Коттедж номер четыре

К исходу третьего дня гостиная коттеджа номер четыре выглядела так, будто в ней взорвалась кондитерская фабрика, потерпевшая крушение прямо в перьевой подушке, а следом по обломкам для верности прошёлся небольшой ураган. Организаторы фестиваля, надо отдать им должное, честно предупреждали о риске грозы в этих числах июля. Про риск гражданской войны внутри отдельно взятого коттеджа в буклете почему-то ничего сказано не было. Мука толстым слоем лежала на журнальном столике, на диване, на многострадальном пледе в клетку и, кажется, даже на люстре — эффектным облаком она поднялась в воздух минут пять назад и до сих пор не осела до конца, медленно кружа в полосе света из окна, как первый снег над полем боя. Из вспоротой подушки торчали перья, штук пять уже намертво прилипли к мокрым от муки волосам Лизы, ещё парочка кружила у неё над головой, будто нимб, совершенно не соответствующий содержанию, а один из её высоких пучков растрепался настолько, что держался теперь на честном слове и одной несчастной резинке. На полу, у самых её ног, растекалась лужа апельсинового сока — жертва графина, который кто-то смахнул локтем в пылу спора и который сейчас лежал тут же, целый, но одинокий, посреди собственного содержимого, как единственный уцелевший свидетель катастрофы. Рядом, чуть дальше, белели осколки той самой вазы с ракушками, что три дня назад так уютно стояла на полке над диваном. Судя по траектории черепков, разлетевшихся веером от стены до порога кухни, кто-то не рассчитал размах, а кто-то другой очень вовремя пригнулся. Ваза, к слову, простояла в этом доме предыдущие семь лет ничем не примечательного дачного существования и, видимо, всё это время терпеливо ждала именно этих четверых. Волосы у Вики тоже больше не напоминали ту аккуратную, собранную версию, что вышла из машины три дня назад: короткие пряди торчали в разные стороны, будто их взбивали руками. И, возможно, действительно взбивали, потому что на предплечье у неё краснела свежая царапина, слишком ровная для случайного падения и слишком свежая, чтобы делать вид, что её не существует. Впрочем, о её происхождении из присутствующих не решался спросить никто, а сама Вика явно не планировала облегчать всем задачу. — Ты. Испортила. Мою. Помаду! — эти слова она произносила по одному, с расстановкой, как забивают гвозди. И с каждым словом делала шаг вперёд по мокрому от сока полу, сжимая в кулаке пустой тюбик, погибший безвозвратно ещё утром. — Твою помаду испортила жара, — Горе стояла на диване, держа над головой вторую подушку как щит, готовая пустить её в ход при первом же намёке на атаку. — А я, между прочим, всего лишь предложила альтернативное применение, блин, это же не расстрельная статья. — Расплавленную помаду разнести по всей моей косметичке — это, по-твоему, применение?! — Экспериментальное! Могла бы и спасибо сказать, теперь есть красивые градиент вместо однотонного хуевого цвета. — У тебя сейчас вместо макияжа градиент будет. — Ой, напугала, — Горе фыркнула, но подушку на всякий случай прижала плотнее. — Давай, коротышка, подходи. — Коротышка сейчас попадёт тебе точно между глаз. Надо сказать, что для человека, чьи диссы в своё время собрали не один миллион прослушиваний, у Вики в быту язык был подвешен ничуть не хуже, чем в студии. Разве что рифмовать по ходу дела она уже не успевала. — Девочки, — Даша возникла между ними с той же обречённой готовностью, с какой в детстве бросаются разнимать драку котят, вытянув руки в разные стороны. Одна ладонь упиралась Лизе в колено, вторая тянулась к Викиному локтю. — Может, мы просто вдохнём, выдохнем, и... Договорить она не успела: мимо её уха, вильнув в последний момент, пролетела диванная подушка — не в неё, а всё-таки в Вику. Но зацепила Дору краем, и мука, ещё державшаяся на наволочке, осыпалась ей на макушку целиком, ровным белым конусом, будто кто-то сверху решил торжественно короновать именно её. Миротворцам, как известно, в этой жизни редко достаётся справедливая доля почестей. Даша замерла. Медленно подняла взгляд к потолку, словно спрашивая его, за что ей всё это и тут же охнула, потому что нога в мокром от сока носке предательски поехала по паркету, и удержаться получилось только за счёт спинки дивана, отчаянно схваченной обеими руками. — Твою ж мать, — вырвалось у неё, кажется, впервые за всё их недолгое знакомство. — Ладно-ладно, не лезу, поняла... — Так, — раздался голос от дверного проёма кухни, и голос этот не оставлял ни малейших сомнений в том, что терпение, обычно бесконечное, наконец достигло своего геологического дна. Все трое обернулись. Саша стояла на пороге, всё ещё сжимая в руке чайную ложку — по всей видимости, единственный предмет, который она успела схватить, услышав грохот из гостиной. И медленно, не веря собственным глазам, обвела взглядом поле боя: осколки вазы у порога, растёкшийся сок, муку на люстре, вырванные из подушки перья и двух своих соседок, замерших друг напротив друга в позах, куда более боевых, чем это допустимо в пределах какого-либо приличия. На щеке у неё, эффектно перечёркивая обычно безупречное лицо, отпечатался длинный мучной след, будто кто-то провёл по нему кистью в один взмах. Волосы, всегда собранные волосок к волоску, выбились из хвоста тремя предательскими прядями. И самое страшное — спокойствие, которое обычно держалось на ней, как вторая кожа, дало трещину настолько явную, что даже перья в воздухе, казалось, притихли из уважения к моменту. — У нас через два часа брифинг с организаторами, — сказала она таким тоном, каким обычно объявляют войну малым странам, — костюмы висят в этой же комнате, и если хотя бы одна пылинка коснётся моего сценического пиджака, я лично прослежу, чтобы обеих вас поселили в палатке. На берегу. Без матрасов. Желательно рядом с клещами. — Это она начала, — синхронно произнесли Горе и Вика, тут же ткнув пальцем друг в друга, впервые за три дня безупречно совпав хотя бы в одном рефлексе. — Она первая распустила язык, — уточнила Горе. — А ты первая распустила руки, — не осталась в долгу Вика. — Мне без разницы, кто начал, — отчеканила Саша, — меня интересует, кто это закончит. Немедленно. В наступившей тишине было слышно, как последнее пёрышко, покружив, опустилось точно на нос притихшей Даши, которая всё ещё стояла в мучной короне, не решаясь пошевелиться. Как где-то за окном, совершенно не в курсе разворачивающейся здесь драмы, беззаботно горланили цикады, будто подмосковное лето снаружи и подмосковный апокалипсис внутри существовали в двух параллельных, никак не связанных друг с другом реальностях. Три дня назад, если бы кому-то из этой четвёрки сказали, что именно так будет выглядеть их фестивальная неделя, каждая как минимум потребовала бы вернуть деньги за билет. — Технически, — подала голос Дора, стряхивая муку с ресниц и умудряясь при этом сохранить голос бодрым, — если оттереть костюмы влажной губкой, а пух с пола собрать пылесосом, у нас останется целых полтора часа на брифинг. Ну, плюс-минус... Три пары глаз одновременно обратились к ней — растерянно, будто до этой секунды все успели забыть, что где-то в комнате есть человек, способный мыслить не категориями войны. Даша, надо признать, вообще обладала редким для этого дома талантом: оставаться единственной трезвой головой ровно в те моменты, когда всем остальным было максимально не до трезвости. — Ну вот, — Горе первой опустила подушку, всё ещё тяжело дыша. — Хоть кто-то в этом доме умеет считать. — Я умею считать, — холодно заметила Саша. — Ты умеешь считать секунды до того, как выселишь нас на берег, — вставила Вика, наконец отлепляя от щеки перо. — Это, знаешь ли, немного другой навык. Чтобы понять, как в принципе три дня невинного соседства довели приличных, взрослых, профессионально успешных девушек до перьев в волосах, муки на люстре и Саши, впервые в жизни повысившей голос при свидетелях, нужно вернуться назад — к самому первому часу их знакомства. Туда, где на раскалённом гравии у административного вагончика координатор фестиваля только-только набиралась смелости произнести слово «коттедж».