Ты нахуй во мне разочаровываешься?

      Картинка в голове рождается сама собой: съёмки «Громкого вопроса», активные обсуждения тактики и привычный «разбор полётов» — ребята шуточно спорят, стараясь перекричать друг друга. Арсений отрывает свой взгляд от красной картонки, на которой уже размашисто выведено: «прувы», и замечает на себе пару зелёных глаз. «Срастил?» — заботливо спрашивает Арс. «Срастил».       И стоит только Попову снова отвезти глаза, Шаст почти выкрикивает: «Ты нахуй во мне разочаровываешься?» — фраза, брошенная Антоном бьёт, словно пощёчина. Не грубая, не с присущей ему шутливой интонацией, а настоящая, почти детская обида.       Тогда, в студии «Громкого вопроса», Арсений не улавливает всей глубины этого момента, но сейчас, спустя несколько лет, эти слова кажутся почти абсурдом. «А нахуй ты разочаровываешь?» — с грустной усмешкой придумывает ответ Арс, залпом вливая в себя пряный виски.       Напиток приятно жжёт горло, и он надеется, что эта волна сможет выжечь внутри ту неприятную, скользкую боль, которая обволакивает все внутренние органы, стягивает грудь и не даёт нормально дышать. Но боль не уходит — она только меняет форму, становится тяжелее, гуще, будто оседает где-то под рёбрами.       Арсений крутит в пальцах увесистый стакан — уже пустой, но он всё ещё держится за него, будто эта холодная тяжесть хоть немного заземляет. В полумраке бара свет ложится косыми полосами, выхватывая из темноты только отдельные детали: потёртый край стойки, каплю конденсата, медленно ползущую вниз по стеклу, тень собственного отражения в тёмном зеркале за спиной бармена.       Он наконец отпускает стакан, и тот глухо звякает о стойку. Бармен поднимает на него усталый взгляд, кивает на бутылку: «Ещё?». Арсений качает головой. Виски не поможет склеить то, что уже треснуло.

***

— Ты не понимаешь, — зло выплёвывает Антон ему прямо в лицо, стоящему в недоумении на пороге квартиры.       Слова обжигают, словно огненные стрелы вонзаются в тело и оставляют после себя кровоточащие раны. Арсений думает, что, на самом деле, всё понимает, но не решается сказать об этом разъярённому парню, стоящему напротив.       Губы Антона искривляются в какой-то особенной смеси пренебрежения, отвращения и злости. И Попов отдал бы всё, чтобы никогда не видеть этого. — Я тебе ничего не обещал, — выпаливает Шастун, и Арс отшатывается от него, словно пьяный. Эти слова бьют резко и больно, как хлыст, и мужчина думает, что не выдержит.       Арсений молча смотрит на пол спальни, через приоткрытую дверь которой видны разбросанные женские вещи, и лишь на мгновенье его взгляд цепляется за накрытую одеялом фигуру, развалившуюся на кровати. И ему становится противно от этой неестественной картины, которую он надеялся никогда не увидеть.       Он цепляется глазами за голый торс Антона, стоящего напротив и молча, словно в немом кино, протягивает ему футболку, подобранную на пороге. Арс буквально бросает ключи от квартиры Шаста, когда-то торжественно врученные им, куда-то в сторону кухни и вылетает за порог, громко хлопая дверью и наверняка разбудив половину этажа.       Он думает, что ведёт себя крайне глупо, закатывая сцену и старается как можно быстрее выйти из этого чёртового подъезда. Но сил нет даже преодолеть лестничный пролёт. Арсений тихо опускается на пол где-то между этажами и впервые за долгое время жалеет, что под рукой нет сигарет.       Мысли жужжат в голове, словно рой мух, перебивая одна другую. Арсений давит пальцами на виски, пытаясь остановить этот бесконечный поток воспоминаний.       Первые робкие поцелуи в темноте гостиничного номера; мягкие и такие теплые прикосновения рук к арсовым бёдрам; уже позже — хриплые от страсти стоны извивающегося под ним тела….       Только звук открывающейся двери, наконец, приводит Попова в чувства, и он ловко встаёт на ноги, и практически выбегает из подъезда в объятия тёплого июльского вечера. Отчего-то на его теле появляются мурашки, а тонкая футболка не спасает от холода. И он понимает, что эта ледяная дрожь исходит изнутри.

***

      Уже стоя на пороге собственной квартиры, Арсений наконец решается посмотреть на экран своего телефона, который беспощадно вибрировал всю дорогу домой. 15 пропущенных.       Попов не понимает, зачем Антон ему звонит, но решает, что цирка на сегодня достаточно и зло убирает смартфон в карман, предварительно включив авиарежим.       В родных стенах квартиры проще не становится. Кажется, что каждый миллиметр комнат наполнен воспоминаниями и самим Шастуном — он будто только что, накинув только футболку на влажное тело, вышел на кухню за стаканом воды.       Арсений нелепо проводит рукой по спинке дивана, будто стараясь стряхнуть эти образы, отдающие болью в грудине, но они упрямо никуда не хотят исчезать. Вот Антон, призывно виляющий бёдрами, выходит из душа в одном полотенце. Мелкие капли воды всё ещё стекают по его телу, а влажные волосы небрежно спадают на лоб. Он медленно подходит к Арсу, вырывая из рук телефон, который тут же улетает куда-то на пол, и впивается своими немного шершавыми губами в шею, царапая щетиной нежную кожу.       Он делает шаг вглубь комнаты, но каждое движение отзывается эхом прошлого: вот тут они спорили о каких-то мелочах до трёх ночи, шуточно, невсерьёз, как это было всегда; там, у окна, Шастун всегда отодвигал штору чуть сильнее, чтобы впустить больше света, и его профиль, подсвеченный фонарями с улицы, навсегда выжигается в памяти Попова; на кофейном столике до сих пор стоит кружка с отбитым краем — «моя, не трогай», смеялся он.       Арсений злобно хватает чашку и бросает её в стену перед собой. И кажется, что вместе с ней разбивается и он сам.       Звон разлетается по комнате, дробя тишину на осколки, и на секунду становится даже легче — будто этот резкий звук перекрывает все те шёпоты прошлого, что до этого бесконечно крутились в голове. Но облегчение длится лишь миг.       Осколки ложатся на пол неровной мозаикой, и Арсений замирает, глядя на них. В этой хаотичной россыпи вдруг мерещится знакомый силуэт — такой же резкий, угловатый, живой. Будто Шастун снова стоит тут, усмехается своей фирменной полуулыбкой и говорит: «Ну ты даёшь, Арс. Опять всё крушишь?»       И от этой воображаемой фразы внутри всё сжимается заново — уже не от злости, а от боли, острой и безжалостной. Арсений медленно опускается на пол, прислоняется спиной к холодной стене и закрывает лицо ладонями. — Замолчи, — шепчет он, хотя знает, что тишина теперь будет звучать именно его голосом, — Просто замолчи хоть на минуту…       Комната не отвечает. Только тихий хруст осколка под подошвой напоминает, что реальность никуда не делась — она здесь, твёрдая, безжалостная, и в ней больше нет места для того, чтобы притворяться, будто всё будет как раньше.

***

      Антон вздрагивает, когда за Поповым захлопывается дверь, и медленно закрывает глаза, словно хочет стереть из памяти случившееся. Он давно хотел признаться Арсу, что ничего больше к нему не чувствует, но всё не мог собраться с духом и по-человечески поговорить. Думает, что сейчас, конечно, получилось очень «по-человечески», и ещё сильнее жмурится от чувства вины.       Антон уже и не помнит, как вышло, что начал испытывать к своему коллеге практически животное, разрушительное влечение, которое с головой накрыло их обоих, и не отпускало несколько лет. Но зато он отчётливо помнил то утро, когда осознал для себя, что прикосновения, поцелуи и объятья брюнета теперь вызывали только отвращение и стыд.       Он искренне скучал по временам, когда всё это казалось нормальным, естественным и так сильно кружило голову, что невозможно было устоять. Но теперь каждое воспоминание о тех днях царапало изнутри, будто он пытался удержать в руках что-то острое и всё равно неизбежно ранился.       Антон вышел на балкон, и подкурил сигарету, привычно выдыхая дым в ночной город, словно стараясь закрыться он него за полупразрачной пеленой.       В памяти всплывало то самое утро — серое, будничное, ничем не примечательное, если не считать того, что в нём вдруг исчезла вся магия. Он помнил, как Арсений потянулся к нему, привычно, почти по инерции, а Антон отшатнулся — не грубо, но так отчётливо, что в зелёных глазах промелькнуло недоумение и обида. И в этот миг Шаст понял: то, что раньше заставляло сердце биться чаще, теперь сжимало грудь стальным обручем. «Как я мог этого не замечать?» — крутилось в голове, пока он искал слова, которые не прозвучали бы как приговор. Хотелось сказать: «Прости, я просто перегорел», но даже эта фраза казалась слишком простой для того хаоса, что творился внутри. Ведь дело было не в усталости и не в рутине — дело в том, что чувства, которые когда-то казались бесконечными, вдруг обернулись своей разрушительной стороной, оставив после себя только пепел и неловкость.       Он вспоминал, как раньше ловил каждый взгляд, как радовался случайному касанию, а теперь эти воспоминания будто принадлежали другому человеку — кому-то наивному, слепому, не знавшему, чем всё обернётся. И от этого становилось особенно горько: не от того, что всё закончилось, а от того, сколько времени они оба потратили, цепляясь за то, что уже давно перестало быть живым. Но почему-то щемящее чувство вины не покидало, и Антон упорно набирал знакомый номер, пока ледяной автоматизированный голос на том конце не заставил вздрогнуть: «Телефон абонента выключен или находится…».       Антон понимал: Арсений всего этого не заслужил. Не смотря на ушедшие чувства, Шаст не хотел, чтобы его застали в постели с другой. Эта интрижка была лишь на одну ночь, чтобы заставить самого себя хотя бы что-то почувствовать, пусть и с другим, чужим человеком, но на мгновенье ощутить себя живым. «И надо же было привести её домой», — думал Антон, но в глубине души понимал, что надеялся на такой исход. У самого бы никогда не хватило духа поставить точку в этих больных, болезненных «отношениях».