Без апокалиптики.

– Знаешь, в чем различие между «Быть творцом» и «Быть творением»? В тишине мира, где вокруг не осталось никого из близких и красивых душою, они своим собственным и гордым уродством выводили душевные диалоги наружу. Майор не умел говорить много, но в этот скверный понедельник открывался пред своим собеседником ярким рассказчиком. – Творцы хотят разукрасить мир своими идеями, озабоченно и пытливо внедряют свои достижения, порой молчаливо ожидая того, когда их мировые образы вырастут, как полноценные личности, но никогда воочию завидеть этого не могут. Они проживают свои дни в полном вовлечении своей личной радости, не оглядываясь ни на что. Те, кто бросают идеалы, не станут истинными боготворцами. Сами же их творения иногда ужасны в обличии человеческом и массовом, не признаны или наоборот переоценены. Кричат и падают в ноги, прося лишь о том, как бы стать самой масштабной вещью, создают культы в свою же честь и погибают в истошной славе. Тихий голос выпевался в полутьме небольшой подвальной комнаты. Здесь на потолке были разрисованы изысканные и не очень рисунки, оставшиеся с последнего человеческого ума. Старательно тот художник прописывал смыслы в каждый ободок картины, чтобы теперь это полотно выглядело чарующе, но вызывающе. Наверняка, в этой комнате раньше был какой-то нарко-притон или что похуже. Теперь же – это спасительное бунгало от всех невзгод. Таковым оно было всегда, таким оно осталось после кончины народных вредных привычек и опасений. Мужчина с каштановыми волосами поднимал подбородок кверху, пытаясь очертить хоть один из элементов общей репродукции. Он покашливал от едкого дыма и смол, попадавших в легких, но продолжал тянуть из фильтра. Его светлые глаза наблюдали и следили за изгибами контура картин на потолке, они высматрили ошибки или случайные элементы из общего антуража. Какие-то ангелочки, какие-то святые девы... Неужели только это могло очаровывать людей? Только вера, искусство и мольба кому-то выше. – Если творцы молчаливы, то становится понятно, для чего они делают свои картины столь живыми и эмоциональными. Вписывая все свои горести и прелести в творения, они воплощают свое перерождение в каждом искомом лице, выдуманном их бредовыми фантазиями. Это сказал другой присутствующий в подземной комнатушке. На лице его был новенький и кровавый шрам, который ожогом расплывался под-и-над глазом, язвенно так вспыхивая тенью. Нортон сделал театральную паузу, точно подтверждая, что согласен чуть глубже обсудить тему, навязанную майором. – Но для чего им перерождение в новом теле? – Может, потому что в нашем реальном мире нет всей сути их фантазии? Они не могут полноценно развиваться и действовать в реальном времени. Они пустые снаружи, но полные внутри.  – Думаешь, что тот, кто создал наш мир, наконец-то покинул это время, и его суть начала проявляться только сейчас? – Возможно и так. На некоторое время воздух остановил свое сквозное течение. Тот туманным смоком навис над макушками военных, переставая завиваться и угасать, наполняя четыре стены плотным дымом и закрывая взгляд кверху. Субедар смаковал эту сигарету ни первую минуту, разрешая той тлеть до фильтра, а потом начинал новую моментально. – Ты обсуждал это с Трейси? – спросил невзначай Нортон. – Она не большой любитель философии, чтобы подобное с ней обсуждать, – ответил ему Наиб. Майор медленно опустил взгляд в "небесных сводов", переводя свои ляписовые глазки на такого некрасивого друга. Он продолжил говорить. – Трейси подсказала, что ему не стоит доверять. Он жаждет уничтожить всех, чтобы завладеть всем, понимаешь, Нортон? – Получается, что, когда человек заражается, он узнает что-то извне? Разве помочь всем получится? Получится ли выполнить план с матричным компьютером, который так рекламировал Орфей? – Я не знаю, Нортон. – Зачем ты начал этот разговор? – А что ещё ты предлагаешь? – Что-то делать, например. Майор был посередине комнаты, просиживая последние штаны на деревянном стуле. Он расслабленно упирался спиной в него, вытягивая ноги вперед, без интереса наблюдая за лейтенантом когда-то английской и реальной армии... Но, после сказанного Нортоном, лишь усмехнулся, собираясь сгорбленным позвоночником. – Давай убьем Орфея, – предложил Наиб. – Да. – И создадим этот компьютер сами. Вместе с Трейси. Да, Нортон? – Да. Наиб поднялся на ноги и натянул поверх кофту, укрывая лицо капюшоном. Отвернувшись от собеседника, тот полез в карман, вытягивая портсигар, чтобы вновь и вновь меж двух пальцев ощутить жаркое тление сигары. Но так мало табака, так мало закруток, а в городе шестые сутки идет беспросветный дождь, который лишь постепенно начинает утихать и испаряться жуткой парницей. Двое военных были заключены в "лагере" майора уже с неделю времени. Там, наверху, можно было слышать ни только какие-то инопланетные вопли, но и звуки разрушений. Каждый раз Субедар думал о том, что после очередного кислотного дождя выйти он уже не сможет. Старый каркас здания, которое скрывало этот подвал, могло в любой момент упасть, превратиться в руины, похоронив его в четырех стенах и одного разноцветного потолка. С новым звуком мужчина поднимал голову, высматривая то, как дрожат провода, какие оплетали углы и уходили в просверленные дыры. В свою очередь, Нортон удобно расплылся в мешковатом кресле. В одной руке он держал маленькое зеркало, какое начало трескаться по бокам. Еще несколько мгновений назад он высматривал в нем свою новую внешность, пытаясь свыкнуться с тем, что раны от кислоты навсегда останутся с ним в виде огромных расплывшихся шрамов, но теперь он, отвлекаясь от отражения своего, смотрел за майором, автоматически проглядывая туда же, куда и Наиб. – Убьем его, придет другой, – начал майор. – Значит убьем всех. Майор улыбнулся, но этого увидеть не мог никто, ведь широкий капюшон тщательно скрывал его лицо, а полутьма добавляла таинственности виду мужчины. – А разве Орфей не хочет того же? Нортон громко выдохнул, подтягиваясь с выгретого места в кресле. – Можно убить Трейси, Алису - всех нормальных, а можно убить его и будущих зараженных им. Если создать тот "МКП", то, возможно, найти лекарство будет куда проще, чем мы думаем. Кэмпбелл с горем пополам вытянулся в полный рост, откладывая зеркало на маленькую тумбочку, что стояла рядом. И всего несколько секунд стоял неподвижно, зависая взглядом над зеркальным отражением, пытаясь спрятать мысли о боли очень далеко вглубь себя. Выдыхая рванно, улыбчиво он повернулся к силуэту впереди. – Разве ты не хочешь жить, как раньше? Наиб развернулся, встречая глаза некогда зеленые и самые влюбчивые в прошлом мире. Он ему отрицательно кивнул, медленно-медленно водя головой в стороны, прицокнув разок. – Почему? – Я не знаю, Нортон. – Разве тебе не нравилось то, что было раньше? Комната, метров шестнадцать квадратных, в ней помещалось достаточно мебели для преисполнения некогда "таинственных" вещей. Например, матрас, который был не слишком большим, но достаточно вместительным, пара стульев, маленькая круглая столешница, легкое пуховое кресло, такое... столь европейское, высохший кактус, который почти-почти дорос до потолка... Видно, тянулся к "божественному". Складывая руки крестом на груди, Наиб, без реакции и ответа, просто смотрел человеку в глаза, вовсе не моргая. Было такое ощущение у Нортона, что тот смотрит сквозь него. – Значит так, да? Значит так, да, Наиб? Не нравилось тебе то, как раньше было хорошо, как раньше беззаботно и весело проходила служба в Англии, как раньше ненавязчиво и искренне они вязали узлы судьбы друг с другом, как отрицали сначала и поддерживали друг друга в трудные минуты, когда забвение было столь сильным и гнетущим, что висельный круг сам рисовался у шеи. Нортон удрученно улыбнулся, поднимая брови кверху. И не от счастья или радости он улыбался, а от истинной грусти... От вины, может. Винить себя он перестал уже через год после того, как слинял с Англии, с самого эпицентра масштабной катастрофы, как бросил одного погибать майора, но, встретившись с ним восемь дней назад, вновь его сковала ледяная печаль, какая отторгала его от жизнерадостных мыслей. – Я противен сам себе, – говорит Нортон тихо. – Правильно. Не пришлось долго ждать ответа, Наиб тут же ответил, не думая ни о чем. Он подошел ближе, но шаг его был тяжелым. Ему действительно было тяжело заставить себя оказаться рядом с ним, снова оказаться за границами личного пространства человека, когда-то разорвавшего его границы в клочья, когда-то раздавившего его доверие в кровавый фарш. И снова, снова эта тяжесть в руках, страх и нежелание вступать в контакт с кем-либо, но кем был этот Нортон Кэмпбелл в мире апокалиптическом и новом? Он был единственным. Он был последним человеком на Земле. Он был шубой волчьей в холод собачий. Касания были трагедией для майора, они были наказанием, но, в отличии от Нортона, для человека напротив - касания были отрадой, отдушиной и спасением. Возможно, все эти годы он только и хотел этих касаний, которые сам же отсек от себя. Лейтенант своими собственными руками отрубил пальцы майору, чтобы в бесконечном цикле своей новейшей жизни страдать от нехватки нежных и ласковых рук. Майор поднял ладонь, собранную в кулак, чтобы через секунду указательный палец стал направлен в середину лба лейтенанта. Он аккуратно ткнул ему в лоб, не переставая смотреть в глаза. – Ты мне тоже противен, но, если не перестанешь так говорить про себя, я своими руками сделать здесь дырку от пули. Лейтенант удивленно напряг скулы, случайно сжимая челюсти крепче. В моменте он вовсе позабыл о том, как умел говорить. Не успел Субедар отнять руку, как лейтенант осторожно взял в цепкие пальцы чужую ладонь, обводя связкой пятипалой запястье. – Странные проявления любви. Возможно, пора к психологу? Наиб поднял одну бровь, вопросительно и рефлекторно уводя голову чуть назад. – Что? – Прости, глупая шутка... Майор дернул правой рукой, намереваясь выдрать ту из чужой руки, но Нортон схватил крепче, чем ожидалось. Выдохнув со всем своим недовольством, мужчина видно и неспециально склонил голову на одну из сторон, чтобы закатить глаза. Хочется бороться, но где-то далеко, наверное, за одной из сердечных перегородок что-то мечтало остаться в этом моменте навсегда. – Что ещё? – спросил Наиб. – Раз ты подошел, значит хотел именно этого, да? – Нет. – Ты бы мог сказать то же самое, не подходя ко мне. Лейтенант Кэмпбелл начал свое медленное склонение вперед, приближая лицо к лицу. Его красный шрам становился черным под тенью неуложенных прядей волос, которые липли ко лбу, пропитывались сукровицей и потом, а изумрудные глазки выбивались под неярким светом лампы зелеными пятнами на радужке. Он был красив в любом обличии, при свете и под луной, в полной темноте или белой комнате. Нортон был чудесным собеседник, милым слушателем и приятной компанией в молчании. Он был любим просто потому что. Не было причин, не было причин для ненависти, но злобный и ужасный майор армии находил их из раза в раз. И теперь, когда лейтенант был на половине пути к сближению нежелательному, Наиб уклончиво отворачивался, как малое дитя, какое прячется от мамкиных губ. Субедар мог бы ему вдарить, выдернуть руку с такой силой нечеловеческой, но не делал ничего, отдавая всё происходящее на волю случая, как обычно не делал. Поцеловать человека спереди не получилось, нагловатые губки успели врезаться только в висок, на каком от напряжения вздулась височная венка. Та петляла от каштановых волосков до одной трети лба выпуклым завитком. К этому моменту Нортон пошатнулся вперед, перемещая свою хвать на плечи, которые обнял, не задумываясь, сколько силы он вкладывает в простое понятие объятий. С большим ощущением возвращения в привычную жизнь, лейтенант мертвым захватом прижал к себе майора. Как сильно билось сердце под нереальными ребрами, под вымышленными мышцами, как хотелось вновь вдохнуть общего кислорода, как же хотелось почувствовать себя нормально, как раньше. В иной, вернее, в данной реальности не было ничего, что могло бы вернуть бывшего военного, но нынешнего предателя, в обыденные дни с чувством умиротворения, но был лишь он – майор английской военной столичной базы. Наиб Субедар. Поджимая плечи к себе, Наиб закрыл глаза, недовольно подтягивая брови к переносице. Сглотнув слюну, он с выдохом начал говорить. – Нахуй иди со своими обнимашками, Нортон. – Я так скучал. – Лучше бы ты на крыше тогда сгорел. – Наверное, да. Его руки нежно ложились на спину, растягиваясь звездами, пальцы проминались в слои твердой одежды, в надежде почувствовать фигуру тела, в ожидании ощущения тепла. Свой длиннющий нос лейтенант спрятал в складку капюшона, какой упал с головы Наиба. Сколько прошло времени? Несколько лет, а этот самый человек всё такой же, как и раньше. Он не сломлен, не разбит и не обречен. Наиб такой же сильный, такой же командир, как и раньше, такой же неприветливый и сложный. Между ними словно ничего и не произошло с того года, как Кэмпбелл покинул в одиночестве обреченную Англию, будто бы они не ссорились. Что сейчас, что раньше, его сложно уговорить на касания и милые признания, его сложно понять и прочитать. Скорее всего, единственным, кто изменился, был сам Нортон Кэмпбелл - младший лейтенант, только он открыто показывал бремя проживания, бремя вины за поступки, только он открыто признавался себе в том, что он - изменник. Изменник Родины, Отчизны и Любви. Сбавляя напор, мужчина со шрамом перестал тянуть и хвататься, он отходил семимильными шагами назад, провожая ладонями крепную спину, переходя на изгибы шейных связок. По атланте позвонка ползли фаланги, выводя мизинцами на явном отростке - кадыке, плавные линии. Глазами зелеными он прослеживал, как идеально ложатся пальчики в ямки под ключицами. – Ты бы позволил это? Майор прищурил глаза, пытаясь найти хоть долю в понимании происходящего. Поджимая губы, он молчал, разрешая этому происходить. – Чтобы меня больше не было. Ты бы действительно этого хотел? - продолжил говорить Кэмпбелл. Ответ на вопрос был самым очевидным и самым же загадочным. Наиб не знал, чего он хотел реально. Хотел ли мужчина, чтобы его милый лейтенант погиб, или тот хотел лишь проучить его, навсегда привязав к себе? Где скрывается грань здравого смысла? Эгоистами были они вдвоем, когда выбирали только себя в запутанных ситуациях. Страшно представить, что творилось в голове у Наиба, когда в пространстве стен и замечательно разукрашенного потолка прозвучал вопрос от лейтенант. "Ты бы действительно этого хотел?" Полуоткрыв рот, майор запнулся на мысли или на ощущении себя в настоящем времени. – Я... действительно хотел этого. Нортон улыбнулся, напрявляя взгляд к чужому напротив. – Почему? – Потому что. – Потому что тогда тебе тоже можно было бы сдохнуть? – Я не знаю, Нортон. – А я знаю. Брюнет виновато перевел внимание на губы, плотно прижатые друг к другу. Он наклонился вперед, опуская тяжесть знаний ко рту майора. Встретившись в поцелуе, лейтенант подводил дело к более трепетному действию, не отстраняясь, но и не продолжая, ведь не было взаимного отклика. Единственное, что оставалось, прожигать секунды, ожидая, когда майор соизволить себе приоткрыть рот в следующий раз. Говор его тихим шёпотом влетал в складку мышц, видно, запоминаясь только ушами. – Ты же искал меня... Реакция не заставила себя долго ждать. Майор Субедар озадаченно скривил лицо, закрыв веками глаза полностью. Ему пришлось горько разлить тревогу по артериям в теле, пока она не достигла самого мозга, чтобы он покаянно двинулся кпереди. И, примерно тогда, оба из участников гениального диалога получили желаемое. Распятием локти поднялись над землей, точно были в поиске этого слишком долгое время, а потому так быстро, как умели, коснулись силуэта лейтенанта. Местом касания то были предплечья, что не переставали держаться около подключичной ямки, разогревая оголенную кожу настоящим холодом нынешнего существа. Поцелуй долгожданный, забытый чувствами насыщенными и присутствующими, пока один лишь поддавался, второй действовал, наращивая силу, вкладывая в понятие "воссоединения" настолько большое количество эмоций, как нельзя описать простым текстом. С неописуемым наслаждением было просто касаться, ощущая дыхание, сколько не было рвения превращать сие процессию в нечто более животное. Можно ли было просто касаться дальше? После такой долгой разлуки получить хотелось нечто по-круче, как выражался некогда лейтенант. Стекают ручьем ладони по грудной клетке, ненавязчиво и изящно, словно показывая искусствам, какого это быть творцом. Он творил эстетику в истинном её виде, какую только умел. И этот артистизм Нортон воплощал в ловких и быстрых перемещениях, отскакивая от груди до живота, от живота до ключиц, плавные изгибы прочерчивая мягким пястьем, он оценивающе сминал складки на одежде, чтобы почувствовать телосложение, не стало ли оно худощавее иль, наоборот, крепче. Майор всегда был мужественным, в меру тощим и притягательно сексуальным. Насколько было сексуально его тело сейчас, после четырех лет отстраненности? Подхватывая неосознанно край темной футболки, что была под кофтой, лейтенант вздернул одежду. Ему не было неловко или постыдно за это, мозг отключился, а сознание погрузилось в то, что называют возбуждением. Высоким либидом пробивая ангельский потолок, Нортон не думал, что же могут подумать юные взгляды душ, изображенных наверху. Оголяя живот, лейтенант отвял от лица, согнулся в коленях и сел. Тогда же майор тяжко выдохнул, успевая ухватить того за макушку, да оттянуть дальше. – Всё. Наиб косо оглядел его, подразумевая, что Нортон Кэмпбелл сошел с ума. Наверняка, тот где-то ударился головой и перестал понимать, что происходит. Для майора всегда становилось загадкой поведение его когда-то кадета, когда-то лейтенанта, когда-то любовник. Неужели настолько сильное возбуждение существует, какое способно вывести из сознания, способное довести до приступов трясучки и этого собачьего лобызания. Поморщившись напоследок, Субедар отошел, оставляя лейтенанта сидеть посередине комнаты, подгибая ноги под себя. Брюнет закрыл нижнюю часть лица ладонью, опуская голову к полу. – Перебор, – выпалил Наиб, присаживая пятую точку на матрас, обтянутый простыней. – Насколько прям? – Неужели в Америке не натрахался? И лейтенант мог только угрюмо усмехнуться. Он отрицательно кивал головой, несколько саркастично и обиженно. Не могло ему нравится трахаться с кем-то ещё... Или то – бред? – Прости за это, – сказал лейтенант Кэмпбелл, поднимаясь на стопы. Осматриваясь вокруг, мужчина со шрамом искал нечто. – Мне плевать, – ответил ему майор. Нортон вдохнул, виновато улыбнулся и сделал пару шагов к вдохновенной апокалиптической выдуманной кровати. – Я сам себе противен. – В курсе, Нортон. – Мне нужен только ты. – Конечно, я тебе верю, Нортон. Когда расстояние меж ними сократилось до вытянутой руки, Нортон заново сложился гармошкой перед своим майором, падая ему в ноги. Он сложил голову на одно из колен. Состояние, которое испытывал внутри лейтенант можно было описать, как неистовую тяжесть сердечную. Она была похожа на приступ астмы, на асфиксию, когда так хочется вдохнуть, но воздух закончился во всей Галактике одновременно. Лейтенант был всю жизнь весел, любим и игрив, до того, как не встретил его. Встретившись тогда в армии, теперь было очевидно, что судьба существует, ведь именно она сделала это с Кэмпбеллом, у которого абсолютно в любой период невзгод или великого счастья была выдержка, сильный характер и рвение, стремление идти напролом, не преклоняясь ни перед кем. Чистая любовь – это не про радость и цветы, любовь – это про жертвы, про глубокую душевную боль и вину за выбор. В те моменты никто не знает, как поступить лучше, выбирая себя или любимого человека. Иногда проще отпустить, чтобы страдать ещё несколько лет, и, порой, это единственный выход в сложившейся ситуации. По истине Нортон считает, что влюбился первый и последний раз в самого последнего человека на Земле. Судьба свела их, она дает им шанс... В четвертый, возможно, раз. Даже на четвертом варианте развития событий, лейтенант и майор оказались рука об руку, пускай со шрамами и потерями, с большим недоверием и упущенным временем, они оказались вместе под небом кислотным, под лоном божьим, под опечатанными лицами мертвых людей и сотнями погибших земляков. В пепле костей. От подобных обстоятельств и Наиб не сможет устоять. Как будто бы кожей он почувствовал адский жар, что сочился из погорелых улиц души и сознания Кэмпбелла. Переступая через себя, через свои принципы и какие-то обиды, Субедар через время гладил по голове черной и уставшей, пытаясь остановить аритмию. – Хватит собирать грязь на полу. Оказавшись рядом, лейтенант лег на спину, коснувшись последний раз шрама под глазом. Без мыслей он смотрел на изображения, которые теперь сливались в одну монотонную картинку без смысла, он не моргал, потому фокус зрения терялся в полутьме. Как теперь быть? Никто отныне и вовек не сотворит столь красивых орнаментов, не станет более скульптур или памятников великих людей, ведь и людей больше не существует. Осталась ли база спасения в целости и сохранности - Нортон не хотел думать. Ему не хотелось же думать ни о чем. Над потолком появилось нечто большое, что заслоняло весь обзор на живопистые просторы творца. То, было искусство матери и отца, теплой крови и скопления клеток, наполненный мешок органами, способный говорить и чувствовать окружение. Майор Наиб Субедар был прекрасным произведением. Отличной музыкой, стойкой и командами. Настала пора взглянуть под темную материю одежды военного, увидеть собственными глазами изгибы мышц прямых и напряженных от холодных кончиков пальцев. Они поменялись местами так, чтобы теперь лейтенант наблюдал книзу, смотрел и запоминал то, что уже давно знал. Он знаком был с каждым шрамом, с историей любой части этого тела, которое так активно позволяло касаться. Нортон уводил руки вверх, вытягивая край футболки выше и выше, чтобы его хитрый нос вилял ниже и ниже. Втягивая запах тела, человека, мужчина губами оставлял невидимые следы на поверхности живота, заставляя майора редко вздрагивать напряжением мышц пресса. Целовал Нортон нежно, аккуратно, задерживаясь на одном месте, какое было особенно значимым, как этот продольный шрам около тазобедренного бугра. По дуге кости губы шли вниз, проваливаясь в пропасть, прикрытую брюками. Не было времени и мысли останавливаться, одной рукой брюнет тянул собачку на молнии, пока другой держал равновесие, продавливая под своим весом матрас. Майор упирался на локтях, голубыми глазами полуприкрытыми наблюдая за тем, как его нежно обзывают счастьем, как его радостно встречают и провожают зеленым омутом, как красиво спадают пряди смольно-черных волос на незагорелые участки кожи. Где-то в районе ног засветилась картина откровенной непристойности, когда из-под брюк стало выглядывать белье, а из него же первозданное возбуждение. Поймав себя на развратной мысли, Наиб нервно выдохнул в пустоту, падая с локтей на спину, да закрывая глаза ладонью. Каждый раз для него это было каким-то странным действием, странным для себя и присутствующих, чем-то неправильным и забвенным. В свою очередь, Кэмпбелл не думал об этом столь масштабно, как его приятель. Всегда Нортон поражался, как сильно и откровенно брезгливо реагировал Наиб. Сейчас он коснулся там, вызывая ответ моментально. Подтягивая за край тугого белья, мужчина раскрыл все нагие секреты майора. Прямой и эрегированный половой член лежал, словно был в ожидании слишком долго. Обводя рукой весь диаметр, Нортон вел ладонью вниз, раздевая головку от крайней плоти, чтобы чрез секунду подняться вверх. Небыстрыми поступающими движениями он вводил в ужас хозяйна прибора. Собирая брови домиком, Наиб не отнимал руки от глаз, закрывая лицо. В комнате не было никаких звуков, только дыхание через нос, напряженное и очень уж печальное. Лейтенант не собирался с мыслями перед тем, как взять член в рот. Обтягивая ряд зубов губами, брюнет стал обводить гладкую головку кончиком языка, раззадоривая чувствительность майора. Влажный язык ложился поверх, соприкасаясь уздечкой, обходил вокруг и натягивал крайнюю плоть. Аккуратными движениями он направлял вглубь член, заглатывая его почти до половины, и останавливался, втягивая щеки. Сильно приятно становилось, когда об нёбо нежно скользил член. Наиб тихо приоткрывал рот, но тут же старался закрыть, не позволяя себе ни единого звука. Кэмпбелл продолжал брать половой член глубже, так, чтобы небольшая головка почти внедрялась до самой глотки. Тот брал его до основания, упираясь носом в лобок. Он задыхался, но продолжал сосать, не вынимая его изо рта. Вытягивая член и вновь натягивая его, быстрота и ритм становились больше. Нортон без проблем мог заглотить его до конца, придерживая в кольце пальцев само основание. Черные волосы взлетали над пахом и падали, а лейтенант продолжал сжимать губы туже, насаживаясь на член, пока тот не выскользнул вместе со слюной. Без остановки и передышки губами влажными и воспаленными тот водил по стволу, как самому вкусному леденцу. Закрытые глаза и приподнятые брови, а губы продолжают провожать и встречать набухшие вены. Отнимая руку от непристойной мастурбации, лейтенант стянул край чужих брюк ниже колен, чтоб те почти скатились к ногам. Это шуршание было единственным, что нарушило тишь. Нортон раздвинул ноги подальше друг от друга, принимаясь вновь за тяжелое бремя выполнения минета. В рот его полный кривеньких зубов и золотых моляров упала головка члена, сочившаяся предэякулятом. Массирующими движениями пальцы забивались в мошонку, оттягивая ту книзу, пока ротик его принимал до максимума. Неожиданно, едва ли почти испугав Нортона, свободная рука майора коснулась черной макушки лейтенанта, пробираясь пальцами по прядям. Наиб держал его голову на том уровне, как было ему комфортно, не разрешая продвинуться вперед. Майор Субедар подтягивал за волосы, вызволяя член из влажного царства чужого рта, но губы продолжали ласкать его, постепенно спускаясь к мошонке. Вязкая слюна вместе с предсеменем стекала по основанию и ниже, когда же начался новый этап. Совместно с биологической смазкой, немного нелепой и неправильной, указательный палец коснулся того места, которого нормальные мужчины касаются только на приемах у проктолога при лечении геморроя. Но Нортон коснулся его, потому что единственным и неповторимым способом получения удовольствия было это отверствие в мужском теле. Наиб продолжал молчать до этого момента, но лейтенант знал, что заставит его говорить, вернее, бессвязно бормотать. Указательный палец осторожно вошел внутрь первой фалангой, вызывая какой-то особенный вздох у любовника матраса. К этому моменту Кэмпбелл принялся унимать неприятные ощущения, замещая их волнующим нутро отсасыванием. Чем быстрее он вздымал и опускал голову, налегая на головку полового члена, тем шустрее палец проникал внутрь. За ним пошел второй, возможно, поспешно. Наиб раздраженно цокнул, сильнее сжимая пряди волос, чем заставил Нортона отстать от своей нелегкой работы и лечь на живот майора. – Узковат... – Закройся. Указательный и средний пальцы развелись внутри ножницами. Готовый или нет, Нортон не знал, но и ждать столько времени не мог более. С дрожью в руке, лейтенант поднялся выше, проваливаясь рукой в матрас не слишком мягкий, он оглядел вид майора Субедара, улыбнувшись тому, что тот до самых пор закрывает лицо рукой, но они же так давно вместе... Если не считать расставание на несколько лет. Нортон помог стянуть штаны с ног, оставив их на грязном полу, а потом навис над телом, будучи уже при параде. Его личное возбуждение было таким сильным, чтобы на белье появилось небольшое мокрое пятно, а на уме только лишь похоть и ничего больше. Растерянно моргнув, лейтенант подхватил запястье майора, выводя его подальше от лица. Он увидел то, что и называется настоящей честностью: измученно уставший, но любознательный взгляд с полуприкрытыми веками и собранными бровями, открытое лицо, напряженные скулы и челюсти, приоткрытая складка губ. Нортон наклонился, оставляя четкий отпечаток своих влажных губ на подбородке. Майор поднял ноги с пола, сгибая те в коленных суставах и разводя в стороны противоположные. Как миленький подставляет то, что не хотел показывать вовсе. Пришлось лейтенанту и самому в позу лягушки присесть, чтобы дотянуться до кольца мышц своим перевозбужденным членом, не обласкованным и таким диким. Напрявляя обрезанную головку ко входу, лейтенант двинулся кпереди, чтобы занять хоть долю пространства внутри теплого тела военного. Майор рефлекторно запрокинул обцелованный подбородок, показывая всем видом то, что ему неприятно. И теперь, когда шея столь красиво светится в темноте белизной, Нортон вместе с выдохом расслабленным и облегченным проходит носом и выпирающими частями губ от яремной ямки до адамового яблока, продолжая толкать внутрь член. Склизкий звук того, как пенис выпадает из анального отверстия, наполнил пространство, заставляя чувствовать себя до ужаса стыдливо. – Закончи это, – строго сказал майор, открытыми голубыми глазами фокусируясь в углу комнаты. – Зачем ты слушаешь? – Быстрее уже! Выравния позвоночник, Нортон сдавил передние зубы, поддавливая кнутри. Он одним резким движением зашел полностью, чем вызвал негромкий стон у майора, куда больше похожий на выкрик, почти матершинный. Не думая останавливаться после приказа сверху, после приказа самого майора военной армии Англии, лейтенант медленно потянул поясницу назад, чтобы молниеностно зайти на всю длину члена обратно. Вбиваясь в задницу майора Субедара, Кэмпбелл продолжал совершать поступательные движения в ритме техно, а не лирика. Мужчина бил его внутри по стенкам ректума, но снаружи были лишь хлопки тела об тело и нередкие короткие стоны человека снизу. Распятые руки по сторонам хватались за простыни, то поднимались над головой, пытаясь ухватиться хотя бы край воображаемой постели, только бы найти опору, чтоб не елозить по матрасу, как тряпичная кукла. Фиксировались только бедра, которые Нортон обхватывал руками, дабы не терять ракурса пробития в нутро огненное. Ритм не снижался, он наращивался. Лейтенант Нортон Кэмпбелл настолько сильно и быстро вводил и выводил член, выставляя Наиба последним трусом, какой трясется и постанывает с широко открытым ртом, какой тянет воздух, словно это последний его вдох в жизни. Его ребра выбиваются из-под кожи, мужчина не успевает ничего, потому что в его тело беспорядочно вбивается человек, которого он однажды обозвал любовью. Очевидная разрядка пришла, когда пик ритмичного спортивного представления достиг своей вершины. Тогда Нортон даже не старался вырывать всю длину, он долбил по-немногу, но сильно. Как собака. Как самый ужасный человек в мире, словно занимался сексом с последним человеком на Земле. По-собачьему лейтенант вертелся, закатывал глаза и сминал мышцы под руками. Хлопки наполняли атмосферу, они сливались в один аккомпонемент, когда меж самыми короткими паузами вдалбливания в задницу звучали такие же короткие стоны, переменно - то от лейтенанта, то от майора. Проходила вечность в данном наслаждении, но уже через пару минут от начала по телу майора прошлась волна электрическая и опьяняющая, когда разрядка прям трахнула в теле судорогой. Наибу потребовалось одно касание, чтобы излиться себе на живот, Наибу потребовался ещё один толчок, чтобы Нортон, вынимая член, стал подбирать рукой сперму. Ноги майора сложились одна на другую, точечно вздрагивая. Он отвернулся, чтобы, не дай Бог, не видеть лица лейтенанта этим вечером... Ребром руки собрав отстатки удовольствия с живота, мужчина раздраженно обтер ладонь о какую-то вещь, что висела рядом, а позже перевернулся на бок, чтобы отыскать в одном из карманов сигареты, единственные способные привести его в чувства. Собрав достоинства в трусики, майор и лейтенант больше не говорили до момента полной отключки. До неё майор успел одеться и пересесть на любимый деревянный стул, закурить сигарету, что вытлела довольно быстро, словно не ощущала времени и своего размера. Продымленные легкие Наиб продолжал выкашливать, пока реденько поглядывал на человека, оставшегося лежать на спине. Собираясь солдатиком, Нортон по-христиански сложил руки на груди, закрытыми глазами вылавливая сон. Значит этим днём им придется спать в одной постели? Майор не хотел думать, не хотел вспоминать, как нечасто они вдвоем могли себе позволить подобную роскошь. А теперь, когда мира больше не существовало, все фантомные и заведомо несбыточные страхи погибли, осталась лишь утопия совместного выживания. Раньше и, банально, жить вместе было сложно, но теперь не было никаких причин отказаться от продолжения их незатейливых отношений, поиска совместного места и веры. Где-то на горизонте сознания, майор даже подумал о том, что рад быть с ним в этот момент, он действительно рад, что не отказался от поисков... Пускай с жертвами, пускай с громкими выяснениями, но лейтенант же - лежит перед ним, и никого не существовало. Последние люди на Земле нашли друг друга. С небольшим раздражением Наиб бросил окурок в пепельницу, подтягивая брюки выше. В очередной раз оглядев спящего мужчину, он спокойно и без сомнения слонился рядом, проваливая живот в матрас. Спать с ним значило отключаться сразу. Так говорят, что со своим человеком всегда хочется спать, потому что ощущается неосознанное чувство защищенности и спокойствия. И чуткий нюх майора не смог почувствовать, внимательная интуиция не смогла предсказать, что с понедельника на вторник здание, что стояло над подвалом, упадет. Неимоверно тяжелые стальные балки упали, пробивая там пол, пробивая здесь потолок. Святые души разнылись землетрясением, разнылись обломками, которые завалили комнату кусками упавших стен и огромным весом бетонных каркасов. Это оказался последний день на Земле для последних людей. В кровавых лужах поселился гость, который порос в яме могильной величественными цветами отреченности и конца света. Кара постигла грешников, сон военных длился вечность. Может, в другой вселенной исход будет лучше?