Хулиганство

      — Да, таким невероятным образом всё и случилось, — не без толики гордости произнёс Бутхилл, — Сифилитик с носом и то вероятнее, чем я с живым глазом в глазнице. Это было охуеть как больно! Роза, клянусь тебе своей честью, я думал копыта двину, пока ложкой сам себе его выкорчёвывал! А, тебе, наверное, нельзя такие вещи говорить? Ты, ну… Стрелок, наконец отпустив бокал с алкоголем, сомкнул кончики пальцев и приложив их к виску, тут же раскинул их широкой ладонью, изображая тем самым взрыв.       — Ты та ещё прелесть. Такой сладкий, что аж зубы болят. Вдруг тебе отшибёт башку от моих балабольств? Я, к тому же, ещё очень остр на язык, смотри не поранься. Хотя, если так пораскинуть мозгами, посмаковать и пожевать не спеша табак во время этого занятного дельца, то можно уловить толику важного, — Бутхилл задумчиво потёр подбородок, приподняв голову и зацепившись взглядом за потолок, — Под всей этой сладенькой подтянутой упаковкой нехарактерно живёт какой-то пиздец. Я всегда знал, что самые опасные люди с милыми мордашками. Они встречаются в этом баре раз в несколько месяцев и на каждую встречу Аргенти слушает новую историю, словно Бутхилл некогда где-то подрабатывал, сочиняя рассказы для желтушной прессы. Невероятного сорта лапша, такая длинная и гибкая по своей структуре, что не ломается от каверзных вопросов, не путается, а продолжает свой путь, становясь лишь длиннее. Глаз Бутхилла становился одной из важнейших тем их вечеров и Аргенти, честно признаваясь, охотно слушал все истории. Но, возможно ещё и потому, что к рейнджеру он прикипел и потому слушал выдумки с донельзя мягким сердцем и упоением, с каким не слушал баллады. Бутхилл очевидно лгал, но как искусно он плёл весь свой бред, фантазируя столь цветисто и это же мгновенно выкладывая, держась при своём рассказе с максимальной уверенностью, смеясь и потряхивая боязно коленом где необходимо, создавая атмосферу. С одной стороны, в брехне ради собственного удовольствия через испуг толпы ему не было равных. Или, если смотреть с другой, Аргенти велико и страшно им очарован, потому и принимал все истории как благодать. Или, с третьей, если это треугольник, то всё вместе взятое. Алкоголем вымывалась его ковбойская лихость: пропадало излишне загадочное молчание, сулящее смертоносность, и из темницы сознания наконец выпускалась такая прекрасная черта, как болтовня без умолку. Аргенти и этим восхищался; не смел перебивать своего горячо любимого спутника, лаская его взглядом практически никогда не отводя глаз, а если и отводя, то лишь для проверки остатков вина в его бокале. Это Бутхилл предпочитает классический суровый вариант, а всё остальное называет газировками и подобием на алкоголь, но Аргенти неприятные комментарии обошли стороной; Бутхилл сразу заказал ему вино ни о чём не заикнувшись.       — А ты чего молчишь, кстати? Я тебя всё же напугал? Вот это я молодец, просто красавчик, — ссарказмил стрелок, делая глоток напитка, — Не бойся, Роза, глаза я не так лишился, это всё пурга, чтобы детишек пугать! Ты же знаешь, как они любят задавать неудобные вопросы. Кучку сопляков нужно просто припугнуть и показать им, что происходит за пределами материнской юбки.       — Слушая твой рассказ, больше всего меня восхитило в нём мужество, — улыбнулся Аргенти, не сводя с Бутхилла взгляда, — Красота отваги пышно и ярко цветёт в твоей груди, что меня запредельно радует. Редко встретишь столь крепких людей, готовых пойти на крайние меры. Ты — самородок, мой милый, не сыскать тебе равных.       — Да ну тебя, — отмахнулся стрелок, но не сумел сдержать улыбки, хотя старательно это делал; любого человека радует похвала, а гордеца — тем более, — Скажешь тоже… Сам ты все эти крутые слова и фразочки, ясно?       — Нужно уметь принимать правду, не отрекайся от неё, — Аргенти сделал глоток вина, а Бутхилла излишне привлекало заходившее адамово яблоко на бледной шее, — Можешь, пожалуйста, рассказать, что на самом деле произошло?       — Что? — переспросил стрелок, поднимая заколдованный любовью взгляд к чужим губам.       — Ты рассказывал, что с твоим глазом произошло что-то ужасное и мне бы хотелось узнать о той напасти, которая тебя его лишила.       — А, это, — Бутхилл внезапно повеселел и подпёр подбородок кулаком, — Я его проиграл! Там было всё по-красоте, как ты любишь. Ставки такие, что не зассать тяжело, а я не ссыкло, само собой. Ну, я же ещё не из тех, кто отступает, да? Конечно же да. Сволота прямо за столом забрал мой глаз при проигрыше, прямо на глазах, ха-ха, толпы. Кровищи, ну как кровищи, той ерунды которая у меня по телу хлещет, было море, весь стол залили этой хернёй. Только представь это себе. Ну и жуть, правда? Глядя на рыцаря Бутхилл ожидал увидеть ужас, но столкнулся с ярчайшим сочувствием и переживанием. Вероятно, слишком восприимчивая душа не давала ему испугаться как следует, поскольку необходимо помочь и поболеть сердцем за чужую беду. В Рыцарей Красоты, наверное, не берут без излишнего сострадания, наивности и невообразимо красивых глаз. Это их, так сказать, визитная карточка. Обязательно нужно выглядеть словно сошёл с обложки и при этом иметь чуткость, крепкость духа и желание вычленить какую-то эмоцию. Эти Рыцари нередко бывают излишне драматичны.       — Какая же беда! — взволнованно заявил Аргенти, прижав ладонь к груди, словно переживания по-настоящему ранили его душу, — Ослепительная трагедия! Потерять глаз, завертевшись в азарте, где судьба и удача, две столь неуловимые вещи, наконец являются нам! От всего сердца благодарю тебя за невероятную историю, мой милый, но…       — Но? — Бутхилл в недоумении нахмурил тонкие брови, когда Аргенти отнял руку от груди и потянулся ею к лицу стрелка. Странновато было лгать о потере глаза, при этом садясь в такие положения, при которых он заметен. Лицо Бутхилла было в порядке — такое же прекрасное, с хитринкой и небольшой сеточкой морщинок во внешнем уголке глаз, когда он улыбался. Скрывать такую красоту поистине преступление, поэтому Аргенти позволяет себе неслыханную по его же оценке наглость — заправляет тёмные локоны чёлки за ухо, тем самым открывая обзор на здоровый глаз. И лишь неловкость постепенно появляется во взгляде ковбоя, которую теперь некуда деть.       — Но твоя красота не нуждается в излишних речах или моих переживаниях, она естественна и неповторима. Пока ты не показываешь её миру, он теряет существенную часть радости и довольства, — со всей доступной нежностью проворковал Аргенти, аккуратно проведя кончиками пальцев ниже, останавливаясь на подбородке, — Мне бы хотелось, чтобы каждый посмотрел на тебя моими глазами. Да, это моя самая большая и дорогая мечта. Бутхилл мгновенно растерял всё своё долго выстраиваемое хвастовство и на место ему пришло смущение, ощущавшееся так, словно стрелка заперли в узкой клетке и ему срочно нужно выбраться. Аргенти всегда так делал: что-то скажет приятное, а Бутхиллу потом страдай из-за неумения правильно принимать комплименты. Это с другими он может борзеть и выделываться, кивать с гордым видом на все возгласы и вскрики о собственной пылкости. А с Аргенти подобные штучки не пройдут, он слишком искренен и чистосердечен, потому и сильнее в душу западают все его слова. И от незнания, как правильно реагировать, Бутхилл совершает неожиданное как для рыцаря, так и для самого себя: кусает возлюбленного за палец, от чего на его лице проскальзывает такой же тихий полутон боли, а сам Аргенти не может не ахнуть.       — Я сказал что-то не то? — встревоженно уточнил рыцарь.       — Тридцать два года назад случилось что-то не то, — стрелок в качестве извинений оставил поцелуй на чужих пальцах, после принимаясь поглаживать руку возлюбленного, — Я родился, например. Ты хоть, не знаю, предупреждай прежде чем говорить мне такие приятные вещи, я же идиот, прибью тебя от сильных чувств. По стенке размажу, когда ты захочешь меня поцеловать.       — Постарайся держать себя в руках, — приулыбнулся Аргенти, чувствуя, как беспокойство его потихоньку отпускает.       — Хочу держать тебя в руках, остальное нахуй не надо, — усмехнулся Бутхилл, переплетаясь пальцами с Аргенти и наблюдая, как щёки того мгновенно приобретают приятный розовый оттенок.