В моей голове

В кабинете Прайса воняло табаком, въевшейся в стены оружейной смазкой и той особенной, липкой духотой, которая всегда висит там, где решаются судьбы. Саймон стоял у обшарпанной стены, скрестив массивные руки на груди, и почти сливался с тенями. Под балаклавой с выцветшим принтом черепа его лицо оставалось непроницаемым, но челюсти сжались так крепко, что заныли корни зубов. Сорок лет. Изношенное, исполосованное шрамами тело помнило каждый осколок, а разум давно превратился в выжженную пустошь. Ни дома. Ни семьи. Только приказ, ствол автомата и бесконечная мясорубка. И теперь Прайс подсовывал ему новую партию «свежего мяса» на замену тем, чью кровь они совсем недавно смывали с бронежилетов. Соуп, торчавший по левую руку от стола капитана, едва заметно переминался с носка на пятку. Шотландец еле сдерживал довольную ухмылку — новые уши, благодарная публика для его неиссякаемого трепа. Райли же чувствовал лишь глухое, тупое раздражение, царапающее внутреннюю сторону черепа. Он ненавидел привыкать к новым людям. Еще больше ненавидел, когда они умирали, едва он успевал запомнить их имена. Дверь скрипнула, впуская пятерых. От них несло казарменным мылом, едва уловимым нервным потом и слепой дерзостью. Зелень. Ходячие мертвецы в идеально подогнанной экипировке. Взгляд Гоуста, холодный и мертвый, мгновенно просканировал шеренгу и намертво вцепился в крайнего слева. Лиам Картер. Позывной — «Хаос». В досье, которое Саймон сухо листал минут десять назад, были высшие баллы, но чертовы бумажки не передавали главного. Парню был всего двадцать один год, но раздался в плечах он так, словно мать кормила его сырым мясом и порохом. Высокий, мощный, как молодой лось, он возвышался даже над остальными новичками. Темные жесткие волосы, упрямая линия челюсти, а под прямыми бровями — пронзительно-зеленые глаза. И в этих глазах не было ни грамма положенного новичкам страха. Только наглая, животная уверенность хищника, который еще ни разу в жизни не получал прикладом по зубам. Картер чуть вздернул подбородок, когда поймал на себе давящий взгляд лейтенанта. Не отвел глаз. Воздух в тесном кабинете мгновенно стал плотным. Прайс с шумом выдохнул сизую струю дыма, стряхивая пепел в пустую гильзу от крупнокалиберного патрона, и нарушил тишину своим хриплым баритоном: — Ну что, лейтенант. Принимай пополнение. Твои новые псы. Саймон не шелохнулся. Он продолжал буравить Картера взглядом, словно взвешивая, сколько минут этот самоуверенный кусок дерьма продержится в реальном бою, прежде чем начнет звать маму. Саймон с усилием оторвал взгляд от наглых зеленых глаз Картера. Внутри глухо ворочалось желание стереть эту спесь ударом в скулу, но Райли лишь моргнул, медленно переводя фокус на остальных. Вся четверка — как на подбор. Слишком гладкие. Слишком красивые для той мясорубки, в которую их собирались швырнуть. От них фонило тестостероном, запахом оружейного масла и той опасной иллюзией бессмертия, которой страдают только юнцы до первой тяжелой контузии. Справа от Хаоса замер Элиас Кросс. Позывной «Шакал». Темные, почти черные глаза смотрели из-под густых бровей с ленивым, оценивающим прищуром. Его лицо с резкими аристократичными линиями портил лишь чуть свернутый набок нос — память о старой драке, придавшая парню жесткую, порочную эстетику. Он стоял, слегка расставив ноги, и от него веяло уличной агрессией, едва запертой в рамки армейского устава. Рядом с ним, словно на контрасте, застыл Джулиан Хейз — «Вайпер». Пепельный блондин с кожей такого бледного оттенка, что на висках пульсировала синева вен. В отличие от остальных, он почти не моргал. Вытянутый по струне, жилистый, с ледяными прозрачно-серыми глазами, которые вообще ничего не выражали. В его неподвижности крылось что-то больное. Саймон мысленно поставил галочку: снайпер. Такие не издают ни звука, когда вскрывают чужие глотки. Третьим был Маркус Торн по кличке «Рук». Смуглый, коротко стриженный под ежик, с золотисто-медовыми глазами и белесым шрамом, рассекающим левую бровь. У него была массивная грудная клетка и расслабленная пластика человека, привыкшего вышибать двери плечом. Торн едва заметно перекатывал во рту невидимую жвачку, демонстрируя обманчивое спокойствие, но сухожилия на его шее натянулись. Замыкал шеренгу Доминик Вэнс. «Стич». Шатен с едва заметной россыпью веснушек на носу, которую не смог скрыть даже армейский загар. Гибкий, поджарый. На его губах играла едва уловимая, кривая ухмылка, а пальцы ритмично поглаживали шов на штанине — он сбрасывал адреналин через мелкую моторику. Пятеро щенков. Идеальные лица с вербовочных плакатов. Война еще не успела их пережевать. Тишина в кабинете затягивалась. Слышалось лишь сиплое дыхание Прайса, затягивающегося сигарой, да тихое шуршание нейлона разгрузок — Соуп не выдержал и подался вперед, с плотоядным любопытством разглядывая пополнение. Гоуст медленно отделился от стены. Тяжелые ботинки глухо ударили по дощатому полу. Он шагнул к шеренге, грубо вторгаясь в их личное пространство, принося с собой холод и тошнотворный запах застарелой крови, намертво въевшийся в его снаряжение. — Псы? — голос Саймона прозвучал угрожающе низко, как скрежет ржавого лезвия по камню, царапая барабанные перепонки. Он остановился в полуметре от них, вновь возвращая тяжелый взгляд к Лиаму. — Пока что я вижу только кучку смазливых ублюдков, которые перепачкают мне вертушку своими кишками на первом же задании. Он выдержал паузу, позволяя оскорблению осесть в воздухе. Улыбка на лице Стича дрогнула и сползла, челюсти Шакала сжались. Саймон ждал. Кто-то из них должен был сорваться первым. Пространство между ними сжалось до ничтожного минимума. Хаос оправдал свой позывной с первой же секунды, бросив спичку прямо в пороховую бочку. Его голос оказался неожиданно глубоким, с легкой, вибрирующей хрипотцой и той самой звенящей, наглой нотой, за которую в приграничных барах обычно без разговоров бьют бутылкой по голове. — Не переживайте за наши кишки, лейтенант, — Картер чуть склонил голову набок, не разрывая зрительного контакта. Его зеленые глаза блеснули хищным, почти больным азартом. — Волнуйтесь лучше о том, хватит ли у вас дыхалки за нами поспеть. Сэр. Последнее слово сорвалось с его губ и упало на дощатый пол, как гиря. В кабинете повисла такая мертвая тишина, что стало отчетливо слышно, как на улице гудит дизельный генератор. Соуп за спиной Саймона резко перестал дышать, напрягшись, как перед броском гранаты. Прайс у стола даже не шелохнулся — лишь прищурил глаз сквозь сизый табачный дым, с холодным любопытством наблюдая, как натягивается невидимая струна. Гоуст не ударил его. Хотя мышцы спины свело судорогой от желания вцепиться в горло этого щенка и впечатать его идеальный, нетронутый войной затылок в кирпичную кладку. Вместо этого Саймон сделал еще один, неестественно плавный шаг вперед. Теперь их разделяли жалкие дюймы. Картер действительно был огромным — они оказались практически одного роста, глаза в глаза. От сопляка тянуло запахом дезодоранта, мятной жвачки и шлейфом чистейшего адреналина. Лиам не отступил. Он держал стойку, выпятив массивную грудь, но Саймон, годами читавший чужой страх, уловил микромимику, выдавшую парня с головой. Зрачки Хаоса расширились, а на толстой шее, прямо над воротником уставной футболки, бешено, как у загнанного зайца, забился пульс. Тело реагировало на Гоуста как на смертельную угрозу, даже если тупой мозг этого еще не осознал. Райли подался вперед. Черная ткань балаклавы, пахнущая порохом и старым потом, оказалась в миллиметрах от лица Картера. Кожаные перчатки на руках лейтенанта скрипнули — он сжал кулаки. — Дыхалки? — прошептал Саймон. Его голос упал до утробного, скрежещущего шепота, от которого у нормальных людей инстинктивно поджимались внутренности. — Ты, кусок самоуверенного дерьма, даже не представляешь, что такое — задыхаться. Но я клянусь... ты узнаешь. Саймон умел вытравливать юношескую спесь. Это был методичный, изматывающий процесс перемалывания костей и психики, в котором не оставалось места для уставов и жалости. Следующие недели превратились для новичков в непрерывный цикл из сорванных мышц, блевоты на краю траншеи и стойкого привкуса железа на корне языка. Тренировочный полигон, раскисший от нескончаемых осенних ливней, стал их персональным чистилищем. Больше всех жрал грязь Хаос. Райли гонял его с садистским, почти маниакальным остервенением. Если норматив сдачи был суров, для Картера он удваивался. Саймон придирался к каждому его движению, жестко валил на спаррингах, не сдерживая силы ударов, заставлял раз за разом штурмовать скользкие стены киллхауса, пока пальцы парня не начинали кровить. Гоуст сам не понимал, какого дьявола этот сопляк так глубоко залез ему под кевлар. Это бесило. Раздражало, как ноющая фантомная боль в давно зажившей ране. Что-то в выносливости Картера, в его наглой, бьющей через край энергии будило в лейтенанте самые темные инстинкты. Хотелось сломать. Раздавить. Увидеть, как погаснет этот ебучий, несломленный огонь, как парень наконец-то опустит глаза в пол. Но чем сильнее Саймон давил, тем яростнее Хаос огрызался — харкая кровью на мокрый бетон, он поднимался на дрожащих руках и снова скалился в ответ. Это глухое напряжение между ними уплотнялось с каждым днем приобретая осязаемую форму. Пока лейтенант методично уничтожал Картера, Джон МакТавиш наслаждался жизнью. Шотландец оккупировал штабель пустых ящиков из-под боеприпасов на краю полосы препятствий. Укрывшись от дождя под брезентовым навесом, Соуп лениво чистил ствол своего штурмового калибра и без умолку травил байки. Обливающиеся потом, тяжело дышащие Шакал, Вайпер, Рук и Стич оказались в заложниках — у них попросту не оставалось сил уползти от его словесного поноса. Очередная рукопашная отрабатывалась прямо в грязевом месиве. Ливень стоял стеной, смывая с лиц пот и размазывая камуфляжный грим. Картер бросился вперед, попытавшись провести захват, но его техника была слишком агрессивной, слишком грязной. Гоуст ушел с линии атаки коротким движением, перехватил руку парня и с хрустом выкрутил ее, одновременно пробивая подсечку под колено. Хаос рухнул в слякоть с глухим, чавкающим звуком. Не дав ему и секунды на то, чтобы сориентироваться, Саймон обрушился сверху. Он впечатал колено прямо в солнечное сплетение Лиама, выбивая из его легких жалкие остатки кислорода с сиплым хрипом. Пальцы лейтенанта, обтянутые кевларовыми перчатками, стальной хваткой впились в горло парня, прижимая его затылок к холодной жиже. Они замерли. Дождь барабанил по шлемам и плечам. От тела Картера, распластанного под ним, исходил жар, пробивающийся даже сквозь сырость и холод. Гоуст навис так низко, что мог разглядеть каждую каплю воды на чужих ресницах. Грудь Хаоса судорожно вздымалась о разгрузку Саймона, а под большим пальцем лейтенанта бешено, загнанно колотилась сонная артерия. — Ты сдохнешь в первом же рейде, если будешь так открываться, — прорычал Райли прямо в лицо Картеру. Его голос вибрировал от плохо сдерживаемой агрессии. Пальцы на чужом горле рефлекторно сжались чуть сильнее, перекрывая доступ к воздуху. — Сдавайся, щенок. Хлопай по земле. Этот придурок не хлопал. Воздух со свистом покидал легкие Картера, смешиваясь с грязной водой и слюной. Лицо парня под пальцами Саймона начало стремительно наливаться багровым, переходя в нездоровую синеву. Напряженные мышцы шеи Хаоса дрожали от перенапряжения, вены вздулись, но его широкие ладони, измазанные в слякоти, вместо того чтобы трижды ударить по земле, мертвой хваткой вцепились в запястья Гоуста. Лиам не пытался вырваться. Он просто смотрел на лейтенанта снизу вверх. Сквозь пелену удушья, сквозь струи ледяного дождя в его потемневших зеленых глазах плескалась чистая, дикая эйфория. Он скалился, обнажая окровавленные зубы. Райли накрыла слепая, оглушающая ярость. Кровь застучала в висках. Ему хотелось сжать пальцы до хруста хрящей, вдавить этот наглый взгляд глубоко в череп, заставить его скулить. Но инстинкт командира заорал громче бешенства: еще пара секунд, и он сломает сопляку кадык. Саймон резко, с отвращением разжал кисть и с силой отшвырнул голову Картера в грязь. Парень зашелся судорожным, лающим кашлем, жадно хватая ртом холодный воздух и перекатываясь на бок. Гоуст поднялся на ноги одним рывком, возвышаясь над ним. Грудь лейтенанта тяжело вздымалась. Внутренности сводило от необъяснимого, жгучего голода, который он глушил в себе долгие годы. Он круто развернулся и зашагал прочь с полигона, даже не оглянувшись. Часом позже в кабинете Прайса висел сизый туман от кубинской сигары. Саймон стоял у окна, сверля взглядом залитый дождем плац. Форма на нем успела высохнуть, но внутри всё еще клокотало мутное раздражение. — Он неуправляем, Джон, — голос Гоуста звучал глухо, как рычание. — У него инстинкт самосохранения отбит наглухо. Эта самоуверенная мразь утащит за собой всю группу при первой же заминке. Ему не место в моем отряде. Отправь его к макакам в пехоту. Прайс медленно откинулся на спинку скрипучего кожаного кресла. Капитан выглядел уставшим — под глазами залегли глубокие тени, а морщины на лбу казались высеченными из камня. Он неторопливо стряхнул пепел в массивную пепельницу и посмотрел на своего лучшего лейтенанта долгим, нечитаемым взглядом. — Я читал отчеты по нормативам, Саймон, — ровно произнес Прайс. — Картер обходит остальных новичков по всем показателям. Выносливость, огневая подготовка, рукопашный бой. Он машина. — Он тупорылый смертник, который не знает, когда нужно подчиниться! — Райли резко обернулся, его плечи напряглись, выдавая градус бешенства, который он редко позволял себе демонстрировать. — Сегодня на полигоне он чуть не сдох, но так и не сдал назад. Прайс вздохнул, его лицо потемнело. Он наклонился вперед, опираясь мощными предплечьями на стол, и его голос потерял всякие остатки дружелюбия, лязгнув металлом приказа: — Значит, выбей из него эту дурь. Сломай его и собери заново. Мне плевать, как ты это сделаешь, Гоуст. У нас через две недели операция в Урзыкстане, и мне нужны живые, сука, убийцы, а не твои истерики. — Капитан пригвоздил Райли тяжелым взглядом и отрезал, завершая разговор: — Выполняй свою работу, Саймон. И не еби мне мозги. Свободен. Гоуст стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Спорить было бесполезно. Он развернулся на каблуках и вышел из кабинета, с силой захлопнув за собой дверь. Шагая по тускло освещенному коридору казарм, Саймон чувствовал, как под кожей пульсирует злоба. Ему нужно было сбросить это напряжение. Выбить его из себя. Он свернул к душевым, откуда доносился шум воды и приглушенный говор новичков, среди которых отчетливо выделялся низкий, хрипловатый смех Картера.