Исчезнувшие в снегах

[СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ЭКЗ. № 93_6‑Б].

      [Обнаружена: 17.01.1996, дер. Заболотье, Псковская обл., ул. Центральная, д. 7.       Носитель: видеокамера Samsung SCL‑860, кассета VHS‑C. Извлечена из‑под обломков мебели в гостиной. Запись велась до разряда АКБ. На плёнке — один непрерывный фрагмент, около 11 мин., остальная часть повреждена. К восстановлению не подлежит.       Обстановка: окна выбиты, дверь сорвана с петель – судя по следам, грубой силой. На стенах и полу — высохшие бурые потёки, запах железа и гнили. Следы на снегу: глубокие борозды от волочения и отпечатки пятипалых конечностей с когтями, уходящие в лес. Людей и тел в доме не обнаружено.       Состояние камеры: корпус исцарапан параллельными линиями (длина следов превышает анатомическую норму). Объектив покрыт тёмно‑коричневым налётом, отслаивающимся чешуйками. При вскрытии кассеты на ленте обнаружены частицы неизвестного биологического происхождения.       Датировка съёмки: предположительно ночь 14–15 января 1993 г. (по календарю и сервировке стола). Личности не установлены].

      [Далее приведена найденная из дома запись]

      [Плёнка идёт с помехами. Сначала — чёрный экран, затем резкий переход — камера дрожит, наводится на резкость. Свет лампы накаливания, жёлтый, тёплый. Гул голосов, звон рюмок.]       — ...а я говорю, Коль, ты в Питере совсем страх потерял! Там тебе не деревня, там каждая вторая — фарцойщица, а ты всё в институт свои книжки таскаешь.       Смех. Мужской голос, низкий, пренадлежащий мужчине средних лет — судя по всему, отцу семейства. Камера медленно ведёт по столу: салат оливье, селёдка под шубой, графин с мутной жидкостью, горка солёных огурцов. Рука в клетчатом рукаве тянется к графину.       — Пап, ну хватит уже, я же не для того приехал, чтобы... — молодой голос, смеющийся, чуть пьяный. — Мам, скажи ему!       [Камера разворачивается — на мгновение появляется лицо женщины в цветастом платке, улыбается, глаза блестят.]       — Сынок у нас теперь городской, учёный. Надо уважить. Сережа, налей ему ещё, но не до краёв. Чтобы головушка с похмелья не болела.       Снова смех, звон. Кто-то затягивает частушку, но обрывает на полуслове, забавно икнув. Камера прыгает — снимающий, видимо, сам Коля, вернувшийся сын, переводит объектив на окно. За стеклом — чёрная ночь, лишь снег кружится в свете единственного уличного фонаря.       — Снег-то какой, мать, — говорит чей-то женский голос. Похоже, родственница или подруга семейства. — Как в тот год, когда мы...       [На плёнке — отчётливый звук: скрип снега. Где-то очень близко. Не шаги — волочение, с глухим ударом.]       Смех стихает. Все прислушиваются. Коля опускает камеру, но не выключает. Видно его пальцы, сжимающие корпус.       — Слышали? — шёпотом говорит отец. — Пёс там, что ли, у Малыкиных?       — Какой пёс, там все собаки перемёрзли ещё в декабре...       Крик. Короткий, захлёбывающийся, женский. Из соседнего двора, через стенку. А затем — второй. Мужской. И — треск, будто ломают сухие доски, только громче, с влажным хрустом.       Камера резко поднимается. Коля направляет её в окно, пытаясь сфокусироваться на тёмной улочке. Снег метёт, фонарь качается, вырывая из мрака силуэты заборов.       И оно появляется.       Сначала — тень. Длинная, искажённая, она ползёт по сугробам, опережая тело. Затем — само тело, сгорбленное, почти лысое, с редкими белыми волосёнками. Руки волочатся по земле, и в каждой — по пять пальцев, похожих на согнутые арматурины, с ногтями-кинжалами, царапающими промёрзшую грязь. Морда — огромный лысый овал, белое подобие человеческого лица, и оно почти касается снега, потому что шея согнута под чудовищным углом.       Монстр останавливается. И медленно поворачивает голову. Прямо в сторону их окна.       — Выключи свет! — шепчет мать, и в голосе — истерика, сдерживаемая только страхом. — Коля, выключи лампу!       Но Коля не двигается. Камера дрожит вместе с руками — он снимает, не в силах отвести взгляд от экрана видеоаппарата. Монстр смотрит прямо в объектив. Через стекло и расстояние в двадцать метров. Его рот — если это можно назвать ртом — приоткрывается, и оттуда вырывается не звук, а вибрация, низкая, проникающая сквозь стены.       — Г д е... — выдыхает тварь, и это похоже на свист сквозь прорванный мех. — Л е... н а...       Оно делает шаг. Второй. Забор трещит, как спичечный коробок. Коля пятится, камера задирается к потолку, слышен звон упавшей рюмки, чей-то сдавленный вскрик.       В кадре — дверь. Деревянная, с щеколдой. Дверь начинает трястись. Сначала мелко, потом с грохотом, который перекрывает женский визг.       — Мама, беги в спальню! Коля, за мной!       Запись искажается. Цвета плывут. Раздаётся звук разрываемого дерева — протяжный, сочный, смешанный с криком. Чей-то — мужской полу-приказ, полу-просьба:       — Сынок, держи камеру, не бросай...       Запись обрывается. Дальше следует только белый шум.       

***

      [1993 год, Псковская область.]       На улице стоял лютый мороз. Дорожки замело снегом, от воя ветра закладывало уши. На календаре значилось двадцать четвёртое декабря.       Холодило так, что открытые участки кожи теряли чувствительность уже через пару минут после выхода из тёплого помещения, а на ресницах застывал иней. Дышать удавалось с трудом даже через шерстяной шарф.       Лена упрямо продолжала шагать сквозь метель по девственно белой дорожке. Кроме ледяных завываний она ничего не слышала, однако знала, что за ней шагала мама. Изредка девочка, всё же, оборачивалась, но, увидев в паре шагах от себя знакомую фигуру, продолжала свой путь.       Впереди лишь километры снежных равнин, преодолев которые путники должны выйти на знакомую деревушку, где жили (живут?) дальние родственники матери по дедушкиной линии. Лена не знала точно, как именно мама нашла родную кровь спустя такое количество времени, ведь сама девочка даже ни разу не видела тётю Тамару лично. Лишь на фотографиях.       Желания знакомится тоже особо не возникало, однако Лена не хотела оставлять матушку одну, вот и увязалась за ней в снежные дали.       Сами они жили в Москве, и до деревушки пришлось приличное время сначала ехать на машине, а потом и на автобусе. В конце концов, водитель оставил их на остановке, указав путь и пожелав удачи.       Хоть Лене было всего (целых!) одиннадцать, она уже сейчас понимала, что водитель должен был хотя бы предупредить их о сложности пути. А то так называемые пожелания «удачи» с его уст звучали фальшиво, и даже лицемерно.       Хотя, зная Светлану Ивановну — свою мать — девочка не сомневалась, что та, несмотря на все предупреждения, всё равно поступила бы по-своему.       Поэтому девочке оставалось лишь упрямо идти вперёд, превозмогая холод, боль в ногах и усталость. Когда дочь шла впереди и Светлане было спокойнее — так проще следить за своим чадом.       Но сколько бы они не шли, белоснежные равнины казались бесконечными. Из-за метели было затруднительно разглядеть хоть что-либо в радиусе двух-трёх метров.       Тропинки лично для них, ясное дело, в такую глушь никто не проложил, поэтому приходилось самим вышагивать по сугробам, прокладывая новую тропу. Иногда уровень снега был настолько огромным, что Лена проваливалась почти по самую грудь. С детства у неё был страх вот так потонуть.       В кошмарах снилось, как она, будучи одна, проваливалась на много метров, и пыталась выбраться. Но вес тела тянул вниз, а все попытки выбраться делали лишь хуже. А когда она раскрывала рот в надежде кого-нибудь позвать, дозваться, рот и нос заполняли белые хрупкие снежинки. Их количество       увеличивалось — всё больше и больше — и снежными комками они заполняли всё нутро, медленно замораживая, лишая воздуха и убивая изнутри.       Смерть в снегу — аналог утоплению. В контакте с живым теплом, снег таял, и человек, не в силах выбраться, захлёбывался сотнями тысяч снежинок. Наверху — волшебные кристаллики, словно крохотные клинки, разрезали и ранили кожу и слизистые, а внизу забивали лёгкие, лишая возможности дышать.       Так, девочка множество раз представляла, как заживо погребённая, застывала под тоннами снега, забытая всеми.       Красивая, ужасающая, чарующая смерть. И отвратительные полусгнившие останки, которые обнаружат лишь с наступлением оттепели.       Лена упрямо мотнула головой. Глупые мысли, бессмысленные страхи! Не слышала она никогда о подобных случаях, только себе напридумывала. Тем более, сейчас с ней рядом матушка. Спасёт, если какая беда приключится.       Леночка, ты в порядке? — плеча коснулась рука в шерстяной варежке. — Мы так сегодня не доберёмся. Замёрзнем где-нибудь по пути. Пошли-ка, сделаем передышку.       Девочка с сомнением покосилась на мать. О каком перевале шла речь, если здесь не было ничего, кроме деревьев, снега и бурана?       За нами кто-то приедет? — вопрос был глупым, но ничего другого больше в голову не приходило.       Пуховик и впрямь сейчас казался почти неподъёмным, варежки уже давно намокли и покрылись заледенелой коркой. Конечности потеряли чувствительность. Возможность хотя бы ненадолго отдохнуть в тепле звучала эфемерно.       Такая молодая, а зрение уже подводит. Посмотри туда, — Светлана указала куда-то влево. Там, за бураном, проглядывалось огромное, покрытое снегом здание. Как только осталось незамеченным? — Там и переночуем. А завтра выдвинемся дальше.       Мама, оно же заброшено! — всё желание отдохнуть махом испарилось. Да, уж лучше до победного идти, чем так. Лена в неверии уставилась на мать. — Мало ли кто там может быть! Вдруг, бомжи или маньяки какие-нибудь? Может, туда нельзя?       Не мели чепухи! — грубым движением, Светлана стряхнула снег с плеча дочери. А потом пошла в сторону здания, не дожидаясь дальнейших возражений. — Я замёрзла. А ты как хочешь, можешь заночевать прямо тут.       Только не жалуйся потом, что опять заболела.       По спине девочки пробежал холодок. Ей чудилось, что от этого здания ничего хорошего ожидать не следовало. Но что она могла поделать в этой ситуации? Мама никогда её не слушала. А если Лена пойдёт дальше одна, то наверняка потеряется и выхода без чьей-либо помощи не найдёт.       Поэтому, не имея иных вариантов, она побежала вслед за матерью, чья фигура уже почти скрылась в дали.       На опушке леса уже сгущались сумерки. Кажется, к ночи похолодает ещё сильнее.       

***

      Внутри здания никого не оказалось. Но, к удивлению Лены, тут было значительно теплее, чем снаружи. Входная дверь была заперта, но её мама провела их через какой-то потайной вход. Как оказалось, в молодости Светлана работала в похожем заводе. Строения, построенные в тот период, мало чем отличались.       Коридоры завода были темны. Эхо их инородных шагов эхом отдавалось глубоко, по всем помещениям. Мама включила фонарь и они пошли вглубь строения. Пока шли, девочке чудилось, что тени, отбрасываемые от их фигур, двигались чуть заторможенно и не совсем правильно. Но Лена постаралась избавиться от этих мыслей. Она всегда надумывала себе больше необходимого.       Когда они вышли в просторный зал, девочка оглянулась. Свет фонаря осветил огромные заржавевшие станки, машины и балки. Где-то виднелись прогнившие доски, а где-то с углов свисала массивная паутина, на которой еле различимо ощущалось какое-то движение.       Представив себе полчища пауков в этом коконе, Лена содрогнулась. Они же не полезут к ней в уши и в нос ночью?       Но, на удивление, никаких луж, а уж тем более многолетних слоёв пыли внутри не обнаружилось. Странно.       Возможно, это из-за того, что сейчас темно, а в свете блеклого фонаря мало что можно разглядеть? Во всяком случае, казалось, что за этим местом кто-то приглядывал. Возможно, сюда изредка приходил охранник? Зачем?       Они прошли до угла зала, где Светлана начала раскладывать свои вещи. Рядом находилось что-то похожее то ли на печь, то ли на стол. И поверхность этого «чего-то» мать решила использовать как кровать: растелила на нём свой плед. Достала и плед дочери, положив сверху.       Предполагалось, что один плед послужит подобием матраса, а второй — одеялом. Вместо подушек решили использовать сумки.       Сначала Лена запротестовала, что на этом месте они будут выглядеть словно жертвенные овечки на убой, тем более, стол очень хорошо просматривался со входа. Однако, мать снова поставила ультиматум: она будет спать тут, а если дочка желает, то может переночевать на полу, здешние мелкие обитатели наверняка обрадуются новому соседу. Пришлось смириться. А какие обитатели, помимо пауков им ещё могли встретиться?       Куртки и шапки повесили рядом с источником тепла, чтобы высохли к утру.       Что вдвойне удивляло — включенное отопление. Это, конечно, объясняло, почему внутри было теплее, нежели снаружи. И также объясняло отсутствие пыли, однако вызвало ряд других вопросов, на которые Светлана просто отмахнулась.       Охранник наверное. Или просто забыли выключить, такое иногда случается.       Забыть отключить тепло в большом заводе в глуши, где никого нет, и при этом терять много денег? Но Лена больше не хотела задумываться. Тревожных мыслей и без этого хватало.       Забыть на много лет?       Оттряхнувшись, поставив меховую шапку на батарею, Лена пригладила свои прямые волосы. В свете луны, пробивавшимся из-за маленьких окон зала, её длинные волосы блеснули медью. Карие глаза в темноте показались чёрными.       У матери тоже были светлые волосы, однако едва достигали плеч, и вились на концах. В отличие от дочькиных, радужки глаза у Светланы были синими, с вкраплениями болотного оттенка. Лена всегда восхищалась их красотой — ей-то цвет глаз достался от отца. От него же досталось и телосложение, поэтому ввысь девочка росла как на дрожжах и уже почти обогнала мать. Сейчас доходила уже до подбородка матушки, чем сильно гордилась. Правда, худой была, как тростиночка.       И, тем не менее, страха в ней таилось гораздо больше, чем в каком-либо из её родителей. Даже её младший семилетний брат боялся меньше. И почему только это не он пошёл за матушкой сегодня? Его компания была бы лучше.       Серёжа бы не задавал таких глупых вопросов.       Так, выпив чая из литрового термоса, мать с дочерью легли спать. Фонарик выключили, и через некоторое время глаза привыкли к темноте.       Они улеглись головой ко входу. Засыпая, отсюда можно было наблюдать за снежным вихрем за окном. И слушать мощные завывания ветра и скрип половиц.       Мама давно уснула, и Лена тоже начала засыпать, как в одно время услышала странный звук со стороны входа.       Топ, топ, топ.       Кто-то бродил по первому этажу.       Сначала кто-то заходил в близлежащие от входа комнаты. Сквозь закрытые глаза, девочка отчётливо слышала скрип половиц. Звон посуды. Шелест метлы.       Шорох. Шаги приближались. Лена в страхе перевела взгляд на маму. Та всё ещё спала.       Если попытаться разбудить, услышит ли эти попытки нечто, ходящее по комнатам? Успеют ли они незаметно собраться и уйти?       Лена вообще сомневалась, что её, даже неподвижно лежащую, не было слышно — настолько громко и быстро билось её сердце. Но судя по тому, что нечто не примчалось сюда сразу же, то, возможно, у них ещё был шанс?       Но... шаги неумолимо приблежались.       Девочка скосила глаза в сторону чёрного проёма: ничего не разглядеть.       Шаги были тяжёлыми и почти бесшумными одновременно. Возможно, это, всё же, был охранник? Пожалуйста, пусть это будет охранник!       Но Лена прекрасно знала, надеется она напрасно. Как и зря верит, что ночной хозяин — ч е л о в е к .       Шаги звучали странно. И чем ближе, тем сильнее крепло ощущение, что оно       тащило что-то большее, нежели человеческую тушку.       Шарк, шарк, шарк, шарк.       Девочка зажмурилась. Постаралась расслабиться. Может, если они не будут шевелиться, оно их и не заметит. Вокруг темно. Они не двигаются, сливаются с тенями.       А, может, если оно подумает, что они спят, то наверняка же уйдёт? Уйдёт же?       Лена пыталась не думать, что они лежали на своём месте, отлично различимые в темноте, как сладостные жертвоприношения на алтаре.       Нет. Нет-нет-нет-нет. Нет!       Шаги остановились. Нечто замерло в проходе. Лена дышала поверхностно, как можно тише. Расслабила лицо, в то время как руки под покрывалом сжались в кулаки.       Пожалуйста, пусть оно уйдёт!       Но её мольбы не были услышаны. Нечто приблизилось. Ближе. Е щ ё б л и ж е       .       В зале наступила тишина. Лишь завывания ветра на улице, и размеренное дыхание её спящей матери. И бешенный стук сердца.       Но даже не открывая глаза, Лена знала: чудовище нависло прямо над их постелью.       Отчаянно хотелось распахнуть глаза. Удостовериться в том, что опасность ушла. Но это были опасные мысли. Смертельные мысли.       Матушка рядом зашевелилась.       «Нет, пожалуйста, просто сделай вид, что спишь. Прошу, мама, не открывай глаза.» — словно молитву, словно мантру, молила девочка. Но, к сожалению, её мать проснулась.       И      з а к р и ч а л а .       Начала трясти дочь, и той ничего другого не оставалось, кроме как открыть глаза. Сердце разорвало грудную клетку, и застыло где-то в глотке, вместе с криком.       Нечто стояло прямо напротив них. Его огромные белые руки с длинными искривлёнными пальцами и двадцати сантиметровыми ногтями упирались в пол.       Оно было сгорбленным и почти лысым. Редкие волосинки свисали с белёсой макушки и доходили до волочащихся по полу рук.       Но даже так, это нечто доходило двух или двух с половиной метров в высоту. Его л и ц о было огромным, овальной формы и тоже почти доходило до пола.       Видимо, поэтому и спина чудовища так искривилась — держать такую ношу иначе было бы попросту невозможно.       Полностью лица чудовища Лена не видела — не могла поднять взгляда выше его когтистых рук и ног. Человеческая изуродованная кожа на руках, испещрённая волдырями, чёрными отметинами, на манер раздувшихся сосудов... В мыслях девочки эти р у к и уже раздирали её тощую тушку, первым делом пробираясь в черепушку через глазные яблоки. Страх сковал по рукам и ногам, и словно удавка, обвил шею.       — П о ш . . . л и, — длинная лапа монстра поднялась выше. Он смотрел прямо на Лену. — П о ш . . . л ис ом . . . н о й .       — Я... — девочка вцепилась в руку матери и судорожно сооброжала. — З-зачем?       — П о ш . . . л и, — голос чудовища скрипел. Даже не поднимая взгляда, девочка видела его растянувшуюся чёрную пасть. — П о . . г о в . . о р и т ь .       — Поговорить? — переспросила Лена, сама при этом выискивая их вещи. Окно было рядом, и, хоть маленьким, но они могли бы через него пролезть. К счастью, до земли было не далеко — первый этаж.       — Д . . а. — длинные крючковатые пальцы потянулись в сторону девочки, но та отодвинулась и через силу улыбнулась.       — Я пойду... пойду! И мы поговорим. Но мы... мы сильно хотим пить. Поэтому... не мог бы ты пожалуйста.... принести нам чай или воды? Что-нибудь...       Лена старалась не заикаться, но выходило с трудом. Она надеялась, что монстр не почувствует её страха. Ну, или хотя бы подвоха.       Но, видимо, гости здесь были не частым явлением, поэтому ещё немного постояв над их кроватью, чудовище убрало свою руку и, повернувшись, прошаркало в сторону выхода. Шло оно медленно, но... интересно, насколько быстро оно их догонит в случае чего?       Когда силуэт исчез в дверном проёме, девочка обернулась к матери. Тихо прошептала, что пора уходить, и они, накинув поверх куртки и обувь, и устремились к окну. В других комнатах слышился звон посуды.       У Лены дрожали руки, ноги казались ватными. Выкинув через окно вещи (благо, долго собираться не пришлось — всё необходимое и так лежало в сумках), они пролезли через него сами.       Приземлившись на снег по ту сторону, они побежали. Сквозь лес, чёрные ветви и сугробы. Холод обжигал лёгкие и открытые участки кожи, но времени, чтобы банально застегнуть куртки и надеть варежки или шапки у них не было. Чудовище в любой момент могло обнаружить их пропажу.       Оказалось, за деревьями была небольшая деревенька. Не та, в которую они изначально направлялись, поэтому искать знакомых здесь было бессмысленно. Поэтому Светлана и решила переночевать в заводе.       Во дворах лаяли собаки. Но самый первый дом, кажется, был без пса. И калитка его стояла приоткрытой — видимо, хозяева не потрудились запереться на ночь, так как город находился далеко, а деревня была малочисленной.       Чужаки сюда не захаживали.       Не сговариваясь, мать с дочерью побежали в первый дом. Попутно, Лена заметала оставшиеся за ними на снегу следы веточкой какого-то, найденного в лесу, кустарника. Если приглядется, то, конечно, легко раскрыть обман. Но она надеялась, что чудовище до этого не додумается.       Светлана Ивановна уже было хотела постучать в дом, но дочь её остановила.       — Мама не надо. Они нас не сразу впустят. И тут поднимется шум. Оно поймёт, где мы. Мы просто спрячемся у них складе, — и Лена указала на неприметную пристройку около дома. Та была открыта, как впрочем, во многих деревенских домах. Так как в подобных «сарайчиках» не хранили чего-то важного, жители просто не удосуживались вешать ещё один замок на рухлядь.       У нас в деревне такая же была, помнишь? А потом с утра просто незаметно уйдём.       Странно, но матушка согласилась. Видно была слишком ошарашена и напугана, чтобы вновь взять инициативу ведущей. Лучше бы и тогда они пошли дальше, и напросились к кому-нибудь домой, чем так.       Но жалеть о прошлом — бесполезное занятие, не так ли?       Они забрались на склад, прикрыв за собой дверь, и укрылись в куче хлама, состоящего из одежды, сена и Бог знает чего. Всё это лежало прямо на земле, поэтому, к счастью, их перемещение не вызвало много шума. Следы за ними девочка замела той же палкой, которую выбросила неподалёку.       Затаившись, они принялись ждать. Лена надеялась, что то чудовище просто осталось в том проклятом здании и не последовало за ними. Но, вот скрипнула калитка.       Шарк. Шарк. Шарк. Шарк. Шарк. Шарк.       Шаркаюшие шаги послышались во дворе. Ни Лена, ни матушка, не видели, но       его шаги теперь были гораздо быстрее и тяжелее, чем раньше.       Потом громыхнула входная дверь дома. Внутри послышались людские возгласы и крики. А так же скрипучий, но громкий голос монстра.       — Г д . . . е      о н и ?       Но хозяева не могли знать, про кого оно говорило. Как и не могли знать, что беглецы спрятались у них прямо во дворе. Послышался визг и звон посуды, а дальше какой-то нечеловеческий вой и хруст, будто половую тряпку порвали надвое.       Лена прикрыла рот, чтобы не заорать. Рядом дрожала её мать.       Шарк. Шарк. Шарк.       Шарк. Шарк. Шарк. Шарк. Шарк.       Чудовище выползло во двор. Его прерывистое дыхание были громче даже свиста ветра. Немного потоптавшись перед домом, он изрёк:       — Н . . н е      з д е - е - ес ь .       Шаги стали стремительно удаляться. Лене показалось, что всё смолкло. Но заставить себя выйти из укрытия, несмотря на холод, она не могла.       А потомгромыхнула следующая колитка. Собаки, до этого агрессивно       лаящие на чужаков заскулили. Ещё один треск. Грохот.       Оглушительные крики послышались из другого дома. Потом резко смолкли. И ещё раз. Ещё раз. И ещё.       С силой закрыв рот руками, Лена заплакала. Крики людей не смолкали до самого утра.       С рассветом наступила тишина.       

***

      На следующий день они с мамой добежалии до следующей деревни, и оттуда сели на автобус до ближайшего города. О поиске дальней родственницы уже никто не говорил.       Через ещё один день в ежедневной Псковской газете опубликовали, ставшей сенсационной, статью. Заголовок пестрил одной единственной надписью:       «Кто-то за одну ночь жестоко вырезал всю деревню»       Ещё через неделю преступника нашли. Ей оказалась неприметная старушка пятидесяти лет. Ранее у неё была зарегестрирована шизофрения, а так же заключение в колонии строгого режима.       Как оказалось, старушка давно точила зуб на соседей, которые не давали ей жизни. И, в трагичную декабрьскую ночь, не вытерпела, и решила избавиться от каждого жителя деревеньки.       И лишь Лена и её мать оставались единственными свидетелями истинной трагедии той ночи.       Но они никогда не посмеют кому-то об этом рассказать.