Мой первый друг, мой друг бесценный.

***

      Моб горько жалел о том, что раньше не замечал всех тех странностей, что происходили с его другом.       Сначала всё шло своим чередом: Твиксел вёл себя обычно, занимался привычными делами, они часто шутили, и жизнь текла в своём привычном ритме. Но постепенно Моб начал улавливать что-то неладное — какая-то неестественная молчаливость, настороженные взгляды через плечо, голос, который иногда звучал не так, как всегда. Моб не придавал этому значения, убеждая себя, что ему, возможно, просто почудилось в какой-то из дней, и нужно лишь немного подождать, пока друг успокоится сам.       Но состояние Твиксела только ухудшалось, а Моба рядом не было.       Он всё это время проводил в шахтах, добывая ресурсы, заботясь о пропитании, пока Твиксел оставался следить за домом. Твиксел построил этот дом, сделал огород — значит, всё было даже хорошо. И все равно Твиксел становился всё более замкнутым, всё реже что-то говорил.       А потом он вдруг рассказал Мобу о странном красном существе, которое видел и с которым будто бы даже говорил. Слушая его, Моб, к своему стыду, не поверил. Ну какое ещё длинное красное создание? Что за бред? Наверняка тот просто не выспался, вот и мерещится ему всякое. Но Твиксел стоял на своём с упрямой уверенностью и поклялся, что докажет правду.       А после этого Моб стал замечать, что друг всё больше погружается в паранойю, и это начало пугать по-настоящему. Моб меньше всего хотел видеть в его глазах этот испуг — от одного такого взгляда на душе становилось тошно и тяжко.       В конце концов Твиксел скинул ему скриншот… с самим собой. Моб понял: всё гораздо серьёзнее. Он корил себя за то, что не вмешался в самом начале. Твиксел начал заговариваться, умолял Моба никуда не уходить, твердил, что его обязательно убьют, расчленят и сожрут. И ради того, чтобы хоть немного успокоить друга, Моб оставался рядом с ним.       Потом начались резкие припадки: Твиксел сам вдруг бросался на него, затем так же внезапно замирал, уставившись в одну точку немигающим взглядом. А когда Моб стоял у окна, друг дико закричал, говоря ему немедленно уйти. Но стоило Мобу обернуться — за стеклом никого не было.       С того дня Твиксела скрутила жуткая лихорадка. Моб не отходил от него ни на шаг. Но стоило ему попытаться выйти из комнаты, как Твиксел вцеплялся в его руку и выплёвывал слова, словно в горячке:       — Нет, нет, нет! Не смей уходить. Он здесь. Он убьёт тебя, а меня заберёт в ту комнату, он будет мучить нас обоих, он заставит нас видеть кошмары!       Моб мягко перехватывал его ладонь, поглаживая костяшки пальцев.       — Тише, тише. Я никуда не уйду. Мне просто нужно принести тебе лекарства. Прошу тебя, успокойся.       Сердце разрывалось от боли за него.       Твиксел почти не спал, не ел и не пил, стал бледнее обычного, исхудал. Под глазами залегли тёмные круги, лоб покрывала липкая испарина, а губы были искусаны в кровь. От прежнего жизнерадостного Твиксела не осталось и следа.       Моб изо всех сил заботился о нём, иногда звал общих друзей, чтобы те посидели с больным, пока он сам обшаривает все окрестности в поисках снадобий. Он приводил лекарей из соседней деревни, но те только разводили руками, бормоча, что это больше походит на безумие.       Моб отчаянно не хотел верить в то, что его друг сошёл с ума. Он хотел вытащить его из этой чёрной ямы и бесконечно сожалел, что не знал, как это сделать.       Укладывая его на ночь, Моб осторожно вытирал влажной тканью его лицо, убирал тёмные пряди со лба, касаясь холодными пальцами горячей, лихорадочной кожи. Глаза Твиксела были закрыты, дыхание тяжёлым и прерывистым, а губы то и дело сжимались в тонкую линию. Моб взял его руку, крепко сжал и в порыве отчаяния прижал её к своим губам.       — Я сделаю всё, чтобы ты поправился. Я не хочу тебя терять, Твикс. Ты слышишь? Ты выздоровеешь, мы справимся со всеми бедами вместе.       Отпустив его ладонь, он подошёл к окну в ужасном настроении.       Моб хотел понять, как выглядит это существо, что терзало его друга, хотел осознать саму природу страха, но Твиксел не мог описать его внятно. Только длинное, красное, с чёрным ртом и глазами. И всё. Моба пробирала дрожь от того, с какой интонацией Твиксел произносил эти слова.       А жизнь текла дальше, и в последующие дни жар вроде бы начал спадать. Но Твиксел снова становился всё более молчаливым. Возможно, он просто не хотел больше обременять Моба, которому и так пришлось слишком многое вынести ради него, и теперь ему было стыдно за свою слабость.       Моб старался не касаться этой темы, пока друг сам не откроется. До одного вечера.       В тот дождливый вечер Моб заваривал ему чай, а на душе было как всегда паршиво. Он сам вымотался за это время до предела, а тревога за друга лишь разжигала эту горечь. Приготовив напиток, он подошёл к кровати, где Твиксел сидел, уставившись в свои ладони. Моб протянул ему кружку, забрался с ногами на постель, устроился рядом и принялся молча разглядывать его лицо. Оба долго молчали, погружённые в свои мысли, пока Твиксел вдруг не нарушил тишину.       — Я не вижу его уже несколько дней. Но мне кажется, он всё ещё где-то рядом, просто выжидает подходящего момента. Знаешь… возможно, это и правда лишь помешательство и он — лишь плод моего воображения, но страх никуда не уходит. — Он поднял глаза на друга и добавил почти шёпотом: — Я так боюсь, что он причинит тебе вред. Мне страшно за твою жизнь, даже если я уже не различаю, где здесь бред, а где явь. Слушай меня внимательно: ни при каких обстоятельствах не отходи далеко. Если с тобой на самом деле что-то случится я этого не вынесу. Мне проще будет свести счёты с жизнью, чем тащить на себе груз твоей гибели.       Голос его дрогнул, будто он из последних сил сдерживал слёзы, но он продолжил:       — Я не хочу быть виноватым в твоей смерти.       Моб почувствовал, как горло сдавил спазм, он и сам был на грани того, чтобы разрыдаться от нахлынувших чувств. По итогу тот просто притянул Твиксела к себе и крепко обнял.       — Я буду осторожен, не думай о смерти. Мы выберемся из этого дерьма, у нас всё будет хорошо. — И, уткнувшись ему в плечо, сжал объятия ещё сильнее: — Я тебя люблю, бро. Очень.       Твиксел тихо рассмеялся у него в руках, так же крепко обнимая в ответ.       — Я тоже.       Они так и сидели, обнявшись, а Моб тихо напевал ему старую французскую песню, которую часто слышал в детстве. И в этой тишине, под шум дождя и звуки знакомой песни, он чувствовал, как страх медленно отпускает их обоих.