Цветы не растут в воде

«Спорим, тебе не добраться до московского персика?» Трескотня сверчков стояла такая оглушительная, что Сашенька поначалу даже не расслышал, что сказал любимый кузен. — Что? — До персика Московских. Тебе туда, на самый верх, ни за что не добраться, — произнёс мальчик с лукавым и беззаботным видом, лёжа на спине на расстеленном под смоковницей покрывале. Сашенька и ответить не успел, как смуглый взял персик из корзинки с завтраком, принесённой горничной, повертел его пару раз в руках и с скучающим видом небрежно швырнул прямо в траву. — Видишь? Не разбился. — И что с того? Француз рассмеялся — смехом насмешливым, почти откровенным, если бы к нему не привыкли. — А то, что они отвратительные. — Это почему же? — Сашенька ни в рыбе, ни в яблоках, ни тем более в грушах совершенно не разбирался. Что могло быть плохого в персиках, которые Катя принесла с рынка? Она брала их на Арбате, значит, они обязаны быть превосходными. — Потому что хорошие персики, если их бросить, разбиваются вдребезги, понял? Они мягкие. Ну конечно, тебе же всё надо объяснять, да? Мальчуган, просто чтобы досадить старшему, поспешил туда, где лежал плод, слегка стряхнул пыль подолом рубашки и с наслаждением вонзил в него зубы. Что же в них было не так? Сашеньке они казались отменными — сочными и свежими. Чего ещё желать? — А мне кажется, вкусные! — воскликнул черноволосый, подбегая к кузену и лениво усаживаясь на покрывало. — Конечно, тебе кажутся, ты же русский. Вам всё кажется хорошим, вы как англичане. Мальчик надул губы. Пьер редко навещал его в Москве, но недавно его мать снова выходила замуж, и свадьба должна была задержать его здесь, в пригороде, подальше от мирской суеты столицы. Для Сашеньки Пьер всегда был примером для подражания. Не знаешь, что делать? Пошли телеграмму кузену, он уж точно что-нибудь придумает. Он был привязан к нему, несмотря на отвратительный характер последнего, и теперь всё, что он делал, было лишь для того, чтобы угодить кузену. Подумать только, он даже выучил французский! Вы бы видели умилённое лицо Петра Алексеевича, когда он узнал, что его ненаглядное чадо наконец-то заинтересовалось чем-то, кроме беготни по коридорам дворца и столкновений с мебелью из драгоценного дуба. Разумеется, он предпочёл бы, чтобы сын увлёкся солдатиками или арифметикой, но начало есть начало. Естественно, если Пьер говорил, что на персик Московских забраться невозможно, то лишь потому, что ему не хотелось идти просить его у соседей. — А зачем тебе персики Московских? Тебе они нравятся? — Нравятся ли? Знаешь, вчера матушка навещала их, и ей подали персики. Она сказала, что с тех пор, как была мной беременна, так не радовалась. Представляешь? Должно быть, они восхитительны. Мальчик поудобнее прислонился к стволу: — Ты уверен, что не беременен? Похоже, у тебя прихоти... Его прервал лёгкий подзатыльник: — Что за глупости?! Я не омега. Просто они, должно быть, вкусные, и всё. — Ой-ёй! Понял, убери руки! Ой! Когда старший успокоился и снова задремал под смоковницей, Сашеньке пришла в голову мысль: а что, если он достанет персик из сада Московских, Пьер в награду сводит его в цирк! В прошлом году кузен водил его в театр на «Самсона», кто знает, может, и в этом году удастся выманить что-нибудь захватывающее. И вот, тихо-тихо, стараясь не разбудить кузена, он натянул сапожки и направился к дому Московских. Путь между летним домиком Романовых на окраине города и резиденцией Московских был поистине нечеловеческим. Две усадьбы разделяла аллея, лишённая деревьев и какой-либо тени, и в разгар лета этот путь, хоть и короткий, был мучительным. Не успел он и глазом моргнуть, как Сашенька вскарабкался на орешник, приложив немало усилий и пару раз сорвавшись. Ветви простирались ввысь, словно мосты над землёй, и Сашенька наконец оказался на магнолии, нависавшей над самым углом сада, рядом с персиковым деревом. Хотя ветви были густыми, это дерево было вполне проходимым для такого опытного в лазании мальчугана, как черноволосый; ветви выдерживали его вес, хотя были не очень толстыми и с мягкой древесиной, с которой носки сапожек Сашеньки сдирали кору, оставляя белые царапины на тёмной поверхности; и окутывали мальчика свежим ароматом листвы, которую колыхал ветерок, перелистывая её страницы — то матовые, то сверкающие. Но благоухал весь сад, и хотя Сашенька ещё не мог окинуть его взглядом из-за буйной и неровной поросли, он уже исследовал его обонянием, пытаясь, как неопытный альфа, различить многообразие ароматов. Он вглядывался в глубину и видел молодые листья — одни крупные и глянцевые, будто покрытые плёнкой воды, другие совсем крошечные, перистые, и стволы — то гладкие, то покрытые чешуйками. Стояла глубокая тишина. Лишь однажды вспорхнула стайка крошечных птиц, крича. И он услышал тонкий голосок, напевавший: «Ой, лю-ли-лю-шеньки... ой, лю-ли...» Сашенька глянул вниз. На ветке того самого загадочного персика висели качели, а на них сидел мальчик лет восьми, всего на год старше Сашеньки. Это был белокурый мальчик, с причёской, какую носили дети омег из высшего общества в лето Господне 1875 года: аккуратно расчёсанные, гладкие волосы. Слишком аккуратные и гладкие. На нём был лёгкий летний халат бледно-зелёного цвета, возможно, чуть великоватый, широкие штаны, похожие на юбку, которые сейчас, когда он взлетал на качелях, развевались так безмятежно, что казались водой. Мальчик смотрел полуприкрытыми глазами, задрав нос, словно по своей привычке важничать, и надкусывал персик, каждый раз поворачивая голову к маленькой руке, которая должна была одновременно держать персик и держаться за верёвку качелей, и отталкивался, упираясь мысками ног в землю каждый раз, когда качели достигали нижней точки своей дуги, и сдувал с губ кусочки надкушенной кожуры, напевая: «Ой, лю-ли-лю-шеньки... ой, лю-ли...» Сашенька, сидя на вершине магнолии, спустился до самой нижней развилки и теперь стоял, расставив ноги в две стороны, облокотившись локтями на ветку перед собой, как на подоконник. Взлёты качелей подносили мальчика прямо к его носу. Тот был невнимателен и не заметил его. Вдруг он увидел его перед собой — стоящим на дереве, в коротких штанишках и жилете. — Ой! — воскликнул он. Персик выпал у него из руки и покатился к подножию магнолии. Сашенька выхватил игрушечную шпагу, которую тётушка подарила ему несколько дней назад, спустился с последней ветки, поддел персик кончиком шпаги, насадил его и протянул мальчику, который тем временем успел описать полный круг на качелях и снова оказался рядом. — Возьмите, он не испачкался, только немного помят с одного бока. По обычаю, как учила его мать, следовало говорить с незнакомцами своего круга спокойно и учтиво, а с барышнями и омегами — ещё почтительнее. Белокурый мальчик уже пожалел, что выказал такое удивление при виде незнакомого мальчугана, объявившегося на магнолии, и снова напустил на себя чопорный вид, задрав нос. — Вы вор? — спросил он. — Вор? — переспросил Сашенька обиженно; потом задумался: в эту минуту мысль ему показалась заманчивой. — Да, — сказал он. — Есть возражения? — А что вы пришли украсть? Сашенька посмотрел на персик, насаженный на шпагу, и вспомнил, что он голоден, что он почти не притронулся к еде во время полдника, в отличие от Пьера. — Вот этот персик! — сказал он и принялся чистить его лезвием шпаги, которую, вопреки всем запретам, держал остро отточенной. — Значит, вы фруктовый вор, — сказал омега. Сашенька вспомнил шайки бедных петербургских мальчишек, перелезающих через стены и изгороди и опустошающих фруктовые сады, — племя, которое ему внушали презирать и избегать, и впервые подумал о том, насколько свободной и завидною должна быть такая жизнь. Вот, пожалуй, и он мог бы стать таким, как они, и жить так отныне. — Да, — сказал он. Он нарезал персик дольками и принялся жевать. Белокурый мальчик расхохотался — смех длился целый взлёт качелей, вверх и вниз. — Да ну! Я знаю мальчишек, которые воруют фрукты! Они все мои друзья! И они ходят босиком, в грязных рубашках с засученными рукавами и растрёпанные, а не в коротких штанишках и длинных чулках! Сашенька покраснел, как кожура персика. Насмешка не только над чулками, к которым он был совершенно равнодушен, но и над штанишками, которыми он очень дорожил, и то, что его сочли по виду хуже фруктового вора, этой презираемой до сих пор публики, и, главное, то, что мальчуган, чувствовавший себя хозяином в саду Московских, был другом всех фруктовых воров, но не его другом, — все эти чувства вместе наполнили его досадой, стыдом и ревностью. — Ой, лю-ли-лю-шеньки... в чулочках и штанишках! — распевал омега на качелях. У него вспыхнула гордость. — Я не такой вор, как те, кого вы знаете! — закричал он. — Я вовсе не вор! Я так сказал, чтобы вас не испугать: потому что если бы вы знали, кто я на самом деле, вы бы умерли от страха: я разбойник! Ужасный разбойник! Мальчик продолжал подлетать к нему почти вплотную, казалось, он пытался коснуться его носками ног. — Да ну! А где же пистолет? У разбойников всегда есть пистолет! Или кинжал! Я их видел! Нас пять раз останавливала карета, когда мы последний раз ездили в Смоленск, хорошо, что с нами был папенька! — А атаману не нужен пистолет! Я — атаман! У атамана разбойников только сабля! — и он вытянул свою шпагу. Омега пожал плечами. — Атаман разбойников, — объяснил он, — это Степан Олегович, он всегда привозит нам подарки на Рождество и на Пасху! — Ах! — воскликнул Сашенька Романов, охваченный волной семейного противостояния. — Значит, прав мой батюшка, когда говорит, что старый Московский — покровитель всех разбойников и контрабандистов в округе! Мальчик, поравнявшись с землёй, вместо того чтобы оттолкнуться, резко затормозил ногами и спрыгнул. Пустые качели взлетели вверх на верёвках. — А ну слезайте немедленно оттуда! Как вы посмели проникнуть на нашу землю! — крикнул он, грозя пальцем на мальчугана, рассердившись. — Я не входил и не слезу, — с таким же жаром ответил Сашенька. — На вашу землю я никогда не ступал и не ступлю ни за какие сокровища мира! Тогда мальчик с большим спокойствием взял веер, лежавший на плетёном кресле, и, хотя было не особенно жарко, стал обмахиваться им, расхаживая взад-вперёд: — Я позову слуг, и вас отлупят палками. Так вы научитесь не лазить по чужим садам! — он всё время менял тон, этот омега, и кареглазый уже совсем перестал его понимать. — Где я нахожусь — это не земля и не ваша! — провозгласил Сашенька, и его уже подмывало добавить: «А я внук царя всея Руси!» — но он сдержался, потому что не любил повторять батюшкины слова. — Здесь не ваше, — повторил он, — потому что ваша — земля, и если бы я ступил на неё ногой, тогда я был бы тем, кто проник. А здесь, наверху, нет, и я хожу везде, где мне вздумается. — Ну да, значит, твоё, там, наверху... — Конечно! Моя личная территория, всё, что здесь, наверху, — и он неопределённо махнул рукой в сторону ветвей, листьев на солнце, неба. — На ветках деревьев — всё моя земля. Пусть попробуют меня достать! Теперь, после стольких хвастливых речей, он ожидал, что тот поднимет его на смех. Но вместо этого мальчик проявил неожиданный интерес. — Ах, вот как? И далеко простирается твоя территория? — Всюду, куда можно добраться по деревьям: отсюда, туда, за стену, в яблоневый сад, на холм, по ту сторону к холму, в лес, на земли митрополита... — Даже до самой Польши? — До Франции и Голландии, — сказал Сашенька, который из географии знал только названия, которые упоминала матушка, говоря о Франко-прусской войне. — Но я не такой эгоист, как ты. Я приглашаю тебя на свою территорию! — К этому моменту они оба перешли на «ты», но начал белокурый. — А чьи это качели? — спросил мальчик и уселся на них, держа в руке раскрытый веер. — Качели — твои, — постановил Сашенька, — но поскольку они привязаны к этой ветке, всё зависит от меня. Так что, когда ты сидишь на них и касаешься ногами земли — ты на своей земле, а когда взлетаешь в воздух — ты на моей. Омега оттолкнулся и взлетел, крепко сжимая верёвки. Сашенька с магнолии перепрыгнул на толстую ветвь, державшую качели, ухватился за верёвки и принялся раскачивать его. Качели взлетали всё выше. — Боишься? — Я-то нет. А тебя как зовут? — Я Александр Петрович... А тебя? — Михаил Юрьевич, но меня зовут Мишка. — А меня Сашенькой, потому что Александр — это стариковское имя. — Не нравится. — Александр? — Нет, Сашенька. — Ах... Можешь звать меня Александр. — И не подумаю! Слушай, нам надо договориться по-честному. — Как это? — спросил Сашенька, который всё ещё каждый раз огорчался. — А так: я могу забираться в твою территорию, и я — священный гость, договорились? Вхожу и выхожу, когда захочу. Ты же — священный и неприкосновенный, пока ты на деревьях, в своей территории, но как только ступишь на землю в моём саду — ты мой раб, и тебя заковывают в цепи. — Нет, я не спускаюсь в твой сад и даже в свой. Для меня это всё вражеская территория. Ты будешь подниматься ко мне, и твои друзья-воры тоже придут, и, может быть, даже мой брат Пётр, хоть он и трусоват, и мы создадим армию на деревьях и приведём к повиновению землю и её обитателей. — Нет, нет, ничего подобного! Послушай, как всё обстоит на самом деле. Ты — владыка деревьев, хорошо? Но если ты хоть раз ступишь ногой на землю — ты теряешь всё своё царство и становишься последним из рабов. Понял? Даже если ветка обломится и ты упадёшь — всё пропало! — Я в жизни ни разу не падал с дерева! — Конечно, но если упадёшь — превратишься в пепел, и ветер развеет тебя. — Всё это выдумки, я не спускаюсь на землю, потому что не хочу. — Ах, какой же ты зануда. — Нет, нет, давай играть. К примеру, а на качелях я мог бы сидеть? — Если бы ты сумел сесть на качели, не коснувшись земли, — да. Рядом с Мишкиными качелями висели другие, привязанные к той же ветке, но верёвки были подвязаны узлом, чтобы они не сталкивались. Сашенька с ветки спустился, ухватившись за одну из верёвок — упражнение, в котором он был очень искусен. Так он раскачивался всё выше. Качели двигались в разные стороны и теперь достигали одинаковой высоты, проносясь мимо друг друга на середине пути. — Но если ты попробуешь сесть и оттолкнуться ногами, ты взлетишь ещё выше, — подначил Мишка. Сашенька показал ему язык. — Спускайся, подтолкни меня, будь добрым кавалером, — сказал омега, ласково улыбнувшись. — Да нет же, мы же договорились, что мне нельзя спускаться ни под каким видом... — Сашенька снова начал теряться. — Будь любезен... — Нет! — Ах-ах! Ты чуть не попался. Если бы ты ступил ногой на землю, ты бы уже всё проиграл! — Мишка спрыгнул с качелей и принялся слегка подталкивать качели альфы. — Ух! Он вдруг всё понял: схватил сиденье качелей, на которых Сашенька держал ноги, и перевернул его. — Омега-предатель! А другой лишь принялся распевать: «Ха-ха, упал Сашенька, упал Сашенька, упал Александр Петрович, Алекса...» — Александр Петрович? Молодого человека вернула к реальности нежная, но властная голос. Он на мгновение огляделся, прежде чем прийти в себя. Ах, да, вот почему дамы и омеги были все в белом. — Итак, мы спрашиваем: Александр Петрович Романов, согласны ли вы принять Михаила Юрьевича Московского, — он едва мог разглядеть лицо своего спутника, скрытое свадебной фатой, но был уверен, что его глаза отчаянно устремлены на любимого отца в глубине зала, который то и дело поглядывал на карманные часы, словно прикидывая, когда же, наконец, можно будет поскорее уйти, — как вашего супруга, обещая ему быть верным всегда, в радости и в горе, в здравии и в болезни, любить и почитать его во все дни вашей жизни? Сашеньке достаточно было взглянуть на отца, который едва заметно кивнул ему. — Согласен. — Михаил Юрьевич Московский, согласны ли вы принять Александра Петровича Романова как вашего супруга, обещая ему быть верным всегда, в радости и в горе, в здравии и в болезни, любить и почитать его во все дни вашей жизни? Наступила тишина, в воздухе повисло напряжение. Сашенька наконец смог разглядеть глаза наречённого супруга — полные сдерживаемой ярости и отчаяния, — пристально смотрящие на отца. Старый Московский ответил ему тем же взглядом. Что можно было сделать? Слишком поздно, должно быть. На лице Мишки появилась спокойная, блаженная улыбка, за которой скрывалась сдерживаемая горечь. — Да. Я согласен.

***

Ну вот и я! Я стараюсь сделать этот фанфик максимально исторически достоверным, и если у вас есть какие-либо идеи о том, что я могла бы включить, не стесняйтесь оставлять комментарии! Я обязательно отвечу :D