Прости меня, слышишь?

‎Горе в порыве гнева наорала на Сашу, после чего закрылась в туалете и начала плакать. ‎ ‎Сначала она пыталась сдержать слёзы — стискивала зубы, до побеления сжимала кулаки, будто злость могла удержать влагу в глазах. Но не вышло. Первая слеза скользнула по щеке, потом ещё одна, и вот уже плечи вздрагивали, а тихий всхлип отражался от кафельных стен. ‎ ‎«Ну зачем я это сказала? Зачем?» — крутилось в голове, смешиваясь с эхом собственных резких слов. Она помнила каждую фразу — острые, будто осколки, они сами сорвались с языка, когда Саша опять начала спорить, не слушая, будто её чувства вообще ничего не стоили. А теперь эти слова висели между ними тяжёлой, непроходимой стеной. ‎ ‎Горе прижала ладони к горящим щекам, пытаясь остудить и лицо, и мысли. В квартире было тихо — слишком тихо. Эта тишина давила сильнее крика. Из‑за двери донёсся осторожный шаг, потом ещё один. Ручка тихо дёрнулась, но Горе не дала открыть: прижалась спиной к двери, будто это могло защитить её от всего сразу — и от Саши, и от собственной вины. ‎ ‎— Горе… — тихо позвала Саша из коридора. Голос у неё был не обиженный, не злой, а какой-то уставший. — Открой, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты там сидела одна. ‎ ‎Она зажмурилась, будто это могло сделать голос тише. Но не помогло. ‎ ‎— Уходи! — крикнула она, хотя уже не хотела кричать. Хотела, чтобы Саша ушла и чтобы тут же осталась. Хотела, чтобы всё вернулось на пять минут назад, когда они просто спорили из‑за ерунды, а не рушили что-то важное. ‎ ‎Саша не ушла. Просто села с той стороны двери — Горе услышала, как она тяжело опустилась на пол, и представила, как сейчас Саша сидит, опустив голову, теребит край футболки, как делает всегда, когда нервничает. ‎ ‎И от этой картинки злость вдруг начала таять, уступая место чему-то другому — то ли стыду, то ли усталости. ‎ ‎— Я… я не хотела так говорить, — прошептала Горе, уже не крича, просто в дверь, зная, что Саша услышит. — Просто… всё навалилось, а ты… ты не слушала. ‎ ‎За дверью повисла короткая пауза. А потом Саша тихо ответила: ‎ ‎— Прости. Ты говорила, а я думала только о том, как доказать свою правоту. Прости меня, Горе. ‎ ‎Слеза, которая уже почти высохла, снова покатилась по щеке — но теперь уже не от обиды, а от того, как легко и тяжело одновременно было услышать эти слова. Горе медленно отодвинулась от двери, опустилась на пол напротив Саши, так, что между ними была только тонкая преграда. ‎ ‎— Давай не будем друг на друга кричать, ладно? — попросила она, шмыгнув носом. ‎ ‎— Ладно, — согласилась Саша и легонько постучала пальцами по двери, как будто хотела дотянуться до неё даже через дерево. — Ты там как? ‎ ‎Горе глубоко вздохнула, выдыхая остатки обиды. ‎ ‎— Уже лучше. Просто посиди со мной. Хоть так. ‎ ‎Они немного помолчали, и эта тишина теперь не давила, а будто собирала всё обратно, по кусочкам. ‎ ‎— Знаешь, — вдруг тихо сказала Саша, — я правда тебя слушала, но у меня в голове всё перепуталось. У меня сегодня день такой… будто всё из рук валилось, и когда ты начала про важное говорить, я вместо того, чтобы вникнуть, пыталась хоть за что-то ухватиться, чтобы не чувствовать себя совсем беспомощной. Прости, что сделала вид, будто твои слова не важны. Они важны. Очень. ‎ ‎Горе крепче обхватила колени, будто хотела удержать внутри эту новую тишину — тёплую, без колючек. ‎ ‎— А у меня просто накопилось, — призналась она. — Я столько хотела рассказать, а ты перебивала, и мне казалось, что тебе неинтересно. И от этого становилось только хуже, и я сорвалась… Прости, что накричала. Ты не заслужила. ‎ ‎— Мы обе не заслужили кричать друг на друга, — мягко сказала Саша. — Давай просто… не будем больше пытаться друг друга переспорить. Давай будем останавливаться и говорить: «Подожди, мне сейчас тяжело». Ладно? ‎ ‎Горе кивнула, хотя Саша не могла этого видеть, а потом тихо добавила: ‎ ‎— Ладно. Мне это нужно. Нужно, чтобы меня слышали, даже если я сама не сразу могу нормально объяснить. ‎ ‎Саша снова постучала по двери — на этот раз чуть веселее, почти как в ритм.— Тогда открой, Горе. Я не буду ничего доказывать, обещаю. Просто хочу тебя обнять. ‎ ‎Горе улыбнулась сквозь слёзы, встала и медленно повернула замок. Дверь приоткрылась, и Саша тут же поднялась, не дожидаясь, пока она выйдет полностью. Она шагнула вперёд, осторожно, будто боялась спугнуть, и обняла Горе крепко, но бережно, как обнимают, когда боятся причинить боль. ‎ ‎Горе уткнулась ей в плечо, в знакомый запах, который вдруг стал самым нужным на свете, и наконец-то выдохнула — по-настоящему, до конца. ‎ ‎— Прости, — снова прошептала она, уже не в дверь, а Саше в футболку. ‎ ‎— И ты меня прости, — ответила Саша, поглаживая её по спине. — Мы ещё будем ошибаться, наверное. Но давай всегда вот так: сначала обнимемся, а потом уже будем разбираться. ‎ ‎И они стояли так, пока дыхание не стало ровным, а мир за пределами этой маленькой прихожей — не таким страшным и острым, каким казался ещё пять минут назад.