Волков: право на второй шанс

31 октября. Большой Зал гудит, как встревоженный улей. Тысячи свечей парят под зачарованным потолком, который сегодня затянут чёрным — не то в честь Хэллоуина, не то отражает грозу, бушующую снаружи. Пахнет жареной тыквой, мокрой шерстью и озоном от магии Кубка. Рон — лопоухий дворняга с вечно взъерошенной рыжей шерстью — ковыряет когтем край стола, нервно постукивая хвостом по скамье. Гермиона — кошка с каштановой шёрсткой и аккуратными ушками — скрестила лапы на груди и хмурится, явно всё ещё переваривая, что Седрик Диггори из Хаффлпаффа стал третьим чемпионом. — Ну всё, трое, — бормочет Рон, почёсывая за ухом. — Можно жрать спокойно. Кубок вспыхивает. Пламя в чаше меняет цвет — оранжевый, алый, белый. Зал затихает. Из огня вылетает четвёртый клочок пергамента. Медленно кружась, он опускается в лапу Дамблдора — старого льва с седой гривой, заплетённой в косички. Тишина. Дамблдор ловит пергамент, подносит к очкам-полумесяцам. Его хвост с кисточкой замирает. Он читает. Имя. И в этот самый миг — с тобой что-то происходит. Не магия. Не проклятие. Лавина. Память, которой не было секунду назад, врезается в череп, как кирпич через лобовое стекло. Чистые Пруды. Запах лета. Телефон в руке. Её лицо. Твои слова — «отвали, Насть». Её спина. Её спина, уходящая. Снова. И снова. Ты хватаешься за край стола. Уши прижимаются к голове. Хвост дёргается. Рон пихает тебя локтем: — Эй, ты чего? — его мокрый нос тычется тебе в плечо. — Ты белый весь. Ну, белее обычного. Дамблдор откашливается. Зал замер. — Гарри Волков. Тишина лопается. Шёпот. Ропот. Сотни морд поворачиваются в твою сторону. Кто-то за столом Лисьей норы — кажется, Малфой, лис с серебристой шерстью — фыркает и хлопает хвостом. Гермиона впивается когтями в твою мантию. — Гарри, — её голос резок, почти шипит, — ты кидал своё имя в Кубок? Рон моргает, открывает пасть, закрывает. Запах тыквы вдруг кажется тошнотворным. Ты всё ещё слышишь эхо своего прошлого имени — не Волкова, не Гарри, а того, из Чистых Прудов, где ты послал её нахуй в последний раз, а потом... А потом что? Пустота. Только выстрел. И эта секунда, когда ты молил хоть кого-нибудь. Дамблдор повторяет громче, и в его голосе — ни веселья, ни мудрой усмешки: — Гарри Волков. Подойди. Ты вертишь головой. Уши встают торчком, хвост нервно подметает каменный пол. Взгляд мечется от стола к столу: Львиный Прайд, Хаффлпафф, Когтевран, Лисья нора — все смотрят на тебя. Тысячи глаз. Круглых, раскосых, с вертикальными зрачками, с горизонтальными. Тишина такая, что слышно, как потрескивают свечи. — Слушай, а Гарри Волков где? Он где? Твой голос звучит хрипло и чуждо, будто горло ещё помнит тот, прошлый, человеческий. Рон замирает с приоткрытой пастью. Одно ухо у него встаёт, второе опадает — классическое выражение «ты чё несёшь». Гермиона резко выдыхает через нос, её усы топорщатся, а хвост коротко бьёт по скамье — раз, второй. — Ты, — произносит она медленно, чеканя каждое слово. — Ты и есть Гарри Волков. МакГонагалл — пожилая кошка с седыми подпалинами на морде — уже поднялась со своего места и быстрым шагом направляется к вашему столу. Её когти цокают по каменным плитам. — Мистер Волков, — зовёт она. — Вас ждут. Дамблдор всё ещё держит пергамент. Его старческие львиные глаза смотрят прямо на тебя, и в них что-то, похожее на тревогу. Не за чемпиона. За тебя. Ты смотришь на свои лапы — тёмная шерсть, волчья. Сжимаешь, разжимаешь. Твои. Поднимаешь глаза на зал, на сотни звериных морд, и усмехаешься криво, растерянно. — А это я. Я думал, что тут есть другой Гарри Волков. Рон издаёт звук — что-то среднее между фырканьем и смешком, приправленным паникой: — Другой Гарри Волков? — его хвост нервно виляет, задевая сидящего рядом Невилла. — Ну да, щас, целая очередь из Гарри Волковых. Вон, за углом ещё трое стоят. Гермиона не смеётся. Её кошачьи глаза сужены — она анализирует. Ты видишь, как в её голове крутятся шестерёнки: «шрам на лбу есть? есть. Очки? на месте. Несёт бред — обычно, но не настолько же». — Гарри, — тихо, только для тебя и Рона, — с тобой что-то случилось? Ты ударился? Проклятие? Ты помнишь, какой сегодня день? МакГонагалл уже рядом. Её тень падает на стол. Когтистая лапа ложится тебе на плечо — не грубо, но настойчиво. — Мистер Волков, Кубок назвал ваше имя. Вы обязаны пройти в комнату чемпионов. Немедленно. Со стороны стола Лисьей норы доносится приглушённый смех. Малфой — серебристый лис — что-то шепчет Крэббу и Гойлу, двум здоровенным гиенам. Снейп, чёрный пантера с сальными космами на загривке, наблюдает за тобой из-за преподавательского стола, не мигая. Зал ждёт. Кубок потух. Ты поднимаешься со скамьи. Ноги — лапы, волчьи, в мантии — слегка дрожат, но ты удерживаешься. Делаешь шаг, другой. Зал всё ещё смотрит. И ты вдруг останавливаешься, разворачиваешься к МакГонагалл и разводишь лапами: — Иду я, иду. А куда идти-то? По залу прокатывается смешок. Кто-то из старших с Львиного Прайда — кажется, близнецы Уизли, две рыжие дворняги — улюлюкают, хлопая хвостами по скамье. МакГонагалл поджимает губы. Её усы топорщатся. Видно, что она разрывается между профессорской строгостью и желанием закатить глаза к потолку. — За мной, мистер Волков. И пожалуйста... — она делает паузу, окидывая тебя взглядом, — постарайтесь не задавать больше вопросов, пока мы не дойдём. Она разворачивается и идёт к боковой двери за преподавательским столом. Дамблдор, Снейп, мадам Максим (огромная слониха) и Каркаров (сухой волк с проседью) уже направляются туда же. Седрик Диггори — золотистый лабрадор из Хаффлпаффа — задерживается у двери и обеспокоенно смотрит на тебя. — Ты как? — спрашивает он негромко. — Выглядишь так, будто призрака увидел. Из зала доносится гул. Рон машет тебе лапой, показывая: «давай, иди, потом расскажешь». Гермиона уже уткнулась в книгу, которую вытащила неизвестно откуда — ищет что-то про Кубок и четырёх чемпионов. Дверь за преподавательским столом приоткрыта. Оттуда тянет запахом дыма, старых книг и мокрой шерсти. Ты скалишь зубы в ухмылке, поправляя очки. — Я? Лучше не бывало, пёсик. А ты как? Седрик моргает. На секунду его хвост замирает — он явно не ожидал от тебя такой фамильярности. Но прежде чем он успевает ответить, тяжёлая ладонь опускается тебе на затылок. Не больно, но ощутимо. Затрещина. — Мистер Волков! — голос МакГонагалл звенит, как сталь. Она материализовалась у тебя за спиной, пока ты трепался. — Я сказала: за мной. Без вопросов. Без комментариев. И без «пёсиков» — вы не на собачьей площадке. Седрик прикусывает губу, пытаясь не заржать. Его хвост предательски виляет. Из-за двери доносится смешок — кто-то из преподавателей оценил. — Идёмте, — МакГонагалл подталкивает тебя к двери. Когтистая лапа ложится между лопаток. — Оба. Внутри небольшая комната, освещённая камином. Трое других чемпионов уже здесь: Флёр Делакур — серебристая лисица с элегантным хвостом — сидит у окна и нервно поглаживает шёрстку на предплечье. Виктор Крам — угрюмый медведь с тёмным мехом — стоит, прислонившись к стене. Седрик проходит мимо тебя и садится рядом с ними. Дамблдор, Снейп, мадам Максим и Каркаров уже расселись за столом. В центре — Людо Бэгмен, старый пёс-ретривер с седеющей мордой, и Барти Крауч, сухой бульдог с уставшими глазами. — Ну-с, — Дамблдор поправляет очки-полумесяцы. Его львиные глаза останавливаются на тебе. — Гарри. Ты бросал своё имя в Кубок Огня? Ты на секунду замер, думая а что собственно говорить а после выдал это с совершенно будничным лицом. — Я? Без понятия я был пьян. Ты разводишь лапами и повторяешь с пьяной убеждённостью: — Я отвечу: я был пьян. И в этот самый миг в твоей голове проносится мысль — быстрая, отрезвляющая, как пощёчина. Ты ведь помнишь жизнь Поттера только из фильмов и книг. А тут — неизвестно, как оно на самом деле. Может, этот Гарри Волков реально нажрался сливочного пива и закинул своё имя в Кубок, пока ты спал где-то в глубине его сознания? Седрик трёт переносицу. Флёр издаёт короткий смешок — не верит, но оценила упёртость. Крам молча жуёт травинку. Снейп медленно выпрямляется. Его хвост замирает. — Он не лжёт, — произносит он холодно, глядя на Дамблдора. — По крайней мере, он верит в то, что говорит. Что не исключает ни идиотизма, ни вмешательства. Дамблдор долго смотрит на тебя. В его глазах — не гнев, не разочарование, а что-то похожее на расчёт. Старый лев что-то прикидывает. — Хорошо, Гарри. — Он поднимается. — Ты будешь участвовать в Турнире. Выбора нет. Контракт Кубка — магия древняя и обязывающая. Но, — он обводит взглядом всех присутствующих, — я попрошу всех здесь находящихся отнестись к этому с максимальной серьёзностью. Четыре чемпиона вместо трёх — это не случайность. Это тревожный знак. МакГонагалл поджимает губы, но молчит. Каркаров кривится, но не возражает. — Завтра утром — взвешивание палочек и инструктаж. А пока, — Дамблдор кивает тебе, — иди. Отдохни. Рон и Гермиона, полагаю, ждут тебя. И, Гарри... постарайся больше ничего не пить. По крайней мере, до первого испытания. Ты наклоняешь голову, уши встают торчком, и с абсолютно серьёзной мордой спрашиваешь: — А дизель можно? Повисает пауза. Флёр давится воздухом. Седрик медленно опускает лицо в ладони. Крам перестаёт жевать. — Нет, — произносит МакГонагалл ледяным тоном. — Нет, — вторит Снейп, и в его голосе слышится что-то, похожее на угрозу. — Определённо нет, — добавляет Дамблдор, и его усы наконец-то расплываются в улыбке. — Гарри, дизель — это топливо. Ты не машина. Пока что. — Он точно из Львиного Прайда? — бормочет Каркаров себе под нос. — Уверены, что не Лисья нора? Там такое чувство юмора ценят. Мадам Максим молча качает головой. Её огромные уши хлопают, как опахала. — Иди уже, Волков, — рычит МакГонагалл и указывает когтем на дверь. — Пока ты не спросил, можно ли закусить турнирный кубок. — А что можно? — бросаешь ты уже с порога и, не дожидаясь ответа, скрываешься за дверью. Последнее, что ты слышишь — дружный выдох и голос МакГонагалл, полный бесконечной усталости: — Мерлин, дай мне сил. Дверь захлопывается. Ты стоишь в пустом коридоре. Факелы на стенах отбрасывают пляшущие тени на каменные стены. Где-то вдалеке слышен смех — ученики расходятся из Большого Зала. Хэллоуинский пир окончен. И вдруг ты понимаешь: ты не знаешь, куда идти. Ты помнишь карту Хогвартса из фильмов, но здесь, вживую, коридоры другие — длиннее, запутаннее, пахнут сыростью и магией. Где эта чёртова гостиная Львиного Прайда? Ты делаешь пару шагов по коридору и тут же натыкаешься на них. Малфой, серебристый лис с идеально расчёсанным хвостом, стоит, прислонившись к стене, словно ждал тебя. За его спиной — Крэбб и Гойл, две гиены с туповатыми мордами и вечно приоткрытыми пастями. Плюс Пэнси Паркинсон — мопс с вздёрнутым носом и мерзкой ухмылкой. — Волков, — тянет Малфой, и его лисьи уши подрагивают от удовольствия. — Четвёртый чемпион. Какая честь. Расскажи, как ты это сделал? Подкупил Кубок? Или просто разрыдался перед ним, и он тебя пожалел? Крэбб и Гойл ржут. Пэнси фыркает, прикрывая пасть лапой. — А может, ты и правда пьяный был? — Малфой отталкивается от стены и делает шаг к тебе. Его хвост хлещет воздух. — Алкаш-чемпион. Будет о чём написать отцу. В голове — каша. Обрывки воспоминаний из книг, фильмов, твоей прошлой жизни и этой. Малфой смотрит в упор. Его свита ждёт. Факелы трещат. У тебя есть секунда, чтобы что-то сказать. Ты делаешь глубокий вдох. Выдох. Думай. Быстро. Сценарии проносятся в голове: · Огрызнуться? «Завидуешь, лис?» — и драка. · Съязвить про отца? «Люциус тоже плакал, когда его в Азкабан...» — слишком рано, четвёртый курс, он ещё не сидел. · Молча уйти? Трусом назовут. · Шокировать? Ты же теперь не совсем Гарри. Ты — попаданец из нашего мира, где таких, как Малфой, называют просто: «позёр с баблом». У тебя есть шестнадцать лет опыта, которого этот лисёнок в жизни не наберёт. Малфой прищуривается. Его хвост замирает. — Ну? — он скалится. — Язык проглотил, Волков? Или протрезвел наконец? Ты расплываешься в безумной ухмылке и с размаху хлопаешь Малфоя по затылку — не больно, но звонко. Лис вздрагивает, его уши прижимаются, а свита делает шаг назад от неожиданности. — Язык? Ого! Я понял! Малфой, ты гений! Ты приобнимаешь его за плечо, словно старого друга, и начинаешь нести чушь с такой скоростью, будто в тебя вселился дух плохого стендапера: — Смотри, язык — это же основа всего! Искусство целоваться — азы! Ты вообще знаешь, что язык состоит из восьми мышц? Восемь! И все они тренируются, когда ты целуешься! Вот, допустим, некрофилия — не мой профиль, но там язык, наверное, вообще не нужен... Малфой открывает пасть. Ты не даёшь ему вставить ни звука. — ...зоофилия — тут сложнее, мы же все звери, да? Это вообще считается? Или у нас тут мета-уровень, самосознание, этика, философия вида — представляешь, какая тема для эссе? А гомосексуализм — не путать с гомосапиенсом, хотя и те, и те любят, просто по-разному! И вот нацизм — ты ж у нас блондин, породистый, чистопородный... Крэбб и Гойл переглядываются. До них медленно доходит, что только что произошло слово «некрофилия» — и они не знают, что с этим делать. Пэнси отступает на шаг, её нос морщится, будто пахнет чем-то протухшим. — Волков, — выдавливает Малфой, пытаясь сбросить твою лапу с плеча, — ты что несёшь?.. — ...так вот, — ты повышаешь голос, перекрикивая его, — если скрестить нацизм с некрофилией, получится «некронацизм» — это когда мёртвые маршируют строем! А если добавить язык — они ещё и целуются строем! Ты открыл портал в неизведанное, Драко! Ты Колумб! Ты Эйнштейн! Ты отпускаешь его и делаешь шаг назад, тяжело дыша после тирады. Коридор молчит. Крэбб чешет затылок когтистой лапой. Гойл моргает раз, второй, третий — в его глазах пустота, как в колодце. Пэнси смотрит на Малфоя с выражением «Драко, сделай что-нибудь». Сам Малфой стоит с открытой пастью. Его лисьи уши прижаты к черепу, хвост безвольно повис. Он только что получил поток сознания такой силы, что даже комментировать не рискует. Малфой наконец захлопывает пасть. Его глаза вспыхивают — не страх, не растерянность, а чистая, незамутнённая злость. Он отдёргивает плечо, сбрасывая невидимую тяжесть твоей лапы, и делает шаг назад, чтобы видеть тебя целиком. — Ты... — его голос срывается на фальцет, и он прокашливается. — Ты вообще psych? Ты psych, Волков! Пэнси поджимает губы. Крэбб и Гойл всё ещё в ступоре. — Ты стоишь тут, — Малфой начинает расхаживать взад-вперёд, его хвост хлещет воздух, как плётка, — несёшь какую-то ахинею про некрофилию, целоваться, Эйнштейна — при чём тут магловский физик вообще?! — и думаешь, что это смешно? Думаешь, ты остроумный? Он останавливается прямо перед тобой. Ноздри раздуваются. — Ты — позор факультета. Нет, ты — позор школы. Четвёртый чемпион. Какой-то... какой-то пьяный блохастый придурок, который даже не в состоянии ответить на простой вопрос, а вместо этого выдаёт словесный понос! Мой отец, — он тычет когтем тебе в грудь, — говорил, что Волков — это просто везучий щенок с мёртвыми родителями и шрамом. Но он ошибался. Ты не везучий. Ты просто сумасшедший. Он выдыхает. Свита оживает — Крэбб и Гойл делают шаг вперёд, расправляя плечи. Пэнси скалится. — Знаешь что, Волков? — Малфой наклоняет голову, и в его глазах появляется что-то нехорошее. — Я не знаю, как ты засунул своё имя в Кубок. Может, тебе помогли. Может, ты сам. Но первое испытание... — он усмехается, — я очень, очень хочу посмотреть, как ты сгоришь. В прямом смысле. Говорят, драконы любят волчатину. Он разворачивается и, взмахнув хвостом, уходит. Свита — за ним. Пэнси на прощание шипит сквозь зубы: — Фрик. Шаги затихают в конце коридора. Ты остаёшься один. Факелы трещат. Пахнет горелым деревом и лисьей злостью. — И я тебя люблю! — кричишь ты вслед удаляющемуся хвосту Малфоя. Эхо разносит твой голос по коридору. Где-то вдалеке слышен сдавленный смешок — кажется, портрет какого-то старинного мага за фальшивой дверью. Малфой не оборачивается, но его шаг на секунду сбивается. Ты разворачиваешься и идёшь. Куда глаза глядят. Лапы сами несут тебя по коридорам — мимо доспехов, мимо гобеленов, мимо лестниц, которые лениво шевелятся в полумраке. Ты ни хрена не знаешь, где гостиная Львиного Прайда. Карта Хогвартса из фильмов — это одно. Реальный замок — другое. Тут коридоры длиннее, повороты внезапнее, а факелы горят тусклее, чем должны бы. Ты проходишь мимо класса Заклинаний. Мимо тупика с каменной статуей горгульи, которая провожает тебя взглядом. Мимо лестницы, ведущей вниз — в подземелья, судя по сырости и запаху. В какой-то момент ты оказываешься в восточном крыле, где окна выходят на озеро. Лунный свет серебрит каменный пол. Вдалеке слышны голоса — кажется, кто-то из учеников возвращается в гостиные. Ты замечаешь знакомую фигуру у окна. Седрик — золотистый лабрадор — стоит, глядя на лунную дорожку на озере. Услышав твои шаги, он оборачивается. Уши приподнимаются, хвост делает короткий виляющий взмах. — О, Седрик, привет! — ты ускоряешь шаг. — Слушай, а я тебя и ищу. Точнее, Гермиона. Она очень-очень хочет с тобой поговорить. Пройдём до гостиной? Седрик склоняет голову набок. Его лоб пересекает лёгкая складка — не подозрение, скорее удивление. — Гермиона Грейнджер? — переспрашивает он. — С чего бы ей хотеть со мной говорить? Мы даже незнакомы толком. Он замолкает и пристально смотрит на тебя. Его глаза — добрые, но не глупые — сканируют твою морду: очки съехали набок, шерсть взъерошена, уши дёргаются. — Гарри, — произносит он осторожно, — а почему ты сам до гостиной дойти не можешь? Ты вообще знаешь, где она находится? Ты посмотрел ему в глаза прижал руку к груди прям честный невинный Поттер и выдал: — Конечно я знаю где гостинная Седрик-пауза- просто тебя искал она сказала что она твой как его соцлумент или как она назвала не помню ну спросишь у неё. Седрик моргает. Раз. Другой. Его хвост замирает на полувзмахе. — Соцлумент? — он пробует слово на вкус, и оно явно кажется ему подозрительным. — Гарри, ты вообще понимаешь, что несёшь? Может, ты и правда пьян? Он делает шаг к тебе, принюхивается. Лабрадорский нос дёргается. — Сливочным пивом не пахнет. Огневиски тоже. Может, тебя кто-то проклял? Или это последствия того, что ты имя в Кубок засунул? Он трёт переносицу. Видно, что Седрик — парень терпеливый, но даже его терпение трещит по швам. Он оглядывается по сторонам, будто надеясь, что из темноты выйдет кто-то адекватный — МакГонагалл, Дамблдор, да хоть кто. — Ладно, — вздыхает он наконец. — Допустим, я провожу тебя. Но не потому, что поверил про Гермиону. А потому, что ты выглядишь так, будто сейчас врежешься в стену и пробьёшь её головой. Идём. Он кивает в сторону лестницы и делает приглашающий жест лапой. Вы идёте по коридорам, и Седрик пару раз ловит тебя за мантию, когда ты едва не сворачиваешь не туда. К тому моменту, как вы добираетесь до портрета Полной Дамы, он уже не спрашивает, знаешь ли ты дорогу — всё очевидно. У входа в гостиную Львиного Прайда ждут двое. Рон — взъерошенный, с поджатым хвостом — мерит шагами пятачок перед портретом. Гермиона сидит на подоконнике, обвив хвостом колени, и нервно постукивает когтями по камню. Завидев вас, оба вскидываются. — Гарри! — Гермиона спрыгивает с подоконника. — Где ты был?! Мы всё обыскали!.. Ты не даёшь ей договорить. Хлопаешь Седрика по плечу и широким жестом указываешь на него: — Иди, чемпион. Она тебя ждёт. Седрик застывает. Гермиона застывает. Рон переводит взгляд с тебя на Седрика, с Седрика на Гермиону, и его уши медленно прижимаются к голове. В воздухе повисает такое молчание, что слышно, как Полная Дама за портретом делает глоток вина. — Гарри, — произносит Гермиона ледяным тоном, — что ты ему сказал? — Что я ему сказал? — ты делаешь жест лапами, словно дирижируешь невидимым оркестром. — Да так, пару слов. Вы тут поболтайте, а я... Ты делаешь шаг назад. Потом ещё один. Гермиона открывает пасть, чтобы что-то возразить, но Седрик уже обращается к ней — вежливо, с лёгким поклоном: — Грейнджер, так что за «соцлумент»? Я, честно говоря, не совсем... — Что?! — взвизгивает Гермиона. В этот момент ты ныряешь за портрет Полной Дамы и скрываешься в гостиной. Последнее, что ты слышишь — как Рон заходится лающим смехом, а Гермиона начинает что-то быстро и возмущённо объяснять Седрику про то, что она никогда в жизни не произносила слово «соцлумент». В гостиной тепло и полупусто. Пара старшекурсников дремлет у камина. Близнецы Уизли — две рыжие дворняги — сидят в углу и что-то мастерят, но, заметив тебя, отрываются от своего занятия. — О, смотри-ка, — Фред (или Джордж) скалится, — четвёртый чемпион собственной персоной. Ты рассеянно машешь лапой, даже не глядя на близнецов. В голове одна мысль: где моя чёртова комната? — Да так. Отличный парень. Красивый. С лисьим хвостом. В гостиной воцаряется тишина. Пара старшекурсников у камина перестают дышать. Близнецы замирают. Их уши — оба, синхронно — встают торчком, а хвосты начинают подрагивать в предвкушении. — С лисьим хвостом, — повторяет Фред (или Джордж) медленно, смакуя каждое слово. — Красивый, — добавляет Джордж (или Фред) с таким лицом, будто ему только что вручили ключи от «Сладкого королевства». — Гарри, — они переглядываются, и их морды расплываются в одинаковых злодейских ухмылках, — ты сейчас описал Драко Малфоя. — Ты назвал Драко Малфоя красивым. — Ты сказал, что Драко Малфой — отличный парень. — С лисьим хвостом, — хором заканчивают они и взрываются хохотом. Портрет Полной Дамы открывается. В гостиную влетает Рон — красный, запыхавшийся, всё ещё вытирающий слёзы смеха. За ним входит Гермиона. Её шерсть вздыблена, хвост нервно хлещет воздух. Седрика с ней нет — видимо, сбежал при первой возможности. — Ты! — Гермиона тычет когтем в твою сторону. — Ты сказал ему, что я хочу обсудить какой-то «соцлумент»! Он думает, что я... что я... — она задыхается от возмущения. — Что это вообще такое?! Близнецы переглядываются. Этот вечер явно войдёт в историю Львиного Прайда. Ты замечаешь лестницу, ведущую в спальни мальчиков, и с облегчением тычешь в неё когтем: — А вот и моя комната! И, не дожидаясь, пока Гермиона закончит возмущаться, а близнецы — ржать, ты бодрым шагом устремляешься к лестнице. — Гарри! — голос Гермионы звенит, как натянутая струна. — Гарри, вернись! Мы не закончили! — Гарри, стой! — Рон давится смехом. — Расскажи ещё про лисьи хвосты! Ты уже на лестнице. Ступеньки пружинят под лапами, торопливо унося тебя наверх. Снизу доносится грохот — кажется, близнецы упали с кресел. Или уронили друг друга. Или и то и другое. Дверь спальни четвёртого курса. Ты узнаёшь её по табличке и по запаху — смесь старого дерева, шерсти и чего-то отдалённо напоминающего носки Рона. Ты толкаешь дверь, вваливаешься внутрь и захлопываешь её за собой. Тишина. Пять кроватей с балдахинами. Твоя — у окна. Чемодан с инициалами «Г.В.». Сова — белая полярная сова — дремлет на жёрдочке, уткнувшись клювом под крыло. Ты дома. Ну, почти. Ты ныряешь под кровать. Быстро, бесшумно, как настоящий хищник. Ну, почти — хвост не влезает, и ты запихиваешь его под себя, сворачиваясь калачиком в темноте. Пахнет пылью, старой обувью и чем-то, что, кажется, когда-то было бутербродом с сыром. Дверь распахивается. — Гарри! — голос Рона. Его лапы шлёпают по полу. — Гарри, ты где? Близнецы хотят знать про лисьи хвосты! И Гермиона сказала, что убьёт тебя, но это не точно! Две пары лап — более тяжёлых — входят следом. Фред и Джордж. Ты слышишь, как их хвосты метут пол. — Волков, выходи! — Фред (или Джордж) растягивает слова. — Мы не злые! Мы просто хотим знать, когда ты влюбился в Малфоя! — И планируешь ли ты пригласить его на Святочный бал! — добавляет второй. — Или, может, ты уже написал ему стихи? «О, Драко, твой хвост — как серебряный шёлк...» Рон давится смехом. Его хвост, видимый из-под кровати, виляет так, что сшибает чей-то тапок. Ты лежишь под кроватью, прижав уши, и смотришь на пыльные половицы. Пока тебя не нашли. Но близнецы — они методичные. И сова Букля только что предательски ухнула, глядя прямо в твою сторону. Ты сверлишь сову взглядом. Сова сверлит тебя в ответ. Две пары глаз в полумраке под кроватью. Молчаливый диалог хищников. — На шашлык пущу, — шепчешь ты одними губами. Букля моргает. Что-то в твоём взгляде — то ли память о прошлой жизни, где ты был человеком, который реально ел мясо, а не просто покупал мышей в «Волшебном зверинце», — заставляет её передумать. Она закрывает клюв, отворачивается и начинает демонстративно чистить перья. Мол: «Я ничего не видела. Тут никого нет. Я просто сова. Уху.» Ты выдыхаешь и прижимаешься глубже в тень. Лапы близнецов останавливаются в паре футов от кровати. — Может, он в ванной? — предполагает Рон. — Или выпрыгнул в окно, — добавляет Фред. — С четвёртого этажа? — уточняет Джордж. — Ну, он же чемпион. Может, и летать умеет. Без метлы. — Или спрыгнул прямо в объятия Малфоя. Они снова ржут. Но шаги удаляются — в сторону ванной. Кажется, пронесло. Пока что. Ты выполняешь идеальный перекат — бесшумный, отточенный, как у Джеймса Бонда в «Скайфолле», только в теле волка-подростка под кроватью в магической школе. Секунда — и ты уже под соседней кроватью, той самой, которую близнецы проверили минуту назад. Гений. Тактический гений. Дверь открывается. — Мальчики, вы здесь? — голос Гермионы. — Гарри, я знаю, что ты здесь. Не заставляй меня применять Акцио. Ты замираешь. Под твоей новой кроватью пахнет носками. Чужими. Очень старыми. Кажется, Невилла. — Гермиона, — Рон высовывает морду из ванной, — ты не видела Гарри? Он реально куда-то делся. Мы думали — под кроватью, но там пусто. — Пусто? — Гермиона делает несколько шагов. Её когти цокают по полу. — Вы точно смотрели? — Да! — хором отвечают близнецы. — Под всеми кроватями. Нету. Ты лежишь, затаив дыхание. Сердце колотится. Гермиона стоит в паре футов от тебя. Ты видишь её лапы — аккуратные кошачьи, с подушечками — прямо на уровне твоего носа. И тут в спальню входит Невилл. — О, привет всем. А что вы ищете? Потеряли что-то? — его голос, как всегда, чуть дрожит. — Гарри, — отвечает Гермиона, не оборачиваясь. — Ты его не видел? — Гарри? — Невилл задумывается. — Ну... кажется, нет. А что, он пропал? Пауза. А потом Невилл добавляет: — Хотя, знаете, моя кровать как-то странно пахнет. Будто под ней кто-то прячется. И это не носки. То есть, носки тоже, но ещё и... Ты закрываешь глаза. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Ты используешь всю свою волчью гибкость — когти впиваются в деревянные перекладины кровати, мышцы напрягаются, и ты прижимаешься спиной к днищу кровати, распластавшись по нему, как ящерица. Висишь. Не дышишь. В спальне шумно: шаги, голоса, близнецы что-то обсуждают про карту Мародёров, которую надо бы у них одолжить, Рон зачем-то лезет в шкаф, Гермиона командует. Никто не смотрит наверх. Никто не смотрит на днище кровати Невилла. Ты почти в безопасности. И тут оно. Щекотно. Где-то глубоко в носу. Пыль, старая шерсть, крошки от тыквенного печенья, которые Невилл хранит под подушкой. Всё это скопилось на днище кровати за годы, и теперь — теперь оно летит тебе прямо в нос. Ты зажмуриваешься. Сжимаешь челюсти. Прижимаешь уши. Молишься Мерлину, Моргане, Дамблдору, Тёте Тане с того света — да хоть кому. Чих подступает к самому горлу. В глазах щиплет. Ты держишься из последних сил. А внизу Невилл задумчиво произносит: — Кстати, я тут вспомнил. У меня под кроватью, кажется, завалялось то тыквенное печенье, которое мне бабушка прислала в прошлом году. Оно, наверное, уже всё в пыли... — Невилл, — перебивает Гермиона ледяным тоном, — твоё печенье подождёт. Мы ищем Гарри. — А, ну да. Извините. Ты висишь. Чих уже на подходе. Ещё секунда — и конспирация накроется медным тазом. — Апчхи!!! Громко. Очень громко. Сотрясая всю кровать. Облако пыли срывается с днища и медленно оседает на пол, прямо на морду Невиллу, который как раз заглянул под кровать снизу. Повисает пауза. Ровно на один удар сердца. — АААА! — орёт Невилл, отшатываясь и врезаясь в Рона. — ОНО ЧИХАЕТ! КРОВАТЬ ЧИХАЕТ! — Что?! — Гермиона резко оборачивается. — ТАМ! НАВЕРХУ! — Невилл тычет дрожащим когтем в днище кровати. — ОНО ВИСИТ! Близнецы синхронно приседают и заглядывают под кровать. Четыре рыжих уха, две ухмыляющиеся морды. Они видят тебя: распластанного по перекладинам, вцепившегося когтями в дерево, с выпученными глазами и всё ещё подрагивающими от чиха усами. — О, — говорит Фред. — Мой, — говорит Джордж. — Бог, — они заканчивают хором и валятся на пол от хохота. Гермиона наклоняется. Её лицо появляется в поле твоего зрения — перевёрнутое, как в дурацком сне. Её усы топорщатся. Глаза сужены. Хвост нервно хлещет воздух. — Гарри Волков, — произносит она тихо, но с такой интонацией, что даже Букля на жёрдочке втягивает голову в плечи. — Слезай. Сейчас же. — Не хочу. Мне здесь удобно. Ты ещё крепче вцепляешься когтями в перекладины. Хвост свисает вниз и нервно подрагивает. Ты выглядишь как летучая мышь, которая врезалась в потолок и решила, что так и надо. Гермиона прикрывает глаза. Медленно. Очень медленно. Её хвост замирает. Близнецы знают этот признак — они отползают на шаг. — Удобно, — повторяет она. — Тебе удобно. Под кроватью Невилла. На потолке. В позе, которую даже акромантул бы счёл чрезмерной. — Ну да, — отвечаешь ты. — Тут тихо. Пыльно, правда. И пахнет... ну, Невиллом. Но в целом норм. Невилл обиженно моргает: — А чем это я пахну?! — Печеньем и тревогой, — уточняешь ты. Рон фыркает. Фред и Джордж уже не смеются — они просто сидят на полу и вытирают слёзы, глядя на эту сцену, как на лучший спектакль сезона. — Гарри, — Гермиона берёт себя в лапы, — если ты сейчас же не слезешь, я... я... — Что? — тебе вдруг становится интересно. — Я напишу МакГонагалл, что ты назвал Седрика «пёсиком», а Малфоя — красивым. В одном письме. С копией Дамблдору. И Снейпу. Тишина. Даже Букля перестаёт делать вид, что спит, и уставляется на тебя круглыми глазами. — Ты этого не сделаешь. Гермиона выдерживает паузу. Её хвост совершает одно-единственное плавное движение — из стороны в сторону, как маятник. Она наклоняется ближе. Очень близко. Ты видишь своё отражение в её зрачках. — Гарри, — её голос почти ласковый, что пугает больше крика, — я староста. Я лучшая ученица Хогвартса. Я написала эссе по трансфигурации длиной в четыре фута больше, чем требовалось — просто потому, что мне было скучно. Она делает паузу, позволяя этой информации осесть. — Ты правда думаешь, что я не напишу письмо? Рон тихо присвистывает. Близнецы переглядываются. Невилл нервно теребит край мантии. — Я напишу его красивым почерком, — продолжает Гермиона всё тем же жутко-спокойным тоном. — С заголовком «О поведении Гарри Волкова». С подзаголовками. С цитатами. Я приложу список свидетелей — Невилл, Рон, Фред и Джордж, все вы... — она обводит комнату взглядом, и все четверо кивают с такой скоростью, будто от этого зависит их жизнь, — ...подпишут. — Не сомневайся, — вставляет Фред. — Мы её боимся больше, чем тебя любим, — добавляет Джордж. — Я отправлю копию Снейпу, — завершает Гермиона, — с пометкой «срочно». Она отстраняется и скрещивает лапы на груди. — Ну? Слезаешь? Или мне уже доставать пергамент? — Нет. Не слезу. Ты сжимаешь челюсти. Когти впиваются в дерево. Хвост обвивается вокруг перекладины для дополнительной фиксации. Гермиона смотрит на тебя долгим, немигающим взглядом. Её уши медленно прижимаются к голове. Она поворачивается к Рону. — Рон. Дай пергамент. — Э-э-э... — Рон переводит взгляд с неё на тебя и обратно. — Гермиона, может, не надо? Он же просто... — Пергамент, — повторяет она. — И перо. — Гермиона, — подаёт голос Фред, — ты серьёзно? Письмо Снейпу? Это же ядерный вариант. — Он висит под кроватью Невилла уже десять минут, — чеканит Гермиона, не оборачиваясь. — Он отказался слезать трижды. Он назвал Седрика Диггори пёсиком. Он сказал Малфою «я тебя люблю» — не смейтесь, я слышала от Пэнси. Он втянул Седрика в разговор о несуществующем термине. И он спросил у Дамблдора, можно ли ему дизель. Она делает паузу. Переводит дыхание. — Это не ядерный вариант. Это единственный вариант. Невилл, не дожидаясь просьбы, уже протягивает ей кусок пергамента и огрызок пера. Кажется, он просто рад, что гнев Гермионы направлен не на него. — Спасибо, Невилл. Она садится на край кровати — твоей кровати, не Невилла — и начинает писать. В комнате слышно только скрип пера, треск камина и твоё дыхание, свистящее от сдерживаемого второго чиха. — Ладно, ладно! Слезаю! Ты разжимаешь когти и с глухим стуком приземляешься на пол — прямо посреди комнаты. Шерсть взъерошена, весь в пыли, на носу — серое пятно. Видок тот ещё. Гермиона отрывается от пергамента. Перо замирает в воздухе. Она смотрит на тебя — сверху вниз, хотя ты стоишь, а она сидит. Это особый талант. — О, — произносит она ровно. — Какая неожиданность. Он слез. — Чудо, — комментирует Фред. — Почти библейских масштабов, — добавляет Джордж. Рон выдыхает с облегчением и плюхается на свою кровать. Невилл всё ещё держит запасной кусок пергамента на случай, если Гермионе понадобится продолжение. Букля, наблюдавшая за всем этим, отворачивается к окну с видом «я в домике». Гермиона откладывает перо, но не убирает пергамент. Она складывает лапы на коленях и смотрит на тебя — теперь уже без угрозы, но с той особой цепкостью, которая означает: допрос ещё не закончен. — Итак, — говорит она. — А теперь рассказывай. Что с тобой происходит? И не надо про «я был пьян». Я тебя знаю четыре года. Ты не пьёшь. Ты даже сливочное пиво забываешь допить. Что случилось? Ты стоишь посреди спальни — пыльный, взъерошенный, с серым пятном на носу — и смотришь на Гермиону. В комнате тихо. Даже Букля перестала притворяться спящей. — Шок, — произносишь ты. — Стресс. Помутнение рассудка на фоне стресса. Гермиона молчит. Её уши чуть подрагивают — она анализирует. Рон садится на кровати, поджав хвост. Близнецы перестают ухмыляться. Невилл замирает с пергаментом в лапах. — Ладно, — говорит Гермиона. — Это я могу принять. Пока что. Она убирает перо в чернильницу и аккуратно сворачивает пергамент. Письма Снейпу не будет. Пока что. — Кубок Огня, четвёртое имя, весь зал на тебя смотрит... — она вздыхает, и её хвост наконец перестаёт хлестать воздух. — Это реально стресс. Я бы, наверное, тоже... ну, не висела бы под кроватью, но что-нибудь бы сделала. Раскопала бы библиотеку до фундамента, например. — А я бы съел что-нибудь, — вставляет Рон. — Или сожрал. У меня стресс — я жру. — Ты всегда жрёшь, — замечает Фред. — Это не стресс, это образ жизни, — добавляет Джордж. Рон кидает в них подушкой. Мимо. Гермиона встаёт с кровати и подходит к тебе. Ближе. Её кошачьи глаза смотрят прямо в твои волчьи. — Но «пьян»? — переспрашивает она тихо, только для тебя. — Ты не пил, Гарри. Я бы заметила. Так что это было? Можешь не отвечать сейчас. Но я запомнила. Она отступает на шаг, давая тебе пространство. Потом поворачивается к остальным: — Ладно, представление окончено. Все спать. Завтра у Гарри взвешивание палочек и инструктаж. Ему нужен отдых. Близнецы с ворчанием поднимаются с пола. Невилл наконец убирает запасной пергамент. Рон уже залез под одеяло, но одно ухо у него всё ещё настороже. — И, Гарри, — добавляет Гермиона, задерживаясь у двери, — если тебе нужно поговорить... о чём угодно... ты знаешь, где меня найти. Но не под кроватью, пожалуйста. Она уходит. Дверь закрывается. Ты остаёшься в спальне с Роном, Невиллом и двумя близнецами, которые делают вид, что уходят, но на самом деле всё ещё торчат у порога. — Так, — Фред скалится, — а теперь, когда Гермиона ушла... — ...расскажи нам про лисьи хвосты, — заканчивает Джордж. — И не говори, что это был стресс. — Не скажу. Ты скрещиваешь лапы на груди. Хвост обвивается вокруг ног. Ты стоишь посреди спальни — пыльный, с серым пятном на носу, — но с абсолютно непробиваемым выражением морды. Близнецы переглядываются. — Не скажешь, — повторяет Фред. — Вообще ничего, — уточняет Джордж. — Даже намёка. — Даже крошечного. — Ни про хвост. — Ни про «красивый». — Ни про то, как ты смотрел на него в Большом Зале. — Я не смотрел, — машинально отвечаешь ты. — Ага! — близнецы тычут в тебя когтями синхронно, как зеркальные отражения. — Ты знаешь, о чём речь! Ты в сознании! Ты помнишь! — Попался! — Фред хлопает лапой по столбику кровати. — Ладно, Волков, мы отступаем. Но только потому, что уже поздно. — И потому, что мы знаем: рано или поздно ты расколешься, — добавляет Джордж. — Они все раскалываются. Они направляются к двери, но на пороге Фред оборачивается: — Кстати, если решишь пригласить Малфоя на Святочный бал... — ...мы знаем отличное заклинание для конфетти, — заканчивает Джордж. — С серебряными искрами. Под цвет его хвоста. Дверь за ними закрывается. Рон, уже лёжа под одеялом, бормочет в подушку: — Я всё слышал. Я завтра тебе этого не прощу. И Гермиона не простит. И Малфой... хотя Малфой, наверное, уже не знает, что ему делать со всей этой информацией. Невилл задувает свечу у своей кровати и тихо добавляет в темноту: — А мне кажется, это был просто стресс. Надеюсь, завтра будет лучше. Тишина. Темнота. Только Букля тихо ухает во сне, и где-то за окном ветер гоняет октябрьскую листву над Чёрным озером. Ты лежишь в кровати, смотришь в балдахин и понимаешь: завтра начнётся Турнир Трёх Волшебников. А ты даже заклинаний толком не помнишь. Только из фильмов. И книг. Которые здесь — не инструкция, а так, художественная литература.