Теперь тихо

Они привыкли, что после каждого дела в машине пахло рвотой, потом табаком, потом резиной от горячих шин — когда Джон заставлял Егора гнать прочь, не разбирая дороги. Но в этот раз они даже не доехали до трассы. Закулисье. Так назвал это место тот чувак из захудалого городка, который однажды появился в их чате поддержки, а наутро пропал, оставив только скриншот координат. Место, где реальность — тонкая пленка, а под ней — кипящая каша из чужой боли, оставшейся без свидетелей. Они вошли через дверь в заброшенной хлебопекарне, и дверь за ними захлопнулась, превратившись в стену из влажного, дышащего бетона. Внутри пахло пылью и гнилым мясом, но так, как будто этот запах был самим воздухом, которым нужно дышать. — Джон, — голос Линча был хриплым. Он стоял на шаг позади, поправляя синие очки на макушке, хотя в этом кромешном мраке они были бесполезны. — Джон, не дергайся. Просто стой. Но Джон уже сделал шаг вперед, его кудрявая голова дернулась в сторону гулкого звука, похожего на стон раздавленной трубы. А потом включился свет. Это был не свет — это было серое свечение, источаемое самими стенами. И в этом свете открылся зал. Огромный, как ангар. Потолок терялся в вышине, и с него, на тонких, почти невидимых нитях, свисали тела. Много тел. Егор дернулся, словно его ударили током. Его правая рука инстинктивно вцепилась в плечо Джона, пальцы впились в мягкую ткань кремового свитера с такой силой, что Джон почувствовал, как лопаются капилляры. — Твою мать, — выдохнул Джон, и его голос сорвался на писк. Тела висели ровными рядами, как гирлянды в парке развлечений. Они были разной степени сохранности. У некоторых не хватало кожи — она висела лоскутами, обнажая влажные мышцы, которые все еще подергивались. У других, наоборот, кожа была натянута до предела, как пергамент на барабане, и сквозь нее просвечивали черные, перекрученные вены. А потом Линч увидел это. Тело женщины в центре зала. Она была подвешена за лодыжки, голова свисала вниз. Ее глаза были широко открыты, но из них, медленно, как тягучий мед, вытекало что-то белое и мутное, пузырящееся. Это не были слезы. Это был расплавленный белок, который капал на пол, оставляя в бетоне глубокие, шипящие воронки. — Она жива, — прошептал Егор, и его голос дрожал. — Нет, — ответил Джон, но в этот момент женщина дернулась. Ее рот открылся в беззвучном крике, и из горла, с влажным, чавкающим звуком, полезло наружу что-то темное и длинное. Это был ее кишечник. Он вываливался наружу петлями, раздирая пищевод, и падал на пол шлепками мокрого мяса. Джона вырвало. Его стошнило прямо на кеды, и он отшатнулся, наступив в лужу. Его лицо стало белым, как мел, губы посинели. Он слышал, как Егор дышит рядом — рвано, часто, со свистом. Егор никогда так не дышал. Даже когда их чуть не сожгли в том старом особняке, он дышал ровно. — Мы должны найти выход, — прохрипел Линч, пытаясь взять себя в руки. Его руки тряслись так, что он не мог сжать кулаки. — Мы должны… Джон, смотри на меня. Смотри на меня. Но Джон смотрел не на него. Из глубины зала, из-за шеренги тел, послышался звук — мокрый треск. И они увидели это. Существо было похоже на человека, но его руки были непропорционально длинны, а кожа на лице отсутствовала полностью. Оно стояло перед еще одним живым человеком — мужчиной, который висел в воздухе, распятый невидимыми силами. Существо медленно, почти нежно, запустило свои тонкие пальцы в рот мужчины. Мужчина дергался, хрипел, по его ногам текла моча, смешанная с кровью. А потом существо дернуло. Звук был похож на выдирание корня дерева из мокрой земли, только в тысячу раз громче. Хрустнули позвонки, лопнули сухожилия, и через рот мужчины, выворачивая челюсти наружу, показался позвоночник. Красный, мокрый, измазанный в слизи, он выходил все выше и выше, пока голова мужчины не отделилась от тела с глухим стуком упав на бетон. Тело осталось висеть, безголовое, и из обрубка шеи хлынула темная, венозная кровь. Егор начал оседать. Его ноги подкосились, и он упал на колени прямо в лужу из слизи и желудочного сока, который сочился из разорванного живота одной из висящих фигур. — Не могу… — выдохнул он. — Джон… Я не могу… Он попытался встать, опираясь на стену, но стена была липкой и теплой, как кожа больного. Он смотрел на потолок, где тела раскачивались, и видел, как у одного из них начал вздуваться живот. Он рос, натягивая кожу до состояния прозрачной пленки, под которой копошилось что-то черное. И когда кожа лопнула, брызги желчи, кислоты и куски переваренных органов полетели во все стороны, оставляя на полу шипящие ожоги. Существо, вырвавшее хребет, теперь двигалось к ним. Оно шаркало ногами, волоча за собой окровавленные руки. — Джон! — закричал Егор, но его крик утонул в звуке лопающихся пузырей. — Двигайся! БЕГИ! Они побежали. Спотыкаясь, падая, поднимаясь. Егор схватил Джона за шкирку и пихнул в проход, который вдруг образовался в стене. Они бежали по коридору, стены которого были покрыты слизью, и слышали позади шарканье и чавканье. Выход нашелся внезапно. Дверь, обычная деревянная дверь, просто стояла в тупике. Они вылетели из нее, упали на траву, покрытую росой, и захлопнули дверь за собой. С той стороны раздался глухой удар, а затем — тишина. Они сидели на земле, дрожа, покрытые чужой кровью и слизью. Линч смотрел на свои руки. Они были красными. Он никогда не видел столько крови. Даже когда он нашел свою мать после того, как она наложила на себя руки, там было меньше крови. Джон сидел рядом и молчал. Он просто сидел, глядя в одну точку. Его губы шевелились, но он не издавал ни звука. Прошел час. Или три. Они не знали. Когда они смогли двигаться, Егорка за руль сел сам, потому что Джон не мог удержать руки. Они поехали не домой. Они поехали в клинику. В психиатрическую.

***

Их положили в одну палату. Врачи сказали, это поможет, раз у них общая травма. Сначала они просто лежали на койках, уставившись в потолок. Им кололи успокоительное, и Линч чувствовал, как его тело становится ватным, но сознание — нет. Сознание горело ярким, болезненным светом. Каждую ночь он просыпался от крика Джона. Джон кричал во сне, срывая голос, и санитары прибегали, чтобы удержать его, чтобы снова вколоть дозу. Егор смотрел на белый потолок и слушал. Он слушал звук лопающихся тел, треск костей и чавканье. И с каждым днем в его голове этот звук становился все громче и громче. На третью ночь Егор перестал принимать таблетки. Он прятал их под язык, а потом выплевывал в туалет. На четвертую ночь он проснулся, и в его голове было тихо. Абсолютно тихо. Он встал с кровати, и его тело двигалось само. Оно было легким, сильным, оно двигалось с грацией хищника. Санитар, который вошел проверить их, даже не пискнул. Егор сломал ему шею одним движением, беззвучно, как ломают сухую ветку. Он закрыл дверь за упавшим телом и повернулся к кроватям. В палате было еще четверо пациентов, кроме Джона. Они спали. Егор начал с того парня, который храпел. Он накрыл ему лицо подушкой, а потом просто надавил на грудную клетку, пока ребра не хрустнули и не провалились внутрь, проткнув легкие. Потом была женщина. Она проснулась и пыталась кричать, но Егор затолкал в ее рот край простыни, а потом схватил за челюсть и дернул вниз, разрывая связки. Он вырвал ее язык, просто зажав его пальцами и дернув. Близнецов, которые лежали в углу, он убил быстро. Просто проломил им черепа, ударив их друг о друга. В палате остался Джон. Джон проснулся от запаха крови. Он сел на кровати и увидел Линча, стоящего посреди комнаты. Его лицо было забрызгано кровью, синие очки слетели. Но глаза… глаза Егора были пусты. В них не было ничего, кроме абсолютного, бездонного спокойствия. — Линч? — прошептал Джон. — Что ты… Егор подошел к нему. Он двигался плавно, почти танцуя. Джон хотел отодвинуться, но его тело не слушалось. Таблетки слишком сильно сковали мышцы. — Помнишь, как ему вырвали хребет? — спросил Егор. Голос его был низким, ровным. Он взял Джона за подбородок и заставил запрокинуть голову. — Я так и не понял, приятно ли это. Но сейчас узнаем. Он запустил пальцы в рот Джона. Джон дернулся, забился, сжал зубы, его слезы смешались с кровью, капающей с пальцев друга. Он чувствовал, как пальцы Егорки скользят по языку, хватают за мягкое небо… Треск. Джон почувствовал, как его позвоночник ломается внутри, как что-то рвется, и его глаза закатились. Он видел только красное марево. Но Егор не остановился. Он вырвал хребет. Медленно, аккуратно, чувствуя, как каждый позвонок выходит из плоти. Голова Джона упала на подушку безжизненным шаром, а из обрубка шеи потекла кровь, заливая простыню. Егор смотрел на хребет в своих руках. Он был теплым и мокрым. Он отбросил его в сторону и опустился на колени перед телом Джона. Затем, не колеблясь, он разорвал грудную клетку Джона. Ребра хрустнули, как леденец, и Егор запустил руку внутрь. Он нащупал сердце — оно еще трепетало, пытаясь качать кровь в никуда. Он вырвал его. А потом он, глядя в остекленевшие глаза Джона, откусил кусок от его сердца. Кровь потекла по подбородку. Мясо было жестким, жилистым, но Егор жевал с наслаждением, прикрыв глаза. И когда он проглотил этот кусок, он понял, что его собственное тело больше не нужно. Он уже видел все, что мог видеть. Он чувствовал все, что мог чувствовать. Боль, ужас, отчаяние — все это было уже не ново. Он взял осколок ребра Джона и, не задумываясь, вспорол себе живот. Кожа лопнула, из раны вывалились внутренности, но он не почувствовал боли. Он схватил собственный кишечник, мокрый, скользкий, и намотал его на шею. Вокруг, под потолком, кружились мухи, уже начавшие слетаться на трупный запах. Егор затянул петлю из собственных кишок, сжимая ее с силой, которую дарит только безумие. Свет в глазах начал меркнуть. Он улыбнулся Джону, мертвому, лежащему на кровати, и прошептал: — Теперь тихо. И в комнате действительно стало тихо. Абсолютно тихо.