Её имя Клодия

Её имя,

единственное,

что осталось

в моей памяти.

Клодия.

Я всегда была любимицей в семье, мама и бабушка часто говорили: — Боже, Луиза, ты вырастешь красоткой. Правда мне этого не удалось. В мой день рождения, когда мне исполнилось одиннадцать, случился страшный пожар. Родовое поместье вспыхнуло в один миг. Этот пожар забрал с собой всё, что мне было дорого. Маму, отца, бабушку, младшего брата и тетю Оливию, которая учила меня всяким женским штучкам. Он же забрал и мои глаза, я вряд ли вспомню сейчас, как я выбралась из полыхающего дома, как отползла, как тогда выжила. Выжила и ненавидела это всей душой. Лучше бы умерла, потому что жить было не для кого. Даже в Хоспис не взяли, бросили на улице умирать. Я мельком слышала от медсестер, мол никому безродная и безденежная не сдалась. И они были правы, ничего не осталось, а что и не сгорело мигом разворовали. С того дня я перестала быть Луизой де Бомон и стала просто попрошайкой. Но никто не хотел делиться со мной едой, никому не нужна слепая девочка, которая ничего не может сделать. Кому нужна такая как я? Никому… Я теряла остатки сил, не понимая сколько прошло времени, не в состоянии попросить о помощи. Руки закоченели, а ноги не слушались. Живот уже даже не рычал, не скулил, думаю тогда уже и голод покинул меня. Я давно сгрызла все ногти под корень, пальцы от этого ужасно болели, но единственное, что оставалось продолжать грызть губы и пальцы. Я не помню как оказалась в своем новом доме, помню лишь запах свежего хлеба и ледяные руки, которые потянули меня за запястье. А затем пришел голод. Он так сильно нахлынул, что за запихивала хлеб в глотку, проталкивая руками, пока он не начинал лезть обратно. Когда мне протянули кружку с теплым чаем, чтобы запить, я, наконец позволила себе заплакать. Вот только слёз не было, будто вся боль, вся так обида что копились во мне иссохлись. Как горный ручеек в летний зной. Как бы я не старалась, как бы не кричала, ни единой слезинки не упало с моих обложенных огнем глаз. Тот, точнее та, кто привел меня сюда ждала пока я перестану пытаться рыдать и успокоюсь и лишь потом прозвучал ее неожиданно детский голос, будто бы мы одного возраста с но было в этом голосе что-то, от чего веяло мудростью, как от бабушки, которой больше не было. — Как твое имя? — вот что она сказала тогда. Такой простой вопрос, но я поджала губы, меня впервые спросили о моем имени, а не о том, есть ли у меня деньги или родители. — Луиза. — коротко ответила я. Эта девочка, с холодными руками вновь протянула мне что-то съестное и это было пирожное. — Должно быть сладкое, — тихонько сказала она. — Не бойся, я тебя не обижу. Тогда я не понимала, что пряталось за этими словами. Не знала ее истинной сути. Просто доверилась и съела пирожное полное сладкого крема. Позже мне открылось имя моей спасительницы, с тех самых пор оно стало моим заклинанием. Клодия… Она учила меня видеть мир без глаз. Вдыхать запах мокрой каменной кладки мостовой, слушать колокольный перезвон, чувствовать под подушечками пальцев точки, которые позже примут во всем мире как азбуку для слепых. Она учила меня всему, что могло мне пригодиться, пока я не расстроила ее тем разговором. — Твои руки всегда такие холодные, словно ты мертва… Эта фраза стала причиной образовавшейся между нами пропасти. Точнее первоисточник. В тот день Клодия рассказала о том, что она вампир. Она удивилась тому, что меня это не напугало, наоборот, я была воодушевлена, тем, что она может сделать меня такой же, но Клодия упираясь. — Ты не понимаешь! Луиза, не будь глупа, ты застрянешь в своих тринадцати годах на веки. Ни любви, ни ласки, ни возможности вырасти, стать женщиной, матерью, состариться и умереть в окружении любящих тебя людей! — ее голос дрожал, срываясь на крик. — Ты потеряешь возможность чувствовать вкус пирожных, печеных яблок, для тебя останется только вкус крови, противный металлический привкус, наполняющий твой рот. Сначала жажда, дикая, которая медленно съедает тебя изнутри, а за ней — необходимость. Когда нотки отчаяния пробились сквозь ледяное спокойствие, прерванное криком, ее голос стал другим. Таким по-детски обиженным и словно несчастным. Я даже не думала о том, что просьба сделать меня такой же как она может принести Клодии столько боли. Темные менее это заставило не страдать. Я видела это даже не имея возможности смотреть. Ощущала всем своим телом то, как она ненавидела быть вампиром, ненавидела быть собой. Той версией себя, которая спасла меня от смерти. Прошло несколько лет, прежде чем она смягчилась, а я смогла отпустить навязчивую идею стать вампиром. Я просто смирилась с тем, что даже если я очень попрошу — Клодия не позволит. Со временем я поняла ее, пусть и не полностью. Потому что я росла, а она оставалась ребенком, застрявшим во времени. Мне было шестнадцать, а ей одиннадцать, мне было восемнадцать, а ей одиннадцать, когда мне исполнилось двадцать ей все ещё было одиннадцать. Мой рост менялся, а не нет. Мой вес менялся, а не нет. Затем мы переехали. На самую окраину Франции, в деревню, где все друг друга знали в лицо. Она назвала меня старшей сестрой. Через десять лет, в другом городе я уже была ее матерью, внезапно потерявшей зрение в пожаре, а позже когда вновь заговорила о ее сущности — Клодия пропала. Я искала ее, но тщетно. Я не могла описать внешность, которой не видела сама. Знала лишь то, как она сама описала себя, чтобы я могла представить:

Кудри мелкие до плеч, цвета пшеницы, белоснежная кожа и голубые глаза…

Только вот это никак не помогло, никого с такой внешностью никто не видел… Я скучала, так сильно, что хотелось умереть. Я не могла представить этот мир без нее. Без моей Клодии. Все что я могла сказать себе это — прекрати. Но нет, я никак не могла прекратить искать ее. С каждым месяцем становилось все хуже, я боялась что она никогда не вернётся. Что её убили или, что она бросила меня. Оставила одну в мире, в котором я никому не нужна!

Никому кроме Клодии…

Моя тоска стала невыносимой в тот момент, когда ко мне пришло осознание того, как сильно я люблю её. Мысль о том, что она оставила меня, потому что не хочет причинять мне боль грела и убивала меня одновременно. Я вернулась в город где все началось, но и там ее не было. Клодии не было нигде, где мы были… Я думала о ней днями и ночами, а когда слышала это имя, вздрагивала и вертела головой, чтобы уловить ее аромат. Запах холодного камня мостовой. Так пахло ее одиночество. Я прожила здесь ещё двадцать лет, уча слепых детей жить в мире, в котором больше нет света. Учила их всему тому, чему учила меня Клодия. Шаг за шагом становясь лёгким отголоском памяти о ней. Когда мне исполнилось семьдесят, все удивлялись, что я ещё жива. Но я не могла уйти, пока не найду её. Пока не скажу Клодии, как скучала все это время, не расскажу ей о том, как сильно не люблю. Я не могу умереть, пока не попрощаюсь с тем, у кого самое доброе сердце, даже если оно уже давно не бьётся. Время неумолимо двигалось вперёд. Я уже с трудом передвигала ноги, но невзирая на это я ходила на мост каждое утро. Чтобы вдохнуть полной грудью запах, что позволяет мне все ещё помнить ее. Образ, сотканный из её слов уже почти полностью растворился в глубинах сознания. Все связанное с ней угасало вместе с моей памятью, но я не могла позволить себе забыть. Поэтому день за днём я повторялаее имя, вторая с утра до ночи: — Клодия… Клодия… Клодия… Я стояла на мостовой, когда мир решил, что в нем не больше места для меня. Мои веки сомкнулись, а тело наклонилось и полетело наземь. Но я не упала, а лишь коснулась чего-то, холодного как лед. — Сладких снов, Луиза…