брезгливостью, но в его глазах сверкнула страсть. Одним движением руки Ям обратился к самым глубоким пучинам, поднимая из хладных вод тело, созданное из костей мертвых рыб и животных. Вторым движением он облачил сраставшиеся вместе кости в плоть, нарастил мышцы и даровал кровь, что наполнила могучее тело. Третье движение наделило существо разумом, злобным и жаждущим. Огромный левиафан устремился к поверхности, но прежде, чем он явил себя Солнцу, Ям четвертым движением наделил его слабостями. Таково было правило ибо люди имели право на победу над ним. Исполин вынырнул из вод, подняв волну, окатившую Яма и Котар-ва-Хасиса с головы до ног, размыв почву под их ногами. Со смехом Ям подставил руку скользящему по мокрому песку богу ремесла. — Все ещё могуч, а? Левиафан одним махом перекусил на две части корабль с паникующими людьми, проглотив часть гребцов и торговцев, а так же их товар. Пройдя дальше, он нанес удар хвостом и обратил в щепки то немногое, что оставалось и утопил тех, кто ещё пытался спастись вплавь. — Зло должно быть наказано, пусть для этого придется создать другое зло. — Между злом осознанным и животным есть разница. Люди имеют право выбирать, тогда как звери и наши творения выбора не имеют. Ими движет желудок или одна единственная идея. Чья злоба разрушительнее? - Котар-ва-Хасис улыбнулся и протянул Яму бусы из стекла, — Но помимо зла есть благодарность за помощь. Есть добро, созданное мыслью и руками. И это тоже выбор. Ям слабо улыбнулся и принял бусы. — Обладая всей силой мира мы обязаны влиять на людей, от которых зависим не меньше, чем они от нас. Божественное право уравновешивается обязанностями. - Ям стянул правый рукав и обхватил бусами предплечье.