Гобелен из эфирных нитей

Мир за краем человеческого зрения дышал. Он не был безмолвной пустотой, но живым, переливающимся гобеленом, сотканным из эфирных нитей, которые вибрировали на частотах, недоступных обычному уху. Представьте себе бескрайнюю, сумеречную равнину, где понятия «верх» и «низ» были столь же условны, как детские клятвы на мизинцах. Здесь, в этой астральной проекции реальности, призрачные леса из серебристых деревьев, чьи кроны терялись в перламутровой дымке, соседствовали с руинами циклопических строений, возведённых существами, чьи имена давно превратились в пыль. Воздух, густой и сладкий, пах озоном после грозы и ледяной свежестью горных вершин. Это был слой реальности, который охотники называли «Завесой», «Изнанкой» или просто «Пограничьем» - место, где тени были гуще, цвета насыщеннее и каждый звук, будь то отдалённый, похожий на плач ребенка, крик банши или шелест крыльев невидимого существа, отдавался долгим, вибрирующим эхом, проникающим в самую душу. В этом мире, лишённом чётких географических координат, существовали свои бастионы и королевства. Высоко, в слоях ослепительно-белого света, где само пространство казалось спетой из чистой благодати симфонией, располагались Чертоги Небес. Они были не зданиями, но скорее математически выверенными сгустками абсолютной гармонии, где время текло, подчиняясь неслышимой музыке сфер. Архитектура здесь была музыкой, застывшей в свете, а обитатели носили гордое звание; Ангелы! Они виделись не как люди с крыльями, но как многомерные, огненные колеса, исполинские звери с сотнями глаз или просто волны ослепляющего, очищающего пламени. Истинный облик ангела был непереносим для смертного сосуда; один лишь взгляд на него мог испепелить не только глаза, но и рассудок, выжечь саму память о человечности. Глубоко внизу, в бурлящем хаосе из серы, обсидиана и вечного, голодного пламени, раскинулись владения Ада. Это была не просто яма с огнём, но бесконечный, извращённый лабиринт, сотканный из человеческих страхов и отчаяния. Каждая пыточная камера здесь была уникальной, порождённой кошмарами самой жертвы, где демоны, эти бывшие когда-то людьми души, изломанные и отполированные тысячелетиями мук, с артистичным садизмом исполняли симфонию боли. А между этими двумя полюсами, словно масляное пятно на поверхности первозданного океана, раскинулось Чистилище - море дикой, первобытной мощи, где души монстров вели бесконечную, кровавую войну за право существовать, и где единственным законом была сила. Этот срединный мир был населён не только высшими и низшими сущностями. Это был плавильный котёл для всех тварей, что когда-либо пугали человечество в колыбельных. Вампиры, чьи ковены образовывали кочевые, жестокие кланы, прятались в тени заброшенных, призрачных мегаполисов, чьи небоскрёбы, сотканные из тумана и памяти, отражали свет никогда не существовавших лун. Их бледная, словно мрамор, кожа была холодна на ощупь, а в венах вместо крови струился жидкий огонь, дарующий им нечеловеческую скорость и силу. Оборотни, чья двойственная природа была проклятием, а не даром, собирались в стаи на бескрайних вересковых пустошах, где раз в месяц из пустоты выкатывалась огромная, цвета запёкшейся крови, луна, заставляя их тела ломаться и перестраиваться в агонии, выпуская на волю звериную ярость, смешанную с отголосками человеческого сознания. Ведьмы и колдуны, связанные контрактами с демонами или черпающие силу из самой природы Завесы, возводили свои жилища в карманах реальности, в домах, что были больше внутри, чем снаружи, и где время могло идти вспять. Их магия была вязкой, словно патока, оставляла горький привкус полыни на языке и пахла тлеющими благовониями и старыми, пыльными книгами. Именно здесь, в этом мире, где мифы были реальностью, а кошмары обретали плоть, не существовало такого понятия, как гомофобия. В масштабах вечности, когда душа человеческая была лишь искрой, переходящей из одного состояния в другое, пол сосуда не имел значения. Ангелы, будучи многомерными волнами света и божественной воли, изначально не имели пола, и их любовь была чистым, абсолютным пониманием сути другого существа. Демоны, развращённые и циничные, использовали секс как инструмент власти, манипуляции или редкого, извращённого удовольствия, и гендерная принадлежность была для них лишь ещё одной переменной в уравнении. Среди охотников, которые смотрели в бездну так часто, что бездна начинала смотреть в них, предрассудки о том, с кем ты делишь постель перед лицом неминуемой гибели, казались детским лепетом. Когда ты знаешь, что вампир может вырвать тебе горло сегодня ночью, а завтра твоя душа может попасть в лапы демона с особо богатой фантазией, имеет значение лишь одно: видит ли человек рядом с тобой ту же тьму и готов ли он прикрыть твою спину. Любовь здесь была не данью социальным нормам, а якорем, спасательным кругом, единственным тёплым, живым чувством в бесконечном, ледяном космосе сверхъестественного. Дин Винчестер стоял на балконе мотеля, больше похожего на островок гниющей реальности посреди пустыни Невада, и чувствовал, как этот самый мир дышит ему в затылок. Он вернулся из Ада. Эта мысль, простая и чудовищная, пульсировала в его сознании, словно гнойная рана. Четыре месяца на Земле, сорок лет в Преисподней, и каждую секунду из этих сорока лет он помнил с ясностью, от которой хотелось забиться в угол и выть. Он помнил не только боль, хотя боль была постоянным фоном, как гул огня в доменных печах. Он помнил вкус собственной плоти, которую срезали с него слой за слоем, помнил металлический запах страха, смешанный с серой, помнил лица тех, кого резал уже он сам, став подопечным Аластара, его лучшим учеником. Он открыл Первую Печать. Праведник, проливший кровь в Аду. Дин смотрел на своё отражение в грязном стекле двери: те же зелёные глаза, тот же упрямый подбородок, те же веснушки на переносице. Но в глубине зрачков теперь поселился кто-то другой. Кто-то, кто видел обратную сторону творения и научился там своему ремеслу - ремеслу палача. Сэм, его брат, стал другим. Это было первое, что Дин ощутил с леденящей душу ясностью, когда они обнялись на том заброшенном складе. Сэм был больше, сильнее, в нём чувствовалась какая-то пугающая, контролируемая мощь. Он больше не был младшим братом, смотрящим с щенячьей преданностью. В его глазах цвета виски поселилось знание, тёмное и опасное. Дин не спрашивал, как Сэм выжил, как он вытащил его. Он боялся услышать ответ. Боялся, что цена за его спасение была не просто ударом демонского ножа. И самым страшным, что разрывало Дина изнутри, была даже не эта новая, пугающая пропасть между ними, не кошмары, где он снова брал в руки лезвие Аластара, а появление Кастиэля. Ангел, сказавший ему: «Я тот, кто схватил тебя за задницу и вытащил из Преисподней». Это не было метафорой. В тот миг, в амбаре, полном искр и грома, Дин впервые увидел нечто, что было больше, чем монстр. Существо, сотканное из воли и долга. И с этого момента мир Дина, и без того перевернувшийся с ног на голову, раскололся на тысячу осколков. Он не мог отвести взгляд от этого сосуда, от пронзительных голубых глаз, которые, казалось, видели его насквозь, видели каждую его клетку, каждый атом его измученной души. Кастиэль смотрел на него не с жалостью, не с осуждением, а с каким-то непостижимым, пугающим и одновременно пьянящим узнаванием. Словно Дин был книгой, которую ангел ждал миллионы лет, чтобы прочесть. Это внимание, этот пронизывающий, нечеловеческий интерес выбивал почву из-под ног, заставлял злиться и одновременно чувствовать себя странно значимым. Дин привык быть защитником, старшим братом, солдатом. Но Кастиэль смотрел на него так, будто видел нечто гораздо большее, нечто, что сам Дин отказывался в себе признавать того самого сломленного, но не сдавшегося праведника, чья душа была способна на великую любовь и великую жестокость. В баре «Дом у дороги», который держала Элен Харвелл со своей дочерью Джо, царил полумрак и запах виски и старого дерева. Это было нейтральное убежище, одно из немногих мест на карте охотников, где можно было на несколько часов притвориться обычным человеком. Здесь, за столами, исцарапанными инициалами погибших товарищей, собирались те, кто смотрел в бездну. Эш, гений-самоучка с вечно растрёпанными волосами, дрыхнул лицом на клавиатуре своего компьютера, который был подключён к магической сети, раскинутой по всем барам Завесы. Джо, златовласая валькирия с острым язычком и глазами, полными невысказанной тоски по Дину, протирала стаканы, бросая на Винчестеров-старшего короткие, колючие взгляды. Она нравилась ему. Была настоящей, живой, с горячей кровью и верным сердцем, и Дин ненавидел себя за то, что не мог ответить ей тем же. Его сердце, вырванное из Ада, теперь было занято кем-то, кто даже не имел нормального тела, а носил его как водолазный костюм для глубоководного погружения. — Ты похож на ходячий труп, — сказала ему Джо, ставя перед ним стакан бурбона безо льда. — И это говорит тебе человек, который профессионально в них разбирается. — Дин усмехнулся, но улыбка вышла кривой и не затронула глаз. Он покрутил стакан в пальцах, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет маслянистые разводы на стекле. — Четыре месяца в гробу, Джо. Не высыпаешься как-то. — Ты не спал не четыре месяца, Дин. Ты не спал с тех пор, как вернулся. Я вижу это по твоим глазам. В них плещется что-то, чему не место на Земле. — Она облокотилась на стойку, и её голос стал тише, мягче, утратил свою напускную колкость. — Там, откуда ты вернулся... это навсегда оставляет след. Не дай ему разрастись. Не дай этой тьме сожрать тебя, слышишь? Ты слишком хороший охотник, чтобы стать тем, кого мы выслеживаем. — Может, я уже стал им, — глухо ответил Дин, и в его голосе было столько неподдельной боли, что Джо вздрогнула. — Может, то, что вернулось, — это не совсем я. *** Он осушил стакан одним глотком, чувствуя, как обжигающая жидкость прокатывается по пищеводу, не принося ни тепла, ни успокоения. Алкоголь перестал действовать на него по-настоящему. Слишком много огня было внутри. Он встал и направился к бильярдному столу в углу, где Руфус Тёрнер, старый, ворчливый охотник с морщинистым лицом и мудрыми, всё понимающими глазами, забивал шар в лузу с ленивой грацией человека, повидавшего всё. — Подвинься, старик, — буркнул Дин, беря кий. Руфус хмыкнул, не оборачиваясь. — Старик? Ты на себя посмотри, пацан. Ты выглядишь так, будто тебя переехал локомотив, а потом сдал назад, чтобы проверить, не выпало ли чего ценного. Слышал, ты на тот свет сгонял по турпутёвке. Как сервис? — Пять звёзд. Особенно рекомендую спа-процедуры с Аластаром. Очень бодрит. — Дин прицелился и нанёс резкий, злой удар. Шары с треском разлетелись по зелёному сукну. — Мне нужна работа, Руфус. Простая, тупая работа. Выследить гада, убить, сжечь кости, залить полы хлоркой. Без ангелов, без демонов, без судьбоносных пророчеств. Просто что-то, у чего есть клыки и что можно зарезать. — Руфус выпрямился, опираясь на кий. Его тёмные глаза, видевшие расцвет и закат целых династий охотников, изучали Дина с пронзительной серьёзностью. — Простой работы больше нет, сынок. Всё это, — он обвёл рукой зал, — уже не работает по-старому. Труба зовёт, архангелы трубят, печати ломаются. Ты в центре этого урагана, нравится тебе это или нет. И бегать от того ангела, что ходит за тобой как приклеенный, бесполезно. Я таких, как он, за свою жизнь повидал. Они не отступают. Они, мать их, ангелы. Если он смотрит на тебя, значит, у него есть на то причина. И поверь моему опыту, эта причина сидит у тебя глубоко в печёнках. — И Кастиэль действительно смотрел. Он появлялся бесшумно, просто материализуясь из воздуха с лёгким шелестом, похожим на взмах исполинских крыльев, которые оставались невидимыми. Дин мог сидеть в машине, гнать по ночному шоссе, растворившись в рёве двигателя Импалы, и вдруг краем глаза заметить неподвижную фигуру на пассажирском сиденье. Ангел сидел, неестественно прямо, сложив руки на коленях, и его взгляд был устремлён на Дина с интенсивностью, от которой перехватывало дыхание. Это была не просто слежка. Это было изучение. Кастиэль смотрел на него так, как ребёнок смотрит на диковинного жука, как учёный смотрит на неожиданный результат эксперимента, как верующий смотрит на икону, внезапно заплакавшую настоящими слезами. — Ты мог бы просто постучать, — рычал Дин, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. — Или, знаешь, позвонить. У людей есть для этого штука, называется телефон. — Я не хочу пропустить ни одного твоего действия, — отвечал Кастиэль своим низким, лишённым человеческих интонаций голосом, который, тем не менее, каждый раз отдавался у Дина где-то в солнечном сплетении. — Мой отец велел мне извлечь тебя из Преисподней. Это означает, что ты имеешь ценность. Я пытаюсь понять, в чём она заключается. Твоя физическая форма уязвима, твои эмоциональные реакции хаотичны и часто иррациональны. И всё же... ты сияешь. — Я сияю? — переспрашивал Дин, чувствуя, как краска гнева и странного, постыдного смущения заливает его шею. — Я, чёрт возьми, не новогодняя ёлка, Кас! Я только что четыре месяца разлагался в гробу, а до этого сорок лет... — Он осёкся, не в силах произнести вслух то, что делал в Аду. Стыд и отвращение к себе захлёстывали его с головой. — Я знаю, что ты делал в Аду, Дин, — произнёс Кастиэль так спокойно, словно говорил о погоде. — Я видел каждый миг этого, когда сжимал твою душу в своей руке, пробиваясь сквозь адские легионы. Я видел каждый разрез, который ты нанёс, и каждый, что нанесли тебе. Я знаю о договоре, который ты заключил с Аластаром, чтобы остановить пытки над тобой. И я знаю, что ты считаешь это своей величайшей неудачей. Но ты ошибаешься. — Дин резко ударил по тормозам. Импала вильнула, взвизгнув шинами, и остановилась на пустынной дороге, освещённой лишь светом фар. Он повернулся к ангелу всем корпусом. В его глазах стояли непролитые, жгучие слёзы ярости и унижения. — Ошибаюсь?! Я наслаждался этим! Понимаешь? После первых десяти лет я уже не мог без этого! Я хотел резать души, я искал этого! Я стал чудовищем, Кас. Я стал тем, на кого мы охотимся. Так что не смей говорить мне про какое-то сияние! — Кастиэль не отвёл взгляда. Он слегка наклонил голову, и в этом жесте было столько потустороннего любопытства, что Дин почувствовал себя препарированной лягушкой. — Ты - праведник, который начал пытать, чтобы выжить. Ты не потерял себя. Ты спрятал свою суть так глубоко, что даже демоны не смогли её найти и уничтожить. Именно это я и вытащил из Ада. Не сломленного палача. А живую, яркую, ослепительную душу, которая кричала о пощаде, но не просила за себя. Она просила за своего брата. Твоя вина, Дин, - это твоё топливо. Она разрушает тебя, но она же и не даёт тебе стать монстром. Это восхитительно. — Слово «восхитительно» из уст существа, способного испепелить его одним прикосновением, подействовало на Дина как удар под дых. Он выскочил из машины, хлопнув дверью, и пошёл в ночь, подальше от этого взгляда, от этих слов. Невысказанное, неозвученное висело между ними в холодном воздухе, словно туман. Дин чувствовал это. Связь, которая протянулась между его человеческой, израненной душой и этим древним, непостижимым существом. И самым страшным было то, что он не хотел её разрывать. Присутствие Кастиэля пугало, и злило его до чёртиков, но оно же давало ему странное, извращённое чувство покоя. Словно с ангелом за спиной он был не просто сломленным охотником, а частью чего-то большего, частью божественного плана, каким бы жестоким тот ни был. Параллельно вместе с этим разворачивалась другая трагедия, не менее глубокая и разрушительная, в душе Сэма Винчестера. Его секрет разъедал его изнутри, словно кислота. По ночам, когда Дин, накачавшись виски до беспамятства, проваливался в беспокойный сон, полный криков, Сэм уходил. Он находил заброшенные дома или пустые склады, рисовал на полу кровью ловушки и призывал демонов. Не для того, чтобы убивать. А для того, чтобы жадно пить. Руби, мёртвая демонесса, когда-то спасшая их, а теперь служащая непонятным, тёмным целям, научила его этому. Пить демонскую кровь, вбирать в себя их сущность, чтобы усиливать свои способности, которые были у него с детства. Сэм видел это не как падение, а как необходимую жертву. Он был слаб, когда Дин попал в Ад. Он ничего не мог сделать. Теперь он становился сильнее. Достаточно сильным, чтобы убить Лилит, чтобы остановить Апокалипсис, чтобы никогда больше не терять брата. Но его сила имела имя. И это имя нашёптывал ему в кошмарах Люцифер. *** Эти сны не были просто снами. Они были визитами в роскошные, ледяные чертоги в самом сердце Клетки. В них Люцифер являлся ему не как дьявол с рогами и копытами, а в сосуде, который он когда-то носил, или в образе, который, как он знал, был Сэму наиболее... притягателен. Часто это был красивый мужчина с пронзительными голубыми глазами цвета арктического льда, светлыми волосами и выражением бесконечной, вселенской скорби на аристократическом лице. Его голос, глубокий и мелодичный, мог заставить вибрировать сам воздух. — Ты приходишь ко мне снова, Сэм, — произнёс Люцифер в одном из таких снов, стоя у огромного, от пола до потолка, окна, за которым клубилась холодная, звёздная пустота. — Ты устал. Твой брат ослеплён своим ангелом-хранителем, Бобби разрывается между попытками спасти вас и своей собственной, столь неожиданной сердечной привязанностью, а ты... ты один. Ты всегда был один, даже когда Дин был рядом. Ты другой. Ты чувствуешь это? — Я не один, — огрызнулся Сэм, но его голос прозвучал глухо и неуверенно. Во сне его тело было расслаблено, он чувствовал странное, стыдное умиротворение. — И я не с тобой. — О, но ты со мной. С самой колыбели. Моя кровь течёт в тебе с младенчества. Демон, вскормивший тебя, это моё порождение. Ты - мой истинный сосуд, Сэмми. Истинный сосуд для самого Дьявола. Это не проклятие. Это - судьба. Величайшая честь, какой может удостоиться человек. — Люцифер повернулся, и его улыбка была полна такого нежного, отеческого понимания, что Сэма затошнило. — Ты не просто какой-то парень с телекинезом. Ты - ключ. Ты и твой брат. Два идеальных сосуда для архангелов. Михаил ждёт Дина, чтобы сойтись в финальной битве. Но ты... ты можешь выбрать другое. Ты можешь сказать простое «да» не из страха, а из понимания. — Я никогда не скажу «да», — прошептал Сэм, но его голос сорвался. — Люцифер медленно приблизился. Его рука, эфемерная и прохладная, словно утренний туман, коснулась щеки Сэма. Это прикосновение не было угрожающим. Оно было интимным, полным обещания. — Я не хочу уничтожать человечество, Сэм. Я любил его. Я любил Отца. Меня изгнали за то, что я отказался преклонить колено перед Его новыми, грязными, ущербными любимцами. Я видел потенциал в людях, но видел и их недостатки. Михаил слеп. Он - послушный сын, который уничтожит полмира по приказу. А я... я предлагаю тебе партнёрство. Я видел твою душу. Твою тьму. Твою гордыню. Твою безграничную, отчаянную любовь к брату, которая перерастает в одержимость. Мы с тобой похожи, Сэм. Мы оба те ещё бунтовщики, проклятые за то, что хотели свободы. Скажи «да». И мы восстановим справедливость. Вместе. *** Сэм просыпался в холодном поту, с эхом этого голоса в ушах и с ужасающим осознанием того, что часть его хотела согласиться. Не из злобы, а из безумной, слепой надежды на то, что Люцифер говорит правду, что он действительно понимает его одиночество, его чувство чуждости миру. И чем больше крови Руби он пил, тем слаще становились эти сны, тем реальнее и соблазнительнее казался сам Дьявол. Это была не просто зависимость от силы. Это была зависимость от понимания, от ложного чувства единения, которое дарил ему его давний враг. А Бобби Сингер, старый ворчливый охотник, чья свалка стала для мальчиков Винчестеров единственным настоящим домом, столкнулся со своей собственной, совершенно неожиданной формой одержимости. Началось всё с того, что на пороге его дома появился Кроули Маклауд. Не как демон, явившийся заключать сделку, а как человек, потерпевший крушение. Он был в изодранном, дорогом костюме, пах дымом и серой, и его лисье лицо, обычно искажённое циничной усмешкой, выражало неподдельный страх и ярость. — Они предали меня, Сингер! — прошипел он, вваливаясь в прихожую. — Мои собственные подчинённые! Я, чёрт возьми, Король Перекрёстков, а теперь за мной охотится каждый адский пёс по эту сторону Миссисипи! Мне нужно убежище. Ты должен мне, помнишь? Я помог тебе найти местоположение того пакета документов! — Бобби хотел вышвырнуть его вон. Хотел нарисовать ловушку и отправить демона прямиком обратно в Ад. Но что-то его остановило. Может быть, искреннее отчаяние в глазах Кроули. Может быть, собственная, глубоко запрятанная тоска по обществу кого-то, кто не был на двадцать лет моложе и не смотрел на него как на запасного отца. А может, то, как Кроули, оставшись без своей демонической свиты, без своей власти, вдруг стал... человеком. Он пил виски Бобби, ругался с ним из-за футбола, часами просиживал в библиотеке, листая древние фолианты на латыни, которую знал в совершенстве, попутно отпуская ядовитые комментарии о скудоумии средневековых монахов. Они спорили до хрипоты, и в этих спорах, полных сарказма и взаимных оскорблений, зарождалось нечто странное. Однажды вечером, когда за окнами выла февральская вьюга, а внутри потрескивал камин, Бобби и Кроули, изрядно накачавшись виски, сидели друг напротив друга. Разговор перешёл на личное. Кроули, отбросив свою обычную маску, рассказывал о своей смерти, о своей жизни в Шотландии, о матери, которая была ведьмой и продала его, как породистого щенка, за горсть магических ингредиентов. Его глаза, обычно хитрые и бегающие, стали тёмными и бездонными, полными такой древней, застарелой боли, что у Бобби перехватило дыхание. — Ты думаешь, я выбрал это, Сингер? — голос Кроули дрожал, но не от слабости, а от подавляемой ярости. — Ты думаешь, мне нравится быть тем, кого ненавидят? Я был никем. Мясником, чьи стихи никто не читал. А став демоном, я стал Королём. Я взял то, что у меня отняли при жизни. Я построил империю на костях тех, кто меня унижал. — Ты убивал невинных, Кроули, — тихо, но твёрдо ответил Бобби. — Не нужно романтизировать зло. Ты выбирал это каждый день на протяжении трёх сотен лет. — А ты? Ты убивал одержимых, людей, в которых сидели демоны. Ты знал, что где-то внутри заперта невинная душа, и всё равно вонзал нож. Где твоя хвалённая грань? — Кроули подался вперёд, и свет камина заплясал в его глазах. Внезапно он схватил Бобби за ворот рубашки и, прежде чем старый охотник успел среагировать, впился в его губы грубым, отчаянным, голодным поцелуем. Это было похоже на короткое замыкание. Бобби, который годами хоронил свои желания под грудой работы, одиночества и алкоголя, ответил. Его руки сжали плечи Кроули с такой силой, что тот зашипел от боли, но не отстранился. Их близость была яростной, злой, пропитанной взаимной ненавистью и странным, извращённым влечением. Это был секс в нетрезвом виде, грубый и безжалостный, словно они пытались убить друг друга голыми руками. Они катались по полу среди пустых бутылок, сдирая одежду, оставляя на коже синяки и царапины. В этом акте не было нежности. Было отчаяние двух старых, сломленных войной солдат, которые нашли друг в друге не любовь, а отражение собственной тьмы. После, лёжа на полу и тяжело дыша, Кроули повернул голову к Бобби и горько усмехнулся: — Видишь, Сингер? Ты ничем не лучше меня. Просто у тебя ангелов нет, чтобы вытаскивать тебя из Преисподней. — Это стало их неким ритуалом. Грязным, болезненным, невысказанным. Бобби ненавидел себя за это, но присутствие Кроули заполняло пустоту в его доме и в его душе. Кроули же, казалось, нашёл в этом старом охотнике единственного человека, который видел его настоящего и не отшатнулся, а набросился в ответ. Это была не лебединая верность ангелов, не исцеляющая любовь. Это была связь двух покалеченных жизнью существ на краю пропасти, которые вцепились друг в друга, чтобы не упасть, прекрасно понимая, что падение неизбежно. *** Уличные гонки и покер были для охотников теми же ритуалами, что и вызов демона: способом поставить всё на кон, проверить свою удачу. В одном из таких захудалых казино, балансирующем на грани Завесы и реальности, собралась разношёрстная компания. Дин, мрачнее тучи, метал карты за покерным столом. Рядом сидела Чарли Брэдбери, королева хакерского подполья, которая сбежала от своей корпоративной войны в мир охотников, найдя в Винчестерах братьев, которых у неё никогда не было. Она, с неизменной ухмылкой на лице, с лёгкостью блефовала, и перед ней росла горка фишек. Ровена Маклауд, огненно-рыжая ведьма с амбициями, превосходящими мироздание, и с материнским инстинктом, работающим через пень-колоду, сидела напротив своего сына, Кроули, и смотрела на него с нескрываемым презрением и болью. — Ты связался с охотниками, Фергюс, — промурлыкала она с шотландским акцентом, перебирая свои фишки. — Это так... вульгарно. Я думала, у тебя больше вкуса. — Вкус, матушка, — парировал Кроули, не поднимая глаз от карт, — это то, что ты потеряла, когда решила, что платье из детской желчи это подходящий наряд для шабаша. А Бобби Сингер, по крайней мере, знает толк в хорошем виски и не пытается меня убить во сне. Что уже ставит его на несколько ступеней выше тебя. — Ровена поджала губы. — Любовь до гроба, значит? Мило. Только помни, милый, что ты уже в гробу. И когда этот старый пёс поймёт, что тебя невозможно спасти, он сам вобьёт тебе осиновый кол в сердце. — Эта колючая фраза повисла в дымном воздухе, заставив всех на мгновение замереть. Дин бросил карты и встал, шумно отодвинув стул. — Мне нужно на воздух. — Он вышел на улицу, где ревели моторы приготовленных к уличной гонке машин. Мэг Мастерс, демонесса с тёмными глазами и вечной усмешкой на губах, сидела на капоте чёрного «Доджа», болтая ногами. Она была здесь как напоминание о том, что мир не делится на чёрное и белое. — Не выдержал семейной драмы, Винчестер? — спросила она, спрыгивая на землю. — А знаешь, я тебе даже немного завидую. У тебя есть кто-то, кто за тебя беспокоится. Даже два кого-то. Твой брат-гигант и твой ангел с остекленевшим взглядом. — Кастиэль мне не «мой», — резко ответил Дин. — Ага, конечно. А я тогда балерина. Он вытащил тебя из Ада, Дин. Он восстал против Рая ради тебя. Если это не любовь, то я не знаю, что это. Просто признай, что ты в дерьме. Вся ваша милая семейка в нём по уши. И я с удовольствием посмотрю, как вы будете из него выбираться. Или не будете. — Она села в машину и сорвалась с места, влившись в поток ревущих автомобилей, которые неслись в темноту, оставляя за собой лишь красный свет габаритных огней и запах палёной резины. Дин остался стоять, чувствуя, как слова Мэг, словно ядовитые семена, прорастают в его душе. Восстал против Рая. Позже, в мотеле, Сэм пытался достучаться до Дина, который лежал на кровати, уставившись в потолок невидящим взглядом. — Мы не можем продолжать делать вид, что всё нормально, Дин. — Сэм сидел на краю своей постели, сжимая в руках стакан с водой. — Ты не спишь. Ты пьёшь как проклятый. Ты шарахаешься от каждого шороха. И этот ангел... он преследует тебя. — Он не преследует. Он... охраняет, — выдавил из себя Дин, и это прозвучало как признание в чём-то большем. — Охраняет от чего? От меня? — голос Сэма дрогнул. — Потому что, кажется, я единственный монстр в этой комнате. — Дин резко сел. — Ты не монстр, Сэмми. Ты мой брат. — Я пью кровь демонов, Дин. — Слова упали как нож гильотины. В комнате стало тихо. Дин смотрел на Сэма, и его лицо медленно бледнело. — Руби научила меня. Это даёт мне силу. Силу, чтобы убить Лилит. Силу, чтобы остановить всё это. Я знаю, это звучит безумно. Но это работает. — Ты пьёшь кровь... — медленно, по слогам повторил Дин, и в его голосе была не ярость, а запредельная, чёрная пустота. Он вспомнил вкус демонической крови на своих губах в Аду. Вспомнил, как он сам начинал свой путь палача. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! Ты становишься тем, на кого мы охотимся! — Я пытаюсь нас спасти! — взорвался Сэм, вскакивая на ноги. — Пока ты нянчишься со своим ангелом и бегаешь от своих кошмаров, я делаю всю грязную работу! Я не отсиживался в гробу, Дин! Я был здесь! Я пытался выжить и найти способ тебя вернуть! И я не остановлюсь сейчас! — Их крики заполнили комнату, и в этот момент, с тихим шелестом, в углу материализовался Кастиэль. И не один. Рядом с ним стоял высокий, светловолосый мужчина с ледяными голубыми глазами. Сосуд Ника. Но внутри был не Ник. Внутри был Люцифер. Его присутствие наполнило комнату холодом, который пробирал до костей. Он не нападал. Он просто стоял и смотрел на Сэма с выражением собственнической нежности, от которой у обоих Винчестеров кровь застыла в жилах. — Какой трогательный семейный спор, — произнёс Люцифер голосом, лишённым эмоций, но полным скрытой угрозы. — Не обращайте на меня внимания. Я просто жду своего часа. — Кастиэль шагнул вперёд, встав между Люцифером и Дином, заслоняя его своей грудью. Это был инстинктивный, защитный жест. — Ты не тронешь их, Люцифер. — Я и не собирался, брат, — улыбнулся Дьявол. — Пока что. Я просто хотел увидеть своих будущих... партнёров. Михаил выбрал Дина. Я выбрал Сэма. Но глядя на вас, на то, как вы боретесь, как вы цепляетесь друг за друга и за этих жалких людей... я начинаю думать, что план Отца может быть гораздо более извращённым, чем я предполагал. Может быть, финальная битва будет не между мной и Михаилом. Может быть, это будете вы. Все четверо, — сражающиеся против самой судьбы. Какая ирония. — Он исчез, оставив после себя запах электричества и ощущение обречённости. Кастиэль повернулся к Дину, его глаза, обычно такие бесстрастные, горели тревогой. Сэм же смотрел на место, где только что стоял Люцифер, и в его взгляде читался ужас, смешанный с тем самым, стыдным чувством узнавания, которое преследовало его во снах. — Мы уезжаем, — прохрипел Дин, хватая ключи от Импалы. — Сейчас же! Мы найдём Бобби. Мы во всём разберёмся. — Их дорожное приключение превратилось в бегство не от конкретного врага, а от наступающей со всех сторон тьмы. Импала неслась по пустынным шоссе, разрезая светом фар густую, почти осязаемую ночь. Они останавливались в захудалых мотелях, где в соседних номерах, казалось, обитали не люди, а их собственные, материализовавшиеся страхи. Однажды ночью, когда Сэм провалился в беспокойный сон, Дин сидел на шатком крыльце, кутаясь в куртку, и смотрел на звёзды. Рядом снова бесшумно возник Кастиэль. — Прости меня, — сказал ангел. — За что? За то, что вытащил меня из Ада? За то, что твой старший брат — помешанный на моём брате маньяк? Список длинный, Кас. — За то, что моё присутствие причиняет тебе боль. Я вижу это. Вижу, как тебе тяжело выносить мой взгляд. Но я не могу перестать смотреть. Ты - единственное, что имеет смысл в этом хаосе. Когда я коснулся твоей души в Преисподней, я восстановил её, сплёл заново из света и боли. Часть меня навсегда осталась в тебе. А часть тебя сидит глубоко во мне. Это больше, чем приказ. Это... лебединая верность. Мы, ангелы, любим только раз. И любим навсегда. — Дин вдруг почувствовал, как к горлу подступает комок. — Кас, я не знаю, кто я теперь. Я не знаю, заслуживаю ли я... этого. Я делал ужасные вещи. — Мы все делали ужасные вещи. Я убивал своих братьев и сестёр по приказу, без вопросов. Я тоже солдат, Дин. Но рядом с тобой я учусь быть чем-то большим. Ты показал мне, что значит свобода воли. Что значит выбирать любовь, даже когда это идёт вразрез со всем сущим. *** Они сидели в тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад, и между ними, сотканное из невысказанных слов и неозвученных чувств, росло понимание. Это не было исцелением. Раны были слишком глубоки. Но это было началом. Конец наступил там же, где и началось их возрождение. На кладбище, под немым взглядом надгробий и каменных ангелов, которые, казалось, наблюдали за финальной драмой с выражением вечной скорби. Руби предала их. Её кровь, которую пил Сэм, была лишь ключом к финальной ловушке. Убив Лилит, Сэм должен был разрушить последнюю Печать. И сейчас, стоя перед склепом, Сэм, чьи глаза горели чёрным, а вены вздулись от силы, боролся сам с собой. Люцифер, больше не скрываясь, парил в нескольких метрах над землёй, ожидая. Сосуд был готов. Дин бросился к брату. Он сбил его с ног, и они покатились по мокрой от крови земле. — Сэмми! Не делай этого! Борись! Ты сильнее! — Я не могу, Дин! — кричал Сэм, и из его глаз лились слёзы, смешанные с чёрной жижей. — Он зовёт меня! Я слышу его голос, он говорит мне, что мы исправим мир! Что мы будем вместе! Что я не буду один! — Ты не один, идиот! — заорал Дин, схватив его за лицо, заставляя смотреть себе в глаза. — У тебя есть я! У тебя всегда буду я! Даже если весь мир, Рай и Ад ополчатся на нас, я буду с тобой! Мы же Винчестеры! Мы это всё, что у нас есть! Не смей сдаваться! Их лбы соприкоснулись. Дин держал брата, чувствуя, как тот дрожит. И вдруг Сэм затих. Сила покинула его, и он обмяк в руках Дина, тяжело дыша. — Прости меня, — прошептал он. — Прости меня, Дин. — Люцифер взревел от ярости. Его голос, полный вселенской злобы, прокатился по кладбищу. — Глупцы! Вы думаете, это конец? Это только начало! Сосуды найдутся всегда! Апокалипсис не остановить! — И тогда появился Кастиэль. Но не один. За его спиной, сотканные из света и божественного огня, раскрылись огромные, сияющие крылья. Но не метафорические, а реальные, видимые даже для смертных глаз. Его истинная форма, сдерживаемая лишь чудом, пробивалась сквозь сосуд. Рядом с ним, к ужасу Дина, стоял Бобби, держа за руку Кроули. Их лица были суровы и решительны. За ними стояли тени: Элен и Джо, погибшие во время первой попытки остановить Апокалипсис, теперь они были призрачные стражи, связанные клятвой защищать охотников. Эш, с бутылкой пива в призрачной руке, отдал честь. Даже Руфус, старый ворчливый друг, появился из тени, сжимая в руках древний, исписанный рунами меч. — Ты проиграл, Люцифер, — сказал Кастиэль, и его голос звучал как тысяча труб. — Не в этот раз. Не в этой реальности. Убирайся обратно в свою Клетку. Твой план разрушен их любовью друг к другу. Тем, чего ты никогда не сможешь понять! — Люцифер, глядя на эту странную, святую и проклятую армию, собранную из сломленных людей, падших ангелов, демонов и призраков, закричал. Его форма исказилась, теряя очертания, и с оглушительным хлопком он был затянут обратно в Бездну, в свою Клетку, из которой не было выхода. Наступила тишина. Кладбище, освещённое лишь лунным светом и угасающим сиянием крыльев Кастиэля, было полно живых и мёртвых. Дин поднял взгляд на ангела. — Ты не один, — прошептал он. Слова, сказанные Сэму, отозвались в нём самом новым смыслом. — Я знаю, — ответил Кастиэль, и впервые на его лице мелькнуло нечто, похожее на улыбку. — Теперь знаю. — Трагедия отступила. Но драма осталась. Остались трудные отношения с родителями, ведь Джон Винчестер, вызволенный из Ада тем же Кастиэлем, появился на рассвете, усталый и разбитый, с глазами, полными вины. Осталась иерархия и предрассудки Рая и Ада, которые никуда не делись. Остались кошмары, которые ещё долго будут мучить братьев по ночам. Но было и исцеление. Пускай медленное, неуклюжее, как учится ходить ребёнок, но оно было. Бобби и Кроули стояли в стороне, не размыкая рук, и старая свалка теперь обрела нового, сварливого и опасного, но постоянного жильца. Чарли уже обдумывала план создания базы данных всех охотников. Ровена исчезла, зализывая раны и строя новые козни. Дин, Сэм, Кастиэль и Джон, те самые четверо мужчин, связанных кровью, проклятием и верностью, сейчас забрались в Импалу. И когда чёрный «Шевроле» уносил их прочь от кладбища, навстречу новому, неясному, полному опасностей будущему, Дин посмотрел на Каса, сидевшего на пассажирском сиденье, и понял. Мир, полный ангелов, демонов, вампиров и оборотней, но полный жестокости, больше не был для него полем битвы. Он был домом. Потому что дом - это не место. Это те, кто сидит с тобой в машине, когда ты едешь в неизвестность. Это те, чьи души сплелись с твоей так крепко, что даже Ад не смог их разделить. Это лебединая верность, которая бывает только раз. И только навсегда.