КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ МЁРТВЫХ

Они летели впятером — пять фей, пять подруг. Впереди было Домино. Позади — Гардиния, где Трикс отняли у Блум силу Огня Дракона. Она чувствовала себя пустой — не просто без магии, а без себя. Как будто из неё вынули сердце и оставили дыру. Подруги обещали помочь. Они всегда обещали. Портал открылся на границе Домино. Планета встретила их тишиной. Ни руин, ни пепла — белый камень, витражные окна, гобелены на стенах. Дворец стоял целый, будто его никогда не разрушали. Блум замерла у входа. Что-то было не так. В воздухе пахло цветами — и ещё чем-то. Тёплым, влажным, как дыхание зверя, который спит слишком близко. Волосы на руках встали дыбом. Тело знало. И где-то в глубине дворца, едва слышно, как ветер в старых трубах, зазвучала колыбельная. Тихая. Мерная. Она вползала в уши, как туман. Спи, моя искра, усни. Сердце... сердце... Первой упала Стелла. Она попыталась вскрикнуть — и не смогла. Лёгкие горели. Она пыталась вдохнуть, но воздух не шёл — он стал густым, как сироп, и застревал в горле. Её тело начало дрожать — мелко, противно, как будто каждая мышца пыталась сопротивляться отдельно от остальных. Пальцы царапали камень — ногти ломались. А потом дрожь прекратилась. Тело ударилось о камень с глухим звуком — не так, как падает человек. Так падает мешок. Блум бросилась к ней. Опустилась на колени, схватила за плечи — и отдёрнула руки. Кожа Стеллы горела. Но ладони были ледяными. Два тепла, которые не должны были существовать в одном теле, — и между ними, под кожей, что-то двигалось. Флора уже опускалась на колени рядом. Её тело застыло. Она не дрожала, как Стелла, — она замерла. Руки застыли на полпути к вискам. Лицо застыло с открытыми глазами. Она смотрела в потолок и видела что-то, чего не видел никто. Её губы шевелились — она читала заклинание. Единственная, кто пыталась бороться. Пальцы сплетали невидимый щит — и щит лопнул с тихим звоном, как стекло. «Я не могу...» Тело рухнуло на камень. Пальцы ещё дёргались. Муза не сказала ничего. Она стояла, прижав руки к ушам, и задыхалась. Она не дрожала, как Стелла, и не застывала, как Флора. Она просто не могла дышать. Воздух входил в лёгкие — и не выходил. Она пыталась выдохнуть — и не могла. Лицо стало бледным. Губы посинели. По щекам текли слёзы. Они капали на камень. Потом глаза закатились, и она упала с тихим, почти мелодичным вздохом — как будто колыбельная наконец добралась до неё. Текна попыталась открыть портал. Её пальцы летали над прибором, экраны вспыхивали один за другим. Она не чувствовала страха — она чувствовала ярость. Она не дрожала, не застывала, не задыхалась. Она считала. «Сбой. Причина: неизвестна. Вероятность: ноль целых три десятых процента. Невозможно. Невозможно. Невоз...» Прибор взвизгнул, экран погас, и пластик нагрелся до боли в пальцах. Она ударила кулаком по экрану — экран треснул. «Я не могу». И рухнула, прижимая к груди бесполезный прибор. Блум осталась одна. — Стелла! Флора! — она трясла их за плечи, но они не отвечали. Дышали — но не просыпались. Их тела дышали не в своём ритме. Их тела дышали в ритме Дракона. Стелла улыбалась. Уголки губ были задранными слишком высоко, неестественно. Как у куклы. Блум отвернулась. И колыбельная звучала громче. Спи, моя искра, усни. Сердце... сердце... Тысячу лет мы одни. Тысячу лет... Из глубины дворца раздался голос. — Блум. Она замерла. Голос отца. Тихий, ласковый. Но в нём было что-то чужое — будто Орител говорил не своими губами. И этот голос вплёлся в ритм колыбельной, подхватил её, зазвучал в унисон с дыханием подруг. Она пошла на звук. Ноги сами несли её по коридору. Стены двигались — она слышала это. Тихий, скрежещущий звук, как суставы, которые давно не двигались. Пол под ногами был тёплым — как живая кожа. Она чувствовала тепло сквозь подошвы сапог. И ещё — запах. Гобелены пахли так, как пахнет тело, которое не мыли. Сладковато. Тяжело. И дыхание — глубокое, влажное — было повсюду. Тронный зал. Орител и Марион сидели на тронах — невредимые, прекрасные, светящиеся изнутри. Их кожа мерцала золотом, пульсируя, как второй сердечный ритм. Марион улыбнулась — левая половина лица отстала от правой. Орител поднял руку — пальцы согнулись не в ту сторону. Суставы хрустнули. — Ты пришла, — сказал он. Голос шёл отовсюду, но рот открылся на мгновение позже. — Мы ждали тебя. Тысячу лет. — Вы не мои родители. — Мы — больше, чем родители. Мы — часть Дракона. Как и ты. Как и твои подруги. Дракон не спит. Он болен. Его сны — это Домино. И мы — его голос. Хочешь услышать колыбельную? Марион открыла рот — и запела. Тот самый текст. Те самые строки. Голосом матери. И этот голос был хуже всего — потому что он был настоящим. Она узнавала его. Спи, моя искра, усни. Сердце... сердце... — Хватит! Марион замолчала. Подняла руку — локоть выгнулся под неестественным углом, внутри сустава что-то хрустнуло. Сквозь кожу просвечивали кости, наполненные золотом. Пол задрожал. В трещине между плитами что-то блеснуло — чешуя. Она поняла: это не планета. Это его тело. Она — внутри Дракона. И он поёт. Она развернулась. Коридор, в который она вошла, исчез. Вместо него — три одинаковых прохода. Она рванула в левый. Через десять шагов поняла — это тот же тронный зал. Родители сидели на тронах. Она видела их спины — и снова побежала. Туда, где, как ей казалось, был выход. Голоса родителей звучали в каждой стене, вплелись в слова колыбельной. «Ты — наша гордость». «Мы ждали тебя». «Не уходи». «Спи... спи...» Колыбельная становилась громче с каждым шагом. Она не хотела её отпускать. Стены сужались. Пол дрожал. Она споткнулась — и упала. Поднялась. Побежала снова. Споткнулась опять — колено ударилось о камень, из разбитой кожи потекла кровь. Она не остановилась. Она хромала, оставляя кровавые следы на тёплом полу, и колыбельная гремела в ушах, как пульс. Она упала. Не от усталости — от бессилия. Колени ударились о камень. Руки дрожали. Ладони — в крови. Она не помнила, когда поранилась. Только колыбельную. Только голос. Только запах. — Я не могу, — прошептала она и ударила кулаком в пол. Камень не дрогнул. Только пальцы хрустнули. Боль была острой, настоящей — не как та пустота, что сидела внутри. Она посмотрела на сбитые костяшки. Кровь. Её кровь. Живая. Она закрыла лицо руками и закричала. Не от боли. От бессилия. Подруги лежали там, в коридоре, и дышали чужим ритмом. Родители были марионетками Дракона. А она сама была пустой — без Огня, без магии, без сил. Только тело. Только страх. Только этот бесконечный коридор. Она кричала, пока голос не сорвался. Потом замолчала. Лежала на тёплом полу и дышала. Смотрела в потолок и видела золотые прожилки — они пульсировали в такт колыбельной. Дракон был везде. Дракон был всем. Она была ничем. А потом она встала. Не потому что нашла силы. Просто потому что больше не могла лежать на этом полу. Если она останется здесь ещё на минуту — колыбельная доберётся до неё. Она споткнулась о плащ Флоры — тот остался лежать там, где упала хозяйка. Сама Флора была уже у входа. Блум перетащила её. Но плащ забыла. Среди всего этого — забыла. Она подняла его. Ткань была тёплой. Как кожа. Как пол. Как всё в этом дворце. Она отбросила плащ в сторону и пошла дальше. Рядом со Стеллой. С Музой. С Текной. Они дышали. Тепло их тел пульсировало в чужом ритме. Она подхватила Стеллу под мышки и потащила. Тело было слишком лёгким — как одежда, в которой больше никого нет. Голова Стеллы стукалась о камень. Глухо. Слишком глухо. Блум не остановилась. Потом Флору. Музу. Текну. Одну за другой — взваливала на плечи и тащила к выходу. Колыбельная ревела. Пол дрожал. Стены смыкались. Она хромала, оставляя кровавые следы, слыша, как голоса родителей умоляют её остаться. Шаг за шагом. Пока не вышла наружу — туда, где ждал корабль. Когда люк закрылся, колыбельная стихла. Блум прислонилась спиной к холодной стене. Ноги подкосились. Она упала на колени. Тело трясло — не от холода, а от отката. Она сжалась в комок, обхватила себя руками, прижала колени к груди. И дрожала. Долго. Пока дыхание не выровнялось. Подруги спали. Их лица были спокойны. Но тепло их тел всё ещё пульсировало в чужом ритме. Они не помнили ничего. И никогда не вспомнят. Она закрыла глаза. И в темноте, за веками, всё ещё слышала колыбельную. И голос матери — тихий, как ветер: «Ты — наша гордость. Теперь живи. И не возвращайся». Она открыла рот, чтобы ответить. И поняла: она помнит только три вещи. Голос. Свет. Запах цветов. И ещё — тихий, едва слышный шёпот. Он остался. Навсегда. Она слышала его, когда засыпала. Когда просыпалась. Когда смеялась с подругами — они не понимали, почему она вдруг замолкает посреди разговора. Они не знали. Они никогда не узнают. Спи, моя искра, усни. Сердце... сердце... Тысячу лет мы одни. Тысячу...