Май

Это началось не сразу. Лезло постепенно, пробиралось в повседневную жизнь осторожно, медленно, будто проверяя границы. Сначала Ларри начал вскакивать посреди ночи, с глубоким судорожным вдохом садясь на постели. Один раз Сал не спал: увлёкся книгой, от которой отвлекло шуршание рядом, сдавленный всхлип и внезапно выросшая на стене тень. Ночник они не выключали, света хватало, чтобы читать, и протезник сам не заметил, как, глава за главой, был утянут в коварный мир книги. Ларри, завесившийся волосами, подносит дрожащие руки к лицу. Вцепляется ногтями в нежную кожу щёк. Сал, сперва не понявший, решил, что парень очнулся по естественным потребностям, сложил книгу, оставив большой палец замкнутым между страницами, чтобы потом не искать, где остановился. — Ты чего? — шепчет, понимая, что тело металлиста рядом не собирается двигаться. Потом — резкое, накрывающее жутким холодом осознание: на календаре подходит к концу апрель. С.к.о.р.о.м.а.й. Сал, отложив книгу, сгибается и подтягивает колени, чтобы подняться и подползти к Ларри. Мягко берёт за руки, отводит их от лица, на котором остались отметины ногтей. Ларри сидит, согнув колени, будто выстроив вокруг себя крепость, не давая даже подступиться. Сал вздыхает. — Ну, иди сюда, — бормочет он, осторожно пробиваясь сквозь крепостную стену сбоку, просовывая руку между ногами и животом, чтобы обнять дрожащее тело за талию. Ларри, будто отщёлкнувшись, очухивается от своего оцепенения. Становится чуть мягче, чуть менее деревянным. Сал аккуратно тянет его на себя, перенося вес так, чтобы Ларри опирался на него, и гладит по боку. Через несколько минут тишины дыхание металлиста выравнивается. *** В другой раз, через три дня, он уже спал, когда Ларри подкинуло на кровати очередным кульбитом психики. Шатен в этот раз не зависает в собственной скорлупе, а, пропустив несколько вдохов, всматривается в слабо освещённую комнату. Затем ловит сопение свернувшегося в комок Сала, в середине которого, тоже свернувшись, блестит глазами Гизмо. Картины хватает для слабого успокоения, глубокое дыхание партнёра качает на себе равномерными волнами. Ларри знает, что сон не светит в ближайшие сутки, и болезненно кривится: университет и подработки в этом доме не отменялись, и смерть не являлась уважительной причиной для слёта со стипендии. Гизмо, перехватив взгляд карих глаз, медленно смеживает веки. На кошачьем языке это значит, что хищник доверяет человеку настолько, что готов закрыть перед ним глаза и перестать контролировать окружающий мир. Сон Сала сладкий, крепкий, спокойный и глубокий. Ларри прикрывает глаза в ответ на жест Гизмо, и рассматривает парня в свете ночника. Как поднимается и опускается с дыханием корпус, как задралась длинная белая футболка, открывая бледную кожу. Как бегает венка на шее, ходит кадык, когда Сал сглатывает. Металлисту не нравится, когда парень спит в одежде, но тот часто мёрзнет… когда всегда он мёрзнет, чего ж мелочиться. Исключение составляют горячий душ и горячее смуглое тело шатена, старающееся окутать всем своим естеством в моменты близости. Ларри ложится на бок рядом, чуть подтягивает Сала к себе, прижимая спиной к своей груди. Голубоволосый трогательно называл такую позу «ложечки», потому что она согревала его и позволяла окунуться в детские воспоминания. Гизмо тихо уркает, перемещаясь с хозяевами и укладываясь заново. Сонные руки Сала тут же сцапывают кота в объятия. За окном занимаются первые лучи рассвета. *** — Привет, Лиза! — слышно из коридора, где повешен стационарный телефон. Сал, улыбаясь, садится на пуф под телефоном, готовясь к приятному и уютному разговору, но вместо обычной теплоты слышит тревожные вопросы. — …да, я помню. Я знаю. Не переживай, пожалуйста, всё под контролем… да, возможно, это хорошая идея, как тебе четверг? Только, пожалуйста, не лазанью, прости-прости-прости, просто поверь мне… хорошо, до четверга, мам. *** Четверг оканчивается тако с разными начинками и горячими чуррос со сладкими соусами. Ларри старается держать лицо, шутить и меньше ковырять вилкой по кусочкам еды в тарелке, но напряжение между ними троими практически искрит. Лиза, тёплая и мягкая женщина, ставшая Салу второй матерью, протягивает руки через круглый столик и ободряюще сжимает их ладони. Вымученной улыбкой Ларри можно резать людей. *** В третий раз он проснулся. Ворчливо, спросонья, раздражённо толкнул Ларри в бедро ступнёй, чтобы не мешал спать. Ларри от этого жеста отшатнулся, словно его хлестнули, затем встал и ушёл в ванную, чтобы умыться, прочистить голову, убедить себя, что всё хорошо. Что его новая, относительно спокойная, жизнь никуда не делась, и требует от парня погружения и вовлечённости, а не мысленного похода по старым трупам в голове. На приведение мыслей в хрупкий порядок уходит почти полчаса. Открывая дверь ванной, Ларри выходит прямо в объятия Сала, встрёпанного, сонного и засыпающего стоя. В ледяных руках вдруг выдыхается. — Не прячься, когда тяжело. Твои чувства важны. Я здесь, — глухо бормочет Сал ему в грудь. — Давай в кровать, засоня… — улыбается Ларри, мягко целуя парня в голубую макушку. Слова, на которые он внешне не реагирует, обволакивают сердце тёплым мёдом. *** Потом Сал начал находить Ларри в барах. Не найдя партнёра дома вечером, он звонил ему, и начиналась лотерея «угадай, отключен ли телефон». В половине случаев удавалось дозвониться, и Сал, раздражённо кривясь от пьяного «Салли ~» в динамике, выспрашивал парня, где тот, чёрт возьми, опять застрял. Если телефон был выключен, Сал звонил Тодду. Это нравилось ему меньше всего, но лучший друг, как всегда, понимал без лишних слов. — Привет, Тодд, прости, я… понимаешь… — Сейчас посмотрю, — отвечал рыжий спокойным голосом, — в последний раз трек был на пересечении Двенадцатой и Лейксайда. Привет. — Спасибо. Я сейчас… — Иди. Увидимся на следующих выходных, как и договаривались: у Нила будет выходной, — спокойный голос Тодда будто обнимал, — лёгкой поимки патлатых мексиканцев. *** Ларри всегда, сколько бы времени ни прошло, успевал накидаться по самую крышечку свистящей фляги. — Салли ~ , — привычный оклик парня встречал его прямо на входе в очередной бар. Раздражало до невыносимости, однако в глубине души каждый раз падал в пропасть огромный тревожный камень. В этот раз он хотя бы не прячется… — Ты пришёл забрать меня домой, потому что не можешь уснуть без лучшего мужчины на свете? ~ — пьяно подмигивает металлист, пока Сал распихивает вещи Ларри со стойки по карманам. — Цыц, — ворчит на него Сал, так тихо, чтобы было слышно только собеседнику, — лучшие мужчины на свете вряд ли проводят вечера в одиночестве в баре, откуда их потом надо забирать и тащить на себе. — Бууууука Хомячок ~, — улыбается Ларри. От соседнего стола со скрипом отъезжает стул. — Да вы чо, пидоры чоле?! — ревёт поддатый мужик, вынося в проход сначала своё пузо, а затем и себя самого. — А тебя ебёт? — рычит Сал, понимая, что был бы рад скрыться за дверью, но вот Ларри просто так точно не уйдёт. — А что, завидно? ~, — заигрывающим тоном спрашивает металлист, растягивая на лице одну из самых хищных улыбок, — Выйдем, и я всё тебе покажу? ~ Дорогу до мамкиного дома забудешь от кайфа, пирожочек ~~~ Сал, которого Ларри, спустившись с барного стула, уже замял под себя, только вздыхает. Спорить бесполезно: если Джонсон хотел конфликта, он получал его. Драка собирала в нём адреналин, который в свою очередь трезвил, и в десяти случаях из десяти они уходили в сторону дома на всех своих ногах и строго перпендикулярно относительно земли. Очередной привязавшийся досыпал в мусорном пухто, а Сал подмечал, что к утру надо снова подкинуть в стакан со щётками тональник. *** Сал никогда не срывался — время научило его, что в этом нет смысла. Травмированная душа искала все способы отвлечения своего внимания от тяжёлых воспоминаний и мыслей, и винить её, а тем более злиться, было не на что. Оставалось только сосущая под грудью тревога, когда Ларри не было рядом. Сал видел, как старается парень, раз за разом вытряхивая себя по утрам с кровати. В его глазах, даже когда он шутил или приставал, читалось желание уснуть и не проснуться, а ещё — бесконечно тяжёлый груз взваленной на себя ответственности. Хотелось сбежать, никогда больше не приходить в эти стены, уехать с одним паспортом и без денег на обратный билет. Но осознание бесконечной любви к Салу и матери раз за разом перевешивало эти желания. Лиза, можно сказать, привыкла, и меньше волновалась, зная, что Фишер рядом. Сал держался собранным комком нервов, но раз за разом топил заледеневшее сердце объятьями, мягкими словами, предназначенными только для него, и бесконечным терпением в поисках, в ставших бессонными ночах. Хомячок принимал истерзанную душу Ларри полностью, и не стремился нанести ещё один рубец. «Я здесь, — раз за разом напоминал протезник, осознавая, что эта простая фраза могла уже набить оскомину, — не прячь от меня свои чувства, они важны». С этим чувством принятия становилось легче. Заставляло поверить, что, какой бы жирности тараканы не плясали в черепной коробке, дома не отвернутся. Поворчат, и, возможно, даже добавят, но не бросят, не соберут вещи, не выкинут из жизни, как сломанную куклу. С этим чувством принятия можно было жить. И даже бороться за такую жизнь.