Причины любить

Взгляд Софьи отрезвлял не хуже звонкой пощечины: Чацкий смотрел на нее во все глаза, не веря ни единому слову, вылетающему из ее губ. Она это нарочно, чтобы разозлить, вывести на эмоции: не может его чуткая, умная возлюбленная — как ему казалось ровно до этого момента, — влюбиться в такого, как Молчалин! Он ни о чем, ни рыба ни мясо, — на него смотреть тошно. Из пересохших от волнения губ вырывается нервный смешок, а затем Александр разражается безудержным хохотом, чем до смерти пугает Фамусову. Мужчина хватается за живот, сгибаясь почти напополам, и вздрагивает всем телом, пытаясь не упасть. — Перестаньте же! — шикает на него Софья, вся алая от стыда, как маков цвет, и при этом боязливо поглядывает в сторону закрытой двери, словно опасаясь, что их кто-то может подслушивать. — Ох, Софья Павловна, чего-чего, а вашего чувства юмора время не отняло. — Чацкий качает головой, протирая пенсне, и подходит ближе, ухмыляясь кончиками губ. Его надменный и вечно нравоучительный взгляд не вызывает в Софье ничего, кроме безудержного желания броситься на него с кулаками. Глупо и совершенно по-детски, но только бы избавиться от этого самодовольного выражения… — Я бы поверил во всякий бред, но только не в то, что ваше сердце захватил кто-то вроде Молчалина. Вы умная девушка, вы и сами знаете, что он вам не пара. — Помолчите, много ли вы понимаете в любви? — еще секунда, и Фамусова бы непременно топнула ножкой, как капризная девочка, но вместо этого гневно ткнула пальцем Чацкому в грудь, оборвав его на полуслове. — Алексей Степанович, в отличие от некоторых личностей, не исчезает на несколько лет, а потом объявляется, ожидая, что я здесь, как монахиня, ждала его решения, быть мне ему женой или нет! — последние слова сорвались на визг. Раздражение кипело вместе с отчаянием: где-то глубоко внутри Софья понимала, что Александр отчасти прав и Молчалин любит ее не только за красивые глазки и пытливый ум, и все же очень хотела верить в его неправоту. — Зато та самая личность, в отличие от упомянутого вами Алексея Степановича, не смотрит на ваш статус и не ищет выгоды от брака, — Фамусова со стоном упала в кресло, схватившись за голову, пока Чацкий, словно коршун, обходил ее то с одной, то с другой стороны, важно заложив руки за спину. — Не вам решать, кого мне любить, и тем более не вам судить мой выбор. А теперь, Александр Андреевич, прошу меня извинить, но я должна вас покинуть. — Софья поспешно откланялась, стараясь избегать напрямую смотреть в глаза Чацкому, и почти бегом направилась к своим покоям, так более и не оглянувшись. Хлопнувшая за ее спиной дверь прозвучала как выстрел: Александр еще долго стоял в гостиной, чувствуя, как медленно закипает изнутри. Непонятно, в какой момент в руках оказалась бутылка, а голову начало вести от количества выпитого алкоголя. Чацкий сидел в отведенной ему спальне, каждые пару минут прикладываясь губами к горлышку и делая жадные, большие глотки, от которых судорожно жмурился, вздрагивая всем телом, и все равно не мог понять, как Софья могла предпочесть ему Молчалина. Этого склизкого, гадкого, готового лечь под любого, лишь бы заслужить себе статус… Право слово, ну что в нем было такого особенного? Стоило выяснить лично, а заодно и показать этому нахалу его место… Было около двенадцати пополуночи, когда Чацкий на негнущихся ногах направился через весь дом к спальне Молчалина. Вокруг царила вязкая тишина, только редкие птицы звонко щебетали за окном — единственные наблюдатели ночного гостя. Александр не удосужился даже постучать, нагло ввалившись внутрь; благо Алексей, как и ожидалось, не спал, и, до смерти испуганный, вскочил со стула, едва его не опрокинув. — Александр Андреевич, матерь Божья, что вы… — чертыхнулся он, кинувшись ловить заваливающегося набок Чацкого. Нежные пальцы подцепили пьяного под локти, помогая удержаться на ногах, и Молчалин не сразу заметил полный раздражения и презрения взгляд. Александр сбросил с себя его руки, отряхиваясь от невидимой грязи, оставленной им, и качнул головой. — Зачем вы здесь, да еще и в таком… — Алексей не договорил, прикусив язык, и лишь вопрошающе выгнул бровь, состроив самую учтивую гримасу, на которую только был способен. — Знаю я все про вас, Алексей Степанович, про ваши эти махинации. Все знают! Только отчего-то не говорят. — Чацкий горько усмехнулся, не сводя с него взгляда, от которого Молчалин неуютно поморщился, принявшись поправлять ткань рубашки, чтобы отвлечься. Разговоры с Александром никогда не давались ему легко, а сейчас стоило принять во внимание и факт, что тот был на взводе от выпитого. — И Софья Павловна, которую вы совратили, все понимает, но отчего-то любит такого подлеца, как вы. — Я попрошу. — Молчалин нахмурился, наконец найдя в себе силы поднять глаза. Но в то же мгновение Чацкий стал на него наступать, кривясь и хмурясь, вынуждая Алексея пятиться, не позволяя сократить между ними расстояние. — Попытаетесь отрицать, что вы не подлец? Что вы в самом деле любите Софью Павловну не за ее фамилию и статус? Что не ищете выгоды в каждом, кто подворачивается вам под руку? Что именно из этого вы собираетесь отрицать, а, Алексей Степанович? — Перестаньте же! — воскликнул Молчалин, и весь воздух рывком выбился из легких, когда он лопатками прижался к стене. Дальше отступать было некуда. Алексей мог явственно ощущать запах вина, исходящий от Александра. — Только одного не пойму: что такого они находят в вас? Как же она могла влюбиться? — Чацкий замолчал, разглядывая испуганное выражение лица Молчалина как самую лучшую награду за проделанный путь, и, прежде чем тот успел что-то осознать, схватил его за грудки и с силой прижал к себе, вжимаясь в поджатые губы требовательным поцелуем. Александр фоновым шумом ощущал, как Алексей отчаянно пытается отстраниться, мычит, стараясь увернуться, но Чацкий не сдается просто так, плотнее вжимая его в стену и пытаясь руками огладить все, до чего может достать. — Пустите… немедленно… Сумасшедший! — шепчет между вздохами Молчалин, с позором для себя осознавая, что с каждой секундой кусачего поцелуя желание отбиваться тает, уступая место чему-то иному, ранее неизведанному. Руки Чацкого сползают ниже, обхватывая поперек талии, и тянут на себя, отрывая от стены; Алексей не замечает, как покорно приоткрывает губы в ответ на требовательные движения чужого языка, а дрожащими пальцами зарывается в непослушные русые волосы, поглаживая кожу головы. Чацкий с трудом отстраняется, разглядывая алое лицо Молчалина, его смущенные, напуганные глаза, и насмешливо шепчет: — Тем более не пойму, за что она вас любит. Целуетесь, как девственная барышня, и ведете себя соответствующе. — Александр облизывает губы и глушит возмущения Алексея новым поцелуем, вместе с тем принимаясь рывками стягивать с него хлипкую рубашонку с исподним. Молчалин извивается, как уж, явно стараясь помочь и при этом не разрывать жаркий поцелуй, проходящий электрическим импульсом через все тело в кончики пальцев на ногах. Не сказать, что у Алексея было много опыта в делах любовных с женщинами, с мужчинами не было тем более, но так, как его целовал Александр, его не целовал никто, и это сводило с ума. Все тело полыхало от нескончаемой страсти, туманя рассудок: Молчалин не заметил, как оказался полностью обнажен. Чацкий, сражаясь за остатки разума, продолжал выявлять новые изъяны в Алексее, чтобы подтвердить свою правоту. Тело Молчалина оказалось пухловатым, во многих местах неловким: явно не о таком мужчине грезят юные девушки под покровом ночи, и тем более не о таком муже мечтает Софья. В себе же Александр не смог найти и капли отвращения перед несовершенствами его тела, скорее наоборот, в чем он не желал признаваться. Со стоном он склонился, проводя дорожку поцелуев от подбородка к ямке между ключицами, руками лаская податливого любовника и в ответ получая сладостные вздохи. Алексей плавился, как мороженое в жаркую погоду, и это сводило с ума. Признаться, Александр не ожидал, что события развернутся вот так. По крайней мере он думал, что Молчалин закатит ему истерику и поспешит выставить вон из своей спальни, в худшем случае в ту же минуту нажалуется о нем Фамусову. Ничего из этого, как оказалось, не случилось, но рассуждать о причинах подобного исхода Чацкий не хотел. Вино приятно разливалось горячей кровью по телу, оставляя слепое удовольствие. Что же, Молчалин не Софья, но всяко лучше, чем коротать ночь в одиночестве. Александр потянул неожиданного любовника на себя, и с тихим стуком оба оказались на постели. Не разрывая поцелуев, Чацкий рывками стаскивал с себя рубашку вместе с штанами, подбадриваемый жаркими поглаживаниями со стороны Молчалина. Чужая неловкость и неопытность во многом компенсировались количеством спиртного в организме Александра, иначе бы Алексей давным-давно краснел не от возбуждения, а от стыда из-за едких комментариев. Когда последняя тряпица оказалась на полу, Чацкий со сдержанным стоном прижался к любовнику, ощущая покалывающий, желанный жар его тела. Молчалин полыхал, как в лихорадке, и сам жался ближе, цеплялся неуклюжими пальцами за худую спину, будто боясь, что еще секунда — и Александр отстранится, оденется и уйдет. Хрупкие, неловкие поцелуи осыпались как придется, куда придется: образовавшаяся тишина звенела хрусталем. Слышны оставались лишь их неровные вздохи. Вдоволь наласкавшись чужим телом, Чацкий сместил руки ниже, раздвигая бедра Молчалина в стороны и устраиваясь между ними. Тот испуганно зажмурился, откидывая голову на подушки, и каштановые кудри соблазнительно рассыпались по наволочке; Александр не удержался от очередного поцелуя в слабо очерченный кадык, прежде чем начать толкаться внутрь. От каждого движения Молчалин коротко вздрагивал, поджимал губы, не позволяя вскрикам вырваться наружу, а Чацкий все шептал ему что-то отвлекающее, свободной рукой гладил, пытаясь погрузиться полностью. — Вы пусть и не барышня, Алексей Степанович, но… Но в вас все равно до ужаса тесно. — прохрипел полублаженно Чацкий, с влажным хлюпом оказавшись внутри. На какое-то время он так и остался, тяжело дыша и разглядывая любовника сверху вниз. Темные кудри слиплись, прилипая к покатому лбу, глаза заволокло туманом, из-за которого Алексей внимательно и до сладкого жалобно смотрел на него в ответ, вздрагивая от ощущения наполненности. Когда чужое дыхание выровнялось и Молчалин неловко подмахнул бедрами, Чацкий начал двигаться сам. Сначала понемногу, привыкая и позволяя привыкнуть Алексею, после ускоряясь. Ощущений было слишком много, они затопили собою все пространство, не позволяя нормально вздохнуть. Молчалин пытался хвататься за простыни, кусал губы, глуша постыдные стоны: не хватало только, чтобы на его крики сюда сбежался весь дом, тогда от позора никогда не получится отмыться. Чацкий только дышал тяжело, методично двигая бедрами, но чем скорее он приближался к желанной разрядке, тем сильнее хватался за бедра Молчалина, стискивая до синих клякс синяков. — Александр Андреевич… Александр… Андреевич… — в беспамятстве звал Алексей, выгибаясь и извиваясь на грани отчаяния. Чацкий успел склониться и зажать его рот поцелуем, после которого Молчалина прошибло крупной дрожью, и он крупно и мощно излился себе на живот, хватаясь за Александра всем своим существом. Тому в свою очередь понадобилось несколько толчков, чтобы кончить следом, вовремя выйдя из него и испачкав простыню. Выдохшийся Чацкий повалился рядом, старательно пытаясь отдышаться. — Все-таки есть что-то, за что вас можно полюбить, Алексей Степанович. — с хриплым смешком отозвался он, закинув руку за голову, и не успел увидеть удивленно округленные глаза Молчалина, как провалился в сон.