Это расплата

Только настоящий эмпат поймёт, какого это — носить внутри боль, которая не отпускает, которая въедается в каждую клетку, становится частью воздуха, которым дышишь. Она не вытаскивается, не вынимается. Она пускает корни. И тот, кто носит её, уже не помнит, каково это — чувствовать что-то другое. Эта боль становится настолько привычной, что её отсутствие пугает больше, чем её присутствие. Потому что пустота — это тоже боль. Просто она тихая. В тёмной обители, куда почти не попадал солнечный свет, было холодно, скверно, и даже спёртый от недавнего дождя воздух витал страхом. Душил. Страхом отчаяния, боли, уже не телесной — она стала частью самого воздуха. Каждый вдох приносил её с собой, и она оседала в лёгких, как пепел, который нельзя выкашлять. Казалось, сам воздух был тяжелее, чем должен быть, и каждый вздох требовал усилия. Усилия, которого почти не осталось. Свечи были хаотично оставлены на полу, точно напоминание о том, где ты. Их воск стекал по холодной плите, застывал в причудливых узорах, и не было тому конца. Слои накладывались на слои, и казалось, что свечи горят здесь уже вечность — или, по крайней мере, столько, сколько длится это забытье. Свет их был тусклым, но достаточным, чтобы видеть собственные руки, скованные цепями. И это было хуже, чем полная тьма. Кап-кап-кап. Уже который час этот противный звук в кромешной тишине звучал точно приговор. Он не давал забыться, не давал провалиться в спасительное небытие. Он напоминал: ты здесь. Ты всё ещё здесь. И ты не выйдешь, пока я не решу. И этот голос, прозвучавший в голове, был не её. Он был чужим, но до боли знакомым. Как тот, кто произнёс эти слова когда-то давно, в другой жизни, где она ещё могла слышать, а не просто ощущать вибрацию звуков сквозь пелену страха. Капли падали в золотую чашу, переполненную тёплой, тёмной, точно переспелая вишня кровью. Но чьей? Той, что текла по телу? Или той, что была пролита раньше — кем-то другим, в другой жизни? Границы стёрлись. Кровь перестала быть чужой или своей. Она просто была. Она стала частью ритуала, который никто не объяснял. И от этого становилось ещё страшнее. Она открыла глаза. Медленно, с усилием, точно веки были налиты свинцом. Взгляд сфокусировался на том, что копошилось у её ног. Серые тени, мокрые спины, острые зубы, впивающиеся в уже знакомые раны. Крысы. Они пили её кровь — ту, что стекала по ступням и собиралась в лужицы на холодном камне. Они жадно припадали к ней, точно к единственному источнику жизни в этом мёртвом месте. Отвращение подкатило к горлу. Не страх — страх был слишком привычным, почти родным. Это было другое. Омерзение. К тому, как они копошатся у её ног, как их мокрые носы касаются её кожи, как они пьют то, что принадлежит только ей. Она попыталась дёрнуться, сбросить их, но цепи лишь звякнули, впиваясь в запястья шипами, и боль вернулась — резкая, знакомая, почти успокаивающая. А они продолжали пить. Раны на ногах от их укусов уже начали затягиваться — тело, даже в этом аду, пыталось выживать. Но каждый раз, когда они вгрызались в свежую плоть, боль возвращалась снова. Она стала такой же привычной, как капли в чаше, как холодный ветер, как запах крови и сырости. Она уже не удивляла. Она просто была. Эфемерная, но навязчивая, как тиканье часов, которые давно сломались, но продолжали звучать в голове. И всё же именно в этот момент — когда она смотрела, как они пьют её, — она поняла, что ужас не уходит. Он просто становится частью повседневности. Звери, паскудины, сновали вокруг, пили, смотрели на неё красными бисерными глазами, точно ждали, когда она упадёт окончательно, чтобы добраться и до самого сердца. Но пока они пили её кровь, она могла дышать. Могла ждать. Могла надеяться, что однажды он всё-таки войдёт. И тогда она скажет ему всё, что не успела. Или просто плюнет в лицо. Она ещё не решила. Рыжее пламя свечей дрожало, то ли от чьего-то слишком скрытого присутствия, то ли от поддувающего по полу сквозь щели ночного ветра — злого и голодного, точно дикий волк. Он подкрадывался к обнажённым, окровавленным ступням, лизал их, оставляя ледяные следы, поднимался выше, проникал в кости, смешиваясь с болью. Холод уже не чувствовался отдельно — он стал частью тела. Как и боль. Как и страх. Они сплелись воедино, превратившись в нечто цельное, неотделимое от плоти. Вот очередной раз он тёплым, но колючим комком подполз к большому пальцу ноги... и укусил. Но то был вовсе не знойный обманчивый ветер, а крыса. Серая, с длинным полуобгрызанным хвостом и с такими противными красными глазами — точно маленький, выжженный на солнце бисер. Зверь, паскуда, прибежала на запах крови. И конечно, она была не одна. Серая, почти серная, точно ожившая смола, стекалась к истоку, двигалась в сторону прикованной цепями к стене девушки. Она казалась мёртвой. Но нет. Её медленное, едва слышное дыхание иногда пробивало шум капель собственной крови, которая странным образом стекала по локтям и запястьям и капала прямиком в чаши по обеим сторонам. Зрелище было пугающим до дрожи, до ужасающего, но так и не вырвавшегося из горла крика. Словно прикованная к жертвенному алтарю, она висела, и её тело было не её, а лишь частью ритуала, который никто не объяснял. Её ангельские крылья — когда-то белесые, красивые, теперь окропила тёмная скверна. Местами запачканная пятнами бурой давно запёкшейся крови, местами с оторванными перьями. И эти крылья, точно ночной гобелен, были прибиты — да, именно прибиты гвоздями у основания и по всей длине. Так, что девушка не могла ими пошевелить или высвободиться. Она была заперта в собственном теле. И в этом теле, в этой тишине, в этом холоде, она вдруг дёрнулась, точно в конвульсии. Не от боли. От воспоминания. От того, что внутри неё проснулось что-то живое. Что-то, что ещё помнило, как это — быть свободной. Как это — парить. Как это — не чувствовать тяжести цепей на запястьях. Но крылья больше не слушались. Они были мертвы. Как и та, кого она когда-то знала. Как и та, кем она когда-то была. Всё, что осталось, — это тишина, капли и запах крови, смешанный с холодным ветром. И этот ветер, казалось, смеялся над ней. Тихо, почти не слышно. Но достаточно, чтобы понять: он ждал этого момента. Он знал, что она очнётся. Он знал, что она вспомнит. И он знал, что воспоминание будет страшнее любой боли. Но она не закричала. Она просто смотрела в темноту. И ждала. Потому что понимала — это единственное, чего он хотел. Чтобы она взмолилась. Чтобы голос сорвался в мольбу, разбился о камни, и он услышал, как она просит. Но она лучше откусит себе язык, чем попросит его о помощи. Лучше захлебнётся собственной кровью, чем даст ему эту победу. Но он не приходил. Ни день. Ни два. Ни месяц. Ни год. Всё слилось в едином кольце одной цепи, чьи звенья порвать в силах только он. Он не являлся взору. Не потому что не желал, а потому что выжидал, точно отточенный годами зверь. Зверь да не зверь — скорее острозубый хищник, чьей породы никто не знал. Ни шакал, ни волк, ни лев. Что-то такое, чему нет названия. Чему нет объяснения. Он просто ждал. Когда его любимая зверушка утратит волю, сломается под тяжестью цепей, заточения и бесконечной боли, которая хоть и стала фоном, но всякий раз напоминала: она ещё жива. И память о том, кто с ней это сделал, тоже жива. Она не умирает. Она просто ждёт, как и он. Терпеливо. Долго так. Мучительно долго. Пожалуй, как никто в том мире и ни в каком другом. Он умел ждать. А ещё — искусно мстить и наказывать. Своим взглядом, молчанием, жестом. И наконец — действием. Он не спешил. Время работало на него. Каждая минута заточения приближала её к той черте, за которой не будет ни силы, ни воли, ни даже желания сопротивляться. И он знал это. Он всегда знал. И даже когда его не было видно, она чувствовала его тяжесть — она висела в воздухе, как запах железа перед грозой, как тишина перед ударом. Тяжёлая, давящая, почти физическая. Она заполняла всё пространство, въедалась в плечи, в грудь, в самое нутро. Он был не рядом — он был внутри каждого её вдоха. — М-м... Чувствуя зудящую боль в ступне, Вики в который раз дёрнулась, и цепи звонко ударили хлыстом по каменной стене, отдав болью в висках. Голова раскололась на части, и каждая из них пульсировала в такт с каплями, падающими в чашу. — Прочь! — хриплый голос сорвался в рваный кашель, который сотряс всё тело, заставив цепи снова звякнуть, — Прочь от меня, мелкие твари! Ах, если бы она могла пошевелиться. Если бы могла хотя бы пнуть серое существо. Не одно — всех. Сжечь их одним взглядом. Но она могла только смотреть, как они копошатся у её ног, и чувствовать, как их маленькие острые зубы впиваются в кожу. В горле неприятно саднило, язык точно онемел и разбух, прилип к нёбу. Даже губы сомкнулись в тонкую сухую линию и потрескались. Жажда терзает даже бессмертных. Она бы сейчас за каплю воды продала душу. Вот только её душа не нужна тому, кто её приковал. Он не взял бы её даже даром. Вики попыталась пошевелить затекшими кистями, которые сковывали железные оковы. На концах с внутренней стороны были вкованы острые шипы, которые при каждом движении вонзались в запястья, разрезая кожу до кости. Она ощутила, как сотня игл впивается в плоть, и зашипела сквозь сжатые зубы. Кровь потекла по рукам, смешиваясь с той, что уже капала в чашу. И это было привычно. До жути привычно. До тошноты. И в тот же миг, будто почувствовав свежий запах, серые тени зашевелились у её ног. Они снова столпились вокруг чаш с кровью, и их острые морды жадно впились в тёмную влагу. Они пили — быстро, жадно, почти бесстыдно. Их маленькие языки оставляли алые разводы на камне, а красные бисерные глаза смотрели на неё с сытым любопытством. Отвращение подкатило к горлу, когда она поняла: они пьют её. Не просто кровь из чаши — а её, живую, текущую, настоящую. И она не могла даже пошевелиться, чтобы согнать их. Спутанные пряди тёмных волос упали на взмокший от пота лоб. Взгляд, что теперь смотрел исподлобья, был тяжёлым. Шея затекла от неудобной позы, и она не могла держать голову прямо. Она смотрела прямо перед собой — сквозь толстые прутья решётки в тёмный коридор. Казалось, там никого нет. Но она знала — он там. Она ощущала его присутствие. Его энергию — тяжёлую, давящую, как воздух перед грозой. Она оседала на плечи, на грудь, на лицо, проникала сквозь кожу и наполняла каждую клетку. Даже когда он не двигался, даже когда молчал — он был здесь. В каждой тени, в каждом сквозняке, в каждом ударе собственного сердца. Он смотрел, ждал, наслаждался. И не придёт, пока она не сломается. А она не сломается. Даже если это займёт вечность. "Ты не первая, кто в меня не верил". Эти слова звучали в голове Вики, точно нарастающий с каждой секундой гул приближающегося чёрного роя диких голодных ос. Казалось, ещё мгновение — и они настигнут её, проглотят, растворят в себе. И это была не просто метафора — она чувствовала, как каждая мысль оставляет в теле острый след, будто её действительно искусали. Боль растекалась по коже, проникала в мышцы, в кости, в самое нутро. Всё тело онемело, стало чужим, тяжёлым, словно налитым свинцом, а в голове пульсировала лихорадка, смешивая реальность и бред в одну липкую, тягучую массу. Картина темницы поплыла. Сначала медленно, почти незаметно, клетка качнулась, точно её основание было на шатком фундаменте. Стены дрогнули, поплыли, размазались, точно художник нечаянно пролил чернила на ещё не просохший холст. Сознание Вики стало меркнуть, гаснуть, растворяться в этой зыбкой, вязкой тьме, которая наступала со всех сторон. — Ах! Вики в ужасе вскрикнула и тут же на мгновение поперхнулась, когда сквозь дремоту сна на неё обрушился поток ледяной воды. Она попала в глаза, в ноздри, в горло, даже в пустой, сведённый жаждой пищевод. Закашлявшись в собственной слюне и слезах, она наконец прояснила взгляд. И первое, что она ощутила, — было странное, почти незнакомое чувство облегчения. Вода, ледяная, обжигающая, смыла с неё липкий слой пота и пыли, который въелся в кожу за долгие часы заточения. Зуд, который терзал её тело непрестанно, вдруг утих — раны перестали гореть, мышцы на мгновение расслабились. Она была мокрой, униженной, оскорблённой, но в этом потоке холодной воды было что-то, что вернуло ей ощущение тела. Словно она провалилась в какое-то иное бытие, где даже боль была менее острой, а реальность — менее вязкой. Она снова почувствовала себя живой — пусть даже эта жизнь была унизительной. Она подняла голову и посмотрела на того, кто стоял перед ней. Она была в мокром, прилипшем к телу платье — тонкая ткань облепила плечи, грудь, бёдра, подчёркивая каждую дрожь, каждое движение. Спутанные пряди тёмных волос, теперь ещё и мокрых, беспорядочно рассыпались по лицу и плечам. Взгляд её смотрелся диковато, почти безумно, но в чёрных зрачках отражались языки пламени, и они прожигали обидчика лютой ненавистью, такой острой, что, казалось, могла разрезать воздух. — Ты здесь, — прошептала она, точно не веря собственным глазам. Может быть, это очередной плод её воспалённого мозга? Ведь на грани лихорадочного бреда он ни раз приходил к ней — стоял, точно палач, во всём чёрном. Молчал. Издевался. Но сейчас он был здесь. Реальный. Живой. И от этого становилось ещё страшнее. — Здесь, — голос холодный, ничего не предвещающий. — Твоё зрение тебя не подводит. Вики хотела сказать что-то язвительное, даже колкое — она так давно этого желала, готовила слова, прокручивала их в голове. Но теперь, когда он стоял перед ней, слова будто нарочно осели колом в лёгких. Она снова зашлась в кашле: в носу и горле всё ещё щипало и саднило от ледяной воды, и голос сорвался, не успев родиться. Мальбонте тем временем поставил ведро недалеко от входа в темницу и сделал неторопливый шаг к ней. Скорее, он прогуливался по камере, которая и без того была небольшой, но с его присутствием стала ещё меньше и теснее, будто стены сжались, готовые раздавить её. Крысы и мыши, что до этого копошились у её ног и пили кровь из чаш, исчезли. Они разбежались по углам, забились в небольшие щели и трещины в стенах, оставив после себя только шорох, который быстро затих. Их было мало — те, кто не успел скрыться, замерли в тени, но и те боялись. Они чувствовали его: Мальбонте, его присутствие, его тяжёлую, давящую энергию, от которой даже голодные твари предпочитали держаться подальше. Его тёмный высокий силуэт с гранатовыми могучими крыльями, сложенными за спиной, на мгновение оказался в тёплых объятиях свечей. Огонь лизнул очертания его лица, высветив резкие скулы, прямой нос и вечно поджатые губы — и тут же отступил, точно испугавшись собственной смелости. Он был красив. Той опасной, холодной красотой, которая не согревает, а заставляет замереть. Тёмные волосы, чуть спадающие, касающиеся ушей, и лишь по бокам длинная чёлка, которая иногда падала на лоб и касалась тёмных бровей, придавала его облику что-то почти человеческое — но только почти. Его глаза — чёрные, глубокие, как бездонный колодец, в котором тонул свет, — смотрели на неё с той же холодной уверенностью, с какой он делал всё остальное. В них не было ни жалости, ни интереса, только спокойная, ледяная сила. Высокий, статный, в чёрной военной мундировке, которая сидела на нём так, будто была сшита специально для того, чтобы подчеркнуть его власть. Он выглядел всегда уверенно, непоколебимо, словно сама вечность была его союзницей. Но глаза... в них, в уголках, пролегли едва заметные морщины — не от времени, а от того, что он носил в себе. Будто он сам испил эту вечность до дна, и она оставила на нём свой след. Каменная маска лица не дрогнула, но глаза говорили больше, чем он когда-либо позволил бы себе произнести вслух. Когда он приблизился к ней на расстояние вытянутой руки, Вики почувствовала себя будто в ловушке. Инстинктивно сжалась, вжалась в холодную стену, пытаясь стать меньше, незаметнее. Она хотела отдалиться, исчезнуть, раствориться — но будучи прикованной цепями, это было невозможно, невыносимо. — Не подходи ко мне. Не приближайся, — голос сорвался в хрип, и звон цепей снова глухо ударил о каменные выступы и мгновенно затерялся в тишине. — Не смей. — Ну, не стоит сейчас меня бояться так яро. Я пришёл поговорить. Мальбонте протянул руку и коснулся мокрых прядей девушки, отводя их в сторону, заправляя одну за ухо. Но в этом жесте не было ни ласки, ни заботы, ни сочувствия — по крайней мере, внешне. Скорее, ему хотелось лучше видеть её лицо и то, что оно выражает. Этот жест не вызвал в Вики тепла, скорее напротив — оттолкнул, но что она могла сделать, кроме как дёрнуть головой в сторону и зло прошипеть? — Поговорить? Ты? Издеваешься?! — она едва подавила усмешку, — И я тебя не боюсь. Не надейся. Голос сорвался в шипение, но она едва не задохнулась от его запаха — леса, реки и свободы, которой у неё сейчас не было. Этот запах бил в ноздри, смешиваясь с сыростью темницы, и от него становилось ещё труднее дышать. И в этот момент, будто в ответ на его присутствие, она почувствовала, как заныло основание крыльев. Оно ныло глухо, настойчиво, напоминая о том, что они всё ещё здесь, прибитые, прикованные, мёртвые. Вики так хотелось пошевелить ими, расправить, ощутить хотя бы слабое движение, но при одном лишь мысленном усилии острая боль пронзила лопатки, отдалась в плечах, в спине, в каждой клетке. Крылья не слушались. Они висели мёртвым грузом, прибитые гвоздями, и от этого ощущения — невозможности даже пошевелиться — она чувствовала себя распятой. Не в прямом смысле, не так, как Иисус на кресте, — её руки были не разбиты в стороны, а просто скованы по швам, но всё равно она висела. Она была привязана к стене, прикована цепями, и каждое движение напоминало ей, что она здесь не по своей воле, что она не может даже повернуться, чтобы избавиться от этой боли. — Как знать, — Мальбонте сделал ещё шаг и встал вплотную. Он наклонил голову — так как был на порядок выше её, — и с лёгкой, почти издевательской усмешкой, едва касаясь дыханием её уха, прошептал: — А я вот вижу, как от моего присутствия ты вся дрожишь. Он снова посмотрел ей в глаза — с каким-то странным, скорее изучающим прищуром. Так обычно смотрят кукловоды на свои любимые игрушки. В этом взгляде не было ни злости, ни страсти, ни даже презрения — только холодное, почти научное любопытство. — Так что это, если не страх? Она не знала, что ответить на это. Его привычная, тяжёлая энергия — всегда давящая, всегда на грани — сейчас обрушилась на неё с особой силой, особенно на ослабевшее тело, которое уже не могло сопротивляться даже собственному весу. Она ощущала себя точно в коконе, который с каждой секундой стягивался всё сильнее, сдавливая грудь, плечи, горло, — ещё чуть-чуть, и он раздавит её окончательно, превратив в мокрый комок плоти и перьев. Оттого мнимая гордыня, которой она так цеплялась, мгновенно осыпалась пылью о каменный пол, оставив после себя только пустоту и страх. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что не могла даже смотреть ему в глаза, не дрожа. Поэтому, чтобы не дать ему увидеть её унижение, она заговорила о другом — о том, что жгло её изнутри всё это время. — Ты так и не сказал: зачем я здесь? Зачем ты запер меня в темнице? Приковал цепями? И наконец — за что? За что ты так со мной, Мальбонте? Разве мы мало с тобой прошли? Разве мы с тобой не муж и жена? Разве я заслужила такое? — голос её сорвался, и в нём впервые за всё это время прозвучала не злость, а почти мольба, которую она тут же подавила, стиснув зубы. Словно в подтверждение своих слов, она дёрнула руками, и цепи звонко ударили о каменные выступы, затерявшись в тишине, оставив после себя только гул, который долго ещё вибрировал в стенах. — Ты знаешь, почему здесь. Не притворяйся. На лице Мальбонте не дрогнул ни один мускул — каменная маска оставалась непроницаемой, даже когда у Вики, напротив, всё смешалось в голове. И первая, непрошенная мысль, острая и колючая, как осколок стекла, прорвалась в сознание, и она не успела её удержать: «Неужели он всё прознал? Но как же…». Осознав, что она только что сделала, она тут же зажмурилась, пытаясь отгородиться от него, отгородиться от самой себя, отогнать любую мысль прочь. Но разве можно спрятать то, что всегда хорошо удавалось эмпату — читать мысли? Она знала это, но всё равно попыталась. И проиграла. — Ты всё верно подумала. Мальбонте шагнул к ведру, которое сам же поставил у входа, и зачерпнул ковшом воды. На дне ещё оставалась вода. Движения его были медленными, почти ленивыми, будто он делал это не для того, чтобы напоить её, а чтобы продлить мгновение её ожидания. Когда он повернулся к ней, в его руке был ковш, полный холодной воды. Он поднёс его к её губам, но не дал коснуться, остановившись на расстоянии. — Разве муж и жена на алтаре любви не клянутся в верности? Разве ты не клялась мне, Вики? — голос его был спокоен, почти ласков, но в нём сквозила холодная, издевательская нотка. — Ты ведь помнишь тот день? Помнишь дерево, под которым ты шептала слова, которые теперь нарушила? Она смотрела на воду, на его руки, на его лицо, и внутри всё оборвалось. Он знал. Он всё знал. И это было страшнее, чем любая пытка. Она хотела пить, хотела просто прикоснуться губами к этой воде, но понимала, что каждый глоток будет стоить ей новой части души. Мальбонте ждал. — Ты нарушила клятву, Вики. А теперь хочешь, чтобы я напоил тебя. Как думаешь, я позволю? Он чуть отодвинул ковш, когда она потянулась к нему губами. — Нет, дорогая моя жена. Сначала мы поговорим. — Да. Я поддалась на уговоры Эрагона, — наконец выпалила она, и голос её дрогнул, сорвался на хрип, который она тут же попыталась подавить, но не смогла, — Он сказал, что ты задумал ритуал по сбору жертв, чтобы восстановить силы для борьбы с тёмным богом, и счёт этих жизней… — она запнулась, сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от одной мысли о том, что она натворила, — но клянусь, мы только хотели тебя запереть, чтобы ты не вмешивался в исход войны. Мальбонте, с тех пор, как ты освободил Шепфамалума и началась война, ты будто не в себе, только и мечтаешь о расплате, ты точно одержимый, сам себе не принадлежишь. Я смирилась с тем, что ты сделал, — смирилась, сколько могла, — но то, что ты захотел отнять ещё больше жизней для своей мести, я этого не могла допустить. Я только хотела тебя остановить, чтобы не погибло ещё больше, чем уже было до этого. Я не могла допустить такое. Мы только хотели тебя сберечь. Это не угрожало твоей жизни. Мальбонте молчал. Он всегда был закрытым, скрытым — даже в те времена, когда они стояли друг против друга на поле боя, даже когда шептал ей слова любви на ухо. Его лицо не выражало ничего, и в этом молчании было больше ответов, чем в любых словах. Каменная маска оставалась непроницаемой, и она снова почувствовала, как между ними вырастает стена, которую она когда-то надеялась разрушить, но так и не смогла. Она замолчала на мгновение, чувствуя, как каждое её слово повисает в воздухе, тяжёлое, липкое, пропитанное страхом. В голове проносились воспоминания: те ночи, когда она сидела у окна и гадала, вернётся ли он; те дни, когда она видела, как его глаза становятся всё холоднее, как его руки сжимаются в кулаки при одном упоминании войны; те мгновения, когда она ловила себя на мысли, что не узнаёт его — того, кого когда-то любила. И теперь она понимала: её попытка спасти его — или хотя бы спасти тех, кто мог погибнуть — обернулась предательством, и цена этому предательству была выше, чем она могла себе представить. — Мальбонте, прости, что я не сказала тебе. Прости, что не поговорила. Прости, что участвовала в этом, я только хотела… — она не договорила. — Ты меня предала, — ответил он. Голос его был холоден, как сталь, и в нём не было ни капли той теплоты, которую она когда-то знала. — Ты предала меня, Вики. И никакие «прости» этого не изменят. Она покачала головой, и голос её дрогнул, но в нём появилась та самая, почти забытая твёрдость: — Нет, это неправда. Я тебя не предавала. Я хотела тебе всё рассказать, я просто не успела. Мальбонте, я люблю тебя. И моя любовь сильнее огня и глубже воды. Я не могла допустить, чтобы ты шёл по этому пути один. — она перевела дыхание, чувствуя, как каждое слово даётся ей с трудом, но она продолжала, не позволяя себе замолчать. — Отпусти меня. Высвободи меня, и мы поговорим. Мы придумаем что-нибудь вместе. Мы же муж и жена, Мальбонте. Она дёрнула рукой, и цепь глухо звякнула, но в этом движении он заметил то, чего не видел раньше — на её пальце, чуть выше окованного запястья, блеснуло кольцо. Обручальное. То самое, которое он сам когда-то надел на её руку, но с тех пор ни разу не видел, потому что она прятала его, а сейчас, в этом хаосе и боли, оно неожиданно сверкнуло в тусклом свете свечей, напоминая о том, что когда-то между ними было нечто большее, чем война и месть. Для Мальбонте само по себе было предательством уже то, что она вообще осмелилась что-то делать за его спиной. Не важно, что она хотела его сберечь, не важно, что это не угрожало его жизни — сам факт того, что она вступила в заговор, что она скрыла от него правду, что она позволила себе решать за него, уже было непростительно. Он не мог простить даже саму мысль о том, что она могла пойти против него, даже если это было сделано «из любви». Он шагнул к ней, резко схватил за руку, рванул, высвобождая её из кандалов, и проговорил, глядя прямо в глаза: — Это тебе больше не принадлежит. Его голос был холоден, как сталь, и в нём не было ни капли сомнения. — Что... что ты делаешь? Прежде чем она успела осознать, что происходит, он поднёс её руку к лицу. Его губы сжались вокруг её пальца, и она почувствовала, как его зубы сомкнулись на кольце, срывая его с её руки. Он сжал челюсти, и кольцо осталось у него во рту, а его губы окрасились её кровью — запёкшейся, чужой и своей одновременно. Она смотрела на него, не веря своим глазам, чувствуя, как горло сжимается от отвращения и унижения. — Ты безумен, — прошептала она, но он уже выплюнул кольцо в ладонь. Оно лежало там, тёмное, покрытое кровью. Мальбонте с брезгливостью, медленно и с отвращением, вытер рот тыльной стороной перчатки — длинной манжетой, стирая её кровь с губ, словно это было что-то грязное, недостойное касаться его кожи. Затем он перевёл взгляд на кольцо, и в тот же миг на его глазах оно начало темнеть, тускнеть, покрываться трещинами, пока не рассыпалось в мелкий прах, который тут же осыпался на каменный пол, словно его никогда и не было. — Больше не муж и жена, — сказал он, и голос его был холоден, как лёд, который не тает даже в огне. — Не смей мне больше говорить о любви, Вики. Ты не знаешь, что такое любовь. Ты всегда была предана ордену. Предана Цитадели. А мне ты никогда не принадлежала. Она смотрела на прах, который когда-то был их кольцом, и внутри неё что-то оборвалось. Словно он не просто снял с неё символ их брака, а забрал последнюю надежду на то, что между ними ещё что-то можно спасти. Она подняла на него глаза, и в них больше не было страха — только пустота и тихий, почти безразличный вопрос: — И что теперь? Убьёшь меня? Мальбонте посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было ни ярости, ни даже гнева. Только усталость — такая глубокая, что она просачивалась сквозь его каменную маску, делая его почти живым на одно мгновение. — Нет. Твоя смерть мне не нужна, — ответил он, и голос его был холоден, как сталь. Он смотрел на неё — измождённую, мокрую, униженную, с цепями на запястьях, с прахом её кольца у ног, с кровью на его собственных губах, которую он только что стёр. И в этом взгляде, в этой тишине, что-то дрогнуло. Не жалость. Не любовь. Просто понимание, что он больше не хочет смотреть на неё. Что месть не вернёт ему того, что она отняла. Что её страдания не заполнят пустоту внутри него. Он мог бы оставить её здесь. Мог бы дать ей умереть медленно, в темноте, среди крыс и собственной крови. Мог бы сделать так, чтобы она запомнила его руки, его голос, его дыхание — и ненавидела их до последнего вздоха. Но в этом не было бы победы. В этом не было бы конца. Он шагнул к стене, где крепились цепи, и одним резким движением сорвал замки. Железо с глухим лязгом упало на каменный пол, оставляя на её запястьях красные следы от долгого заточения. Вики замерла, не веря своим глазам. — Ты свободна, — сказал он, и в голосе его не было ни капли тепла. — Но это не подарок. Это прощание. Прежде чем она успела сделать шаг, Мальбонте медленно поднёс руку к собственному пальцу. На нём тоже было кольцо — простое, тёмное, без камней, которое она видела на нём всегда, с самого начала. Он снял его с той же холодной, почти механической точностью, с какой только что освободил её. Кольцо лежало на его ладони — чёрное, почти сливающееся с тьмой его перчатки. И в тот же миг на его глазах оно начало темнеть, покрываться трещинами, рассыпаться в прах, как и её кольцо, оставляя на его руке лишь пустоту. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, когда она попыталась сделать шаг и вдруг почувствовала, как ноги подкашиваются от слабости. Мальбонте уже повернулся к ней спиной, делая шаг к выходу из темницы. — Нет! — крикнула она, и голос её сорвался, — Это не может так закончиться! Мальбонте, остановись! Он замер, не оборачиваясь. В полумраке свечей его силуэт казался высеченным из камня. — Может, — ответил он тихо, почти спокойно. — Ты сама выбрала этот путь. Борьбы с последствиями. Теперь живи с ними. Он сделал ещё один шаг в темноту коридора, и его голос, уже почти не слышный, донёсся до неё: — Больше не проси меня быть рядом. Для меня — тебя нет.