Helpless. Беспомощный.

      Пара детей бежит по улице; несмотря на всю её заброшенность, их шаги гулко раздаются по улице - старые дома, жители которых абсолютно не обращают внимания на то, какие голоса доносятся с улицы. Пустующие дома, жители которых работают целый день и никогда не проявляют достаточного интереса. Это не плохой район, просто немного бедный, забытый, расположенный в черте города, но при этом не особо оживлённый.       Именно шаги детей заставляют его вздрогнуть и проснуться. Джисон вздрагивает от этого звука, задыхаясь сквозь ткань во рту. Цепь зазвенела от резкого движения, и его руки отчаянно пытаются вырваться из-под боков, но остаются крепко зафиксированы. Его руки бесполезны внутри длинных, зашитых рукавов, пристёгнутых к туловищу, как на тех рубашках, которые, как показывают в фильмах, используют в психиатрических больницах, чтобы пациенты не нанесли себе вреда. На этот раз Джисон испытывает к ним какое-то извращённое сочувствие, так как наконец-то может представить, каково это.       У него пересохло во рту, горечь обволакивает каждый сантиметр языка, ткань во рту пахнет гнилью, и если бы у него что-то было в желудке, он бы уже давно вырвал. Вокруг него нет света. Ни окон, ни плохо работающей лампочки. Он не знает, где стоит - ноги онемели и кажутся тяжёлыми, - но он не голый; по крайней мере, он может сказать, что на нём больше нет джинсов, ноги обнажены и беззащитны перед холодом в комнате, но на неё есть нижнее белье, и уже одно это - милость.       Он дрожит, лежа на полу, сжав худые колени так крепко, что аж больно, словно кости скрежещут друг о друга. Подушки под ним примялись - он лежит здесь уже слишком долго, и это, мягко говоря, неудобно. Его чувствительная кожа, влажная от холодного пота, трётся о шершавую ткань подушек и смирительной рубашки. Он снова шевелится, встряхивает плечом, пытаясь ещё раз освободиться, и снова слышит этот звук - звяканье цепи. Она звенит прямо над его головой, словно висит на потолке, но он не может понять, где именно он к ней прикреплён.       Джисон плачет: холодные слёзы, кажущиеся тёплыми, скатываются по его румяным щекам и смачивают скотч вокруг лица, от чего кожа неприятно чешется. Клей ленты, натянутой на его лицо, становится липким от воды, не отрываясь, а только ухудшая ситуацию.       Он лежит на каких-то диванных подушках, которые окружают его со всех сторон, куда бы он ни дотянулся; волосы прилипли к лицу от сильного пота, он ничего не видит, не слышит ничего, кроме затихающих вдали шагов.       Он чувствует себя тяжёлым, всё ещё ощущается сонливость. Голова раскалывается, а тело онемело. Он не может вспомнить, как оказался здесь, не может вспомнить, что произошло. Он пытается пошевелиться, потянувшись вперёд, но лишь падает лицом вниз; цепь звенит, и что-то на спине тянет его вверх, словно он прикован к потолку. Может, так и есть, - думает он, лежа на подушках, - прикованный и лишенный голоса, не видящий, что происходит вокруг, он совершенно и полностью одинок.       Беспомощный.       

***

      Джисон корчится, слёзы стекают по его щекам, доходят до ушей, проникают в волосы, пока все они не падают на пол - маленькие капли отчаяния. Этот мужчина… он вовсе не какой-то пятидесятилетний алкоголик, одержимый сексом. Нет. Джисон не может его опознать - он похож на кого-то, кто учится в той же школе или живёт в том же доме, но с кем ты никогда не пересекался, с кем никогда не разговаривал. По спине пробежал холодок от осознания того, что этот человек, должно быть, следил за ним, преследовал его, наблюдал за ним издалека, пока он не подозревал о его присутствии, и планировал всё это.       Пробуждение было резким: над ним зажглись белые флуоресцентные лампы, обжигая глаза, а шаги спускались по лестнице после того, как за закрылась тяжёлая дверь. Джисон едва мог дышать, дрожа и чувствуя слабость, полуголый и замёрзший. Он свалился на бок, глядя на фигуру и осматривая помещение, которое, как он был уверен, было подвалом.       Комната была завалена разным хламом: полка с различными инструментами и прочей бесполезной всякой ерундой; справа, прямо под безвкусным календарём, стоял холодильник - такой, какие используют продавцы мороженого. Он выделялся белоснежным цветом на фоне серого, чёрного и грязных оттенков, но Джисон не обратил на него особого внимания, поскольку свет наконец осветил приближающуюся фигуру.       Джисон ожидал увидеть чудовище - какого-нибудь жирного старика или сумасшедшего. Он был уверен, что Феликс - сумасшедший, просто тот не выглядел таким. Веснушки на щеках, носик-пуговка, красивые глаза. Казалось, что жизнь сыграла с ним злую шутку.       Мужчина опустился на колени рядом с ним, ласково поглаживая его щеку, поглаживая по голове, игнорируя каждое его вздрагивание, все попытки Джисона вырваться. — Ну-ну, красавчик, всё в порядке. — Это пугало его даже больше, чем тот раз, когда он заблудился в лесу без связи и чувства ориентации; это пугало его тем, что Джисон понимал: избежать любой боли, которую ему причинят, было невозможно.       Он был в ужасе, думая, что это какой-то трансфобный ублюдок, готовый изнасиловать его и «напомнить» ему, кто он такой, но всё оказалось не так - может, это было даже хуже.       Мужчина смотрел на него сверху вниз; Джисон был уверен, что представлял собой жалкое зрелище: тёмные волосы, спутавшиеся от пота и сна, бледное от страха и голода лицо, ослабленный после наркотиков и полуголый. Он был уверен, что мужчина уже знал, что он трансгендер, наверняка заметил его шрамы. Но тот просто смотрел на него с болезненным обожанием, сиявшим в его тёмных глазах.       — Тебе здесь будет так хорошо, — прошептал он. — Ты будешь счастлив.              ...                     — Думаю, пора приступать к делу, Сони. — В тот день Феликс улыбнулся ему, сияя в свете тюремных ламп. Вчера он оставил его в покое, но теперь его время истекло.       Джисон дрожал на месте; он забился в угол мягкого пространства, до которого смог дотянуться после того, как накануне обмочился. Его приковали цепями и оставили в таком положении - чего же этот человек ожидал? Джисон питал какую-то надежду, что ему разрешат принять душ, снять эту дурацкую рубашку, но Феликс затянул цепь ещё сильнее, пока Джисон не встал, мокрый насквозь и замёрзший, а затем сам приступил к тому, чтобы его помыть.       Было такое ощущение, будто под красивой кожей этого человека скрывалось чудовище: он крепко схватил его, оставив синяки, довольно грубо вымыл, а потом надел на него другую пару нижнего белья, когда Джисон умолял. Он узнал его имя днём, но не хотел его использовать - он не хотел знакомиться с ним, не хотел давать ему ни капли человечности, которую давало бы имя.       Теперь он не заметил иглу, пока не стало слишком поздно, — Так...теперь ты можешь расслабиться. — Это было не так уж и плохо: доза оказалась небольшой, и, по крайней мере, у него лишь слегка закружилась голова, а конечности ослабли. Но этого хватило, чтобы Феликс спустил вниз конструкцию из ремней, которая, как понял Джисон, была качелями. Его затолкали в них и крепко пристегнули, так что он мог только извиваться, по-прежнему не в силах сделать ничего, кроме как скулить и плакать.       Феликс ласково просил его замолчать, словно это был ребёнок, с трудом засыпающий, - а тот безуспешно пытался вырваться, чувствуя, как нарастает паника, когда его ноги раздвинули и пристегнули ремнями, оставив его совершенно беззащитным. Феликс смотрел на него сверху вниз: его бледная кожа мягко светилась в свете ламп, а холодные пальцы танцевали по коже его обнажённых бёдер. — Красиво, — сказал он, прежде чем отойти. Джисон смотрел на него, испуганный и ожидая худшего.       — Видишь, это не так уж и сложно, — говорит мужчина с непринуждённой улыбкой на лице, открывая морозильную камеру, из которой валит густой туман. — Проведя небольшое исследование и купив нужные химикаты, можно заморозить сперму на столько, на сколько захочешь, сохранить её так, чтобы малыши не погибли, и вот так у тебя появляется собственный банк спермы. — Джисон дрожит, привязанный к качели, ноги у него не слушаются, так как ремни туго обтягивают кожу. — Нужно купить жидкий азот и хранить всё при температуре ниже 196 градусов по Цельсию. Настолько холодно, что ничего не шевелится, а потом просто достаёшь её, — говорит он, вытаскивая не такой уж и маленький контейнер серовато-белого цвета, — и можно использовать её снова. — У него скрутило живот, и осознание от всего этого этого вызвало тошноту; Джисон извивается, даже будучи совершенно беспомощным и связанным.       Паника пульсирует в его венах, заставляя кожу загораться ледяным огнём, а грудь сжимается; слёзы стекают по щекам, попадая в волосы и уши, пока мужчина ставит ёмкость на что-то. — Просто разморозь его, и у тебя снова будет совершенно живая и плодовитая сперма, разве это не здорово, Сунни?       Джисон кричит сквозь кляп, пытаясь позвать на помощь, даже если рядом никого нет, кто мог бы услышать; он кричит, пока не начинает кашлять, давиться собственными рыданиями, барахтается на качелях, которые едва заметно раскачиваются, пока он такой беспомощный, такой слабый.       Он умоляет, прямо здесь и сейчас, молится, как будто наверху есть бог, наблюдающий за ним. Как будто кому-то не всё равно. Он не хочет смотреть. Рыдая, он извивается, при этом качая головой, заливая лицо слезами. — Не волнуйся, Джисони. Я сохранил каждую каплю из тех моментов, когда думал о тебе, чтобы они не пропали зря, всё в порядке, тебе не о чём беспокоиться, — говорит мужчина снисходительно, словно это действительно то, что Джисон оценил бы. От одной только мысли об этом ему становится тошно - Феликс совершенно сошёл с ума.       Он не замечает, как тот приближается, пока рука не ложится ему на обнажённое бедро, заставляя его вздрогнуть. Джисон дрожит, пытаясь заставить того перестать его трогать, но его прикосновение настойчивое. — Не плачь, малыш, я позабочусь, чтобы твой первый раз прошёл естественно. — Веснушчатый мужчина сладко улыбается ему сверху, словно пытается успокоить плачущего ребёнка. Джисону хочется рвать, он дрожит, лежа и плача; никакие сопротивления и крики не вытащат его отсюда, никогда.       Его нижнее белье разрезают; холодный металл ножниц находится так близко к его гениталиям, что он замирает от страха. Он продолжает плакать, пока ткань разрезают, а затем отбрасывают на подушки внизу. Слышит, как Феликс резко вдыхает, а холодные руки скользят по его нетронутой коже. — Такой красивый, — шепчет Феликс, глядя между его ног. Джисон плачет ещё сильнее, рыдания разрывают ему грудь, заставляя лёгкие гореть, а отчаяние перехватывает его дыхание.       Пальцы пробираются сквозь его лобковые волосы, приникая мимо половых губ, прежде чем находят его сухое отверстие. Джисон пытается увернуться, дрожа, но одна рука удерживает его на месте, не давая больше покачиваться. — У тебя такой милый член, малыш, такой маленький, — Джисон замирает, пальцы на мгновение касаются его клитора, прежде чем отстраняются.       — Но это сейчас неважно, посмотри на себя. Всё идеально - и только для меня. — Два пальца проникают в него, заставляя его завыть; он совершенно сухой, и вхождение пальцев вызывает жгучую боль. Его стенки ощущают сухое трение, сопротивление пальцев, погружающихся в него. Джисон кричит, пытаясь - но тщетно - остановить это. Слёзы капают на подушки внизу. — Всё в порядке, малыш, будет больно всего на мгновение. — Джисон вздрогнул, когда пальцы резко вытащили из него; его грудь тяжело поднималась и опускалась, пока Феликс одной ловкой рукой расстёгивал ремень.       Джисон умоляюще качал головой, слова звучали приглушенно и обрывались из-за кляпа. — Я тебя легко и приятно наполню, детка, — стонет Феликс, вытаскивая член из трусов и плюя себе на ладонь. Рука на его бедре резко сжимает мышцу; Джисон не видит его члена и благодарен за это, но у него перед глазами - полный вид на мужчину, закатывающего глаза и стонущего, пока он дрочит себя до полной эрекции. Джисон качает головой, всё ещё плача, когда чувствует, как головка члена прижимается к его входу.       Он снова вскрикивает, взывая о помощи - к кому угодно, к друзьям, родителям, ко всем, кому это может быть небезразлично, ко всем, кто находится поблизости, - но тут его перекрывает рвотный рефлекс. Он давится тканью во рту, будучи связанным и лишённым возможности говорить, пока член силой раскрывает его, заставляя его внутренности расступиться вопреки его воле, чтобы принять эту толщину.       Джисон чувствует, как по щекам снова текут слёзы, но он не в силах произнести ни слова. Нижняя часть тела горит с такой силой, что он не в состоянии пошевелиться. — Боже, Сони, ты такой узкий. — Головка кажется невообразимо огромной, она с силой прорывается сквозь его щелку, прежде чем мужчина входит внутрь полностью. Он не понимает, как может получать от этого удовольствие, наслаждаться этим - он уверен, что совершенно сухой, и, судя по ощущениям, тот не особо заморачивался со смазкой, просто плюнул себе на руку, прежде чем начать тереть себя.       Он едва может дышать, когда тот входит до упора, а его внутренности пульсируют и сжимаются вокруг нежелательного вторжения, что оказывается ошибкой, поскольку Феликс почти сразу же начинает толкаться, вырывая из его губ тихий стон. — Ты идеален, детка, идеален. — Феликс стонет, вращая бёдрами, полностью ощущая его внутренности, наслаждаясь тем, как Джисон сжимается вокруг него, так туго и тепло. Он вытаскивает член, а затем тут же вводит обратно, заставляя брюнета выгнуть спину так сильно, насколько это возможно в том положении, в котором он связан. Джисон больше не чувствует своего тела, он не может пошевелиться, пока его стенки жестоко долбят, пока его тело начинает естественным образом смазываться, чтобы боль стала меньше, но Джисон не хочет, чтобы боль уменьшилась - он просто хочет, чтобы это прекратилось.       Мужчина снова стонет, произнося слова восхваления, от которых у Джисона мурашки бегут по коже и сжимается живот; он уже не может понять, что происходит, чувствуя, как в него входят, и в нём начинает пробуждаться какое-то чувство; он раскачивается на качелях, а мужчина использует это, чтобы сделать свои толчки более резкими и сильными. Джисон переодически вскрикивает от этого, в остальное время постанывая. Мужчина не игнорирует его ради собственного удовольствия, используя смазку, которая вытекает теперь, когда его тело пытается облегчить ему вхождение. Джисон вздрогнул от этого ощущения, качая головой, пока его используют. Он не хочет испытывать удовольствие, не хочет ничего чувствовать, но его тело предаёт его под постоянной стимуляцией.       При такой настойчивой стимуляции это бесполезно, он дрожит, пока Феликс вбивается в него, член проникает в него всё глубже и глубже, пока он не чувствует его в желудке, переворачивая ему внутренности. Он упирается в то, во что не должен, Джисон крепко сжимается вокруг него, не в силах свести ноги, пока Феликс щиплет и потирает его клитор. Искры удовольствия пробегают по его позвоночнику, заставляя его выгибаться и стонать между рыданиями и хныканьем; он тщетно пытается пошевелить ногами, вырваться, пнуть этого ублюдка, но не может, не может.       Удовольствие в нижней части живота нарастает, словно разгорающийся огонь, жидкое наслаждение хлещет по его венам, и он ненавидит это, испытывает отвращение. Но он не может сдержаться, чувствует, как его внутренности сжимаются вокруг члена внутри него, как кожа светится от удовольствия. Он пытался остановить это, сжимаясь вокруг своего похитителя и кусая кляп, но это бесполезно - он кончает вокруг члена как раз в тот момент, когда тот снова громко стонет, полностью наполняя его, горячая сперма льётся в него, в его матку. Джисон дрожит от этого, теперь он как без костей, побеждённый. Он скулит, когда Феликс не перестаёт потирать его клитор, теперь красный и сверхчувствительный. Это заставляет его пульс учащаться и тело вздрагивать.       Ни один бог не заботится о нём - это совершенно ясно.       Феликс, задыхаясь, лежит над ним, несколько раз мягко толкаясь, чтобы выдоить себя полностью, прежде чем остановиться. Он не вытаскивает член сразу, Джисон чувствует его внутри себя, чрезмерно горячим, его сперма достигает всего внутри его тела. А потом, через некоторое время, он вынимает член. Джисон чувствует это, чувствует, как сперма вытекает из его влагалища и капает на пол. Феликс дрожит над ним, держась за ремни качелей, прежде чем отстраниться. Его светлые волосы растрёпаны, а веснушчатые щеки пылают ярко-красным. Глаза затуманены от счастья.       Джисон отводит взгляд от этого зрелища. — Ты так хорошо меня принял, ангел. Так хорошо. — Пальцы собирают сперму и снова вводят её внутрь, Джисон вздрагивает от этого лёгкого прикосновения.       Слишком тёплые пальцы скользят по его щеке, Джисон пытается вырваться, но, как и всё, что он делает в этих стенах, у него ничего не получается. Он находится во власти своего собственного, вполне реального, одержимого преследователя. Феликс смотрит на него сверху вниз, и в его обычно красивых глазах читается нечто, похожее на удивление; Джисон не может выносить этого взгляда ни секунды дольше.       Мужчина отстраняется, снова натягивает на себя одежду, а затем шатким шагом направляется к месту, где оставил контейнер. — Сегодня мы воспользуемся только этим, чтобы убедиться, что всё сработает, но использовать всё не получится, так что остальным придётся подождать. — Через слёзы Джисон едва разглядывает, как тот снова приближается; он не видит, что у него в руке, но замечает, как тот собирает сперму в длинную трубочку, которая теперь уже незамороженна. Это снова разжигает в нём панику, но он не может пошевелиться, не может больше сопротивляться. Он опустошён, разбит, раскрыв вагину в пустоту, из которой медленно вытекает тёплая сперма.       Он качает головой, пытаясь вызвать сострадание, но Феликс лишь улыбается, приближаясь. — Не волнуйся, малыш, сейчас там тепло и уютно, и не будет больно. — Джисон рыдает - это ложь, и задыхаясь от кляпа, он чувствует, как эта штука проникает в него. Он закрывает глаза, моля, чтобы всё это оказалось сном, но это не так - предмет погружается в него всё глубже и глубже, пока не упирается в то, чего не должно быть, глубже, пока маленький кончик не проникает туда, куда никому не следует. Это больно, это жжёт как раз настолько, что заставляет его дрожать, и он вскрикивает, чувствуя, как жидкость вдавливается в него; её так много, так много, что у него начинаются спазмы, он течёт. Он умоляет, чтобы это закончилось, плача, пока его не наполняют до предела боли, прежде чем эту штуку вытаскивают.       Это шприц, комично огромный, и Джисон не хочет даже думать о том, сколько спермы влили в него, в его матку. Поэтому он закрывает глаза, бессильно откидывая голову назад. — Вот так, милый, теперь ты хорошо наполнен, малыш, осталось только заткнуть тебя, и ты будешь готов. — Джисон больше не может сопротивляться, он безволен, пока в него вводят ещё что-то, пока это не достигает конца, резко вдавливается внутрь и заставляет его внутренности болеть, болезненно растягивая его. Он не может перестать плакать и не может вытолкнуть это самостоятельно. — Я его модифицировал так, чтобы ничего не вытекло, — Феликс улыбнулся, глядя на него сверху вниз, как будто это было чем-то хорошим. Джисон ненавидит его, клянётся ненавидеть его вечно.       Его ноги расстегивают: быстрые пальцы размыкают защёлки, и они падают в стороны, после чего на него снова что-то надевают - это что-то плотное и обхватывает его гибкую талию чуть слишком резко. Джисон стонет, когда это резко давит на его половые органы. — Я знаю, малыш, но мы не можем позволить тебе вытолкнуть пробку и дать всей этой сперме пропасть зря. Так ты останешься приятно наполненным и не будешь беспокоиться о протечках. — Джисону хочется вырвать, вырваться из пут и нанести ему боль. Но даже теперь, когда его ноги свободны, он не в силах пошевелиться. Конечности тяжёлые, потому что затекли от слишком долгого пребывания в связанном состоянии.       Джисон тихо плачет, когда его снова опускают на пол, а пояс верности плотно обтягивает его. Он закрывает глаза, чувствуя, как его вытаскивают из качели, а затем спинка его рубашки снова приковывается цепью к крюку на потолке. Он не реагирует, пока его перемещают, пока он не оказывается в лежачем положении, с бёдрами, приподнятыми несколькими подушками, а на его обнажённые ноги накидывают одеяло. — Вот, всё готово. — Блондин улыбается ему сверху, как будто тот сделал что-то хорошее. Одна рука скользит к его низу живота, где из-за огромного количества спермы внутри него проступает выпуклость. — Теперь тебе нужно отдохнуть, малыш, чтобы моя сперма хорошо впиталась, хорошо? — объясняет мужчина, как будто разговаривает с каким-то маленьким ребёнком, и Джисон решает, что ненавидит его.       Он не хочет быть беременным, не хочет доставлять тому удовольствие. Не хочет приносить новую жизнь в этот больной дом. — Ну же, не плачь больше, ангел, я уверен, что всё получится сразу, и тогда мы сможем стать полноценной семьёй. Что скажешь?       — Я тебя ненавижу, — хочет закричать Джисон. Феликс по-прежнему улыбается. — Может, после этого мы сможем повторить всё это снова? Я всегда хотел большую семью, знаешь? По крайней мере хотя бы троих - звучит неплохо, правда? — Троих? Глаза Джисона снова расширяются, он качает головой. Нет, нет, он не может завести ребёнка, тем более троих - не может, не будет, не будет.       Феликс хихикает. — Нет? — Он улыбается. — Ничего страшного, малыш, тогда столько, сколько получится. Тебе не придётся беспокоиться - я позабочусь, чтобы каждый раз наполнить тебя как следует, чтобы ты никогда не оставался без моей спермы. Я позволю появиться на свет как можно большему количеству детей, столько, сколько пожелает судьба. — Джисон хнычет, испуганный и испытывающий отвращение, пока чудовище наконец уходит, оставляя его дрожащим и изнасилованным на мягком полу, с болящим телом и жгучей болью в интимных местах, оплакивающего свою жизнь.