Виновники вечности

      Холод впивается в кожу, как тысячи ледяных игл. Гарри открывает глаза — и мир вокруг рушится. Нет. Только не снова. Не так скоро. Никакой уютной квартиры, никакой постели, никакого дневного света. Только бесконечная, мертвенная тьма каменной камеры да тяжёлый, спёртый воздух. В груди мгновенно вспыхивает знакомая, удушающая паника.

      ОН сидит в глубине тени, на возвышении, словно на троне. Его фигура почти не видна, но Гарри чувствует его взгляд — тяжёлый, ледяной, пронизывающий насквозь.       Том говорит не сразу. Он ждёт, пока Гарри осознает, что снова провалился. Снова в его власти.       — Сколько раз я должен повторять? — голос Тома звучит тихо, ровно, но от каждого слова по спине бегут мурашки. — Ты не контролируешь это. Ты не контролируешь себя здесь.       Том медленно поднимается. Тень скользит по его лицу, обнажая резкие скулы и глаза, в которых нет ни капли тепла. Том делает шаг вперёд, и Гарри инстинктивно отступает, но спина натыкается на холодную, шершавую стену.       — Ты думаешь, твой жалкий мирок, твои лекции, твои студенты имеют хоть какое-то значение? — Том усмехается, медленно приближаясь, пока его лицо не оказывается в сантиметрах от лица Гарри. — Всё это сон. Это – реальность.              Он грубо впивается пальцами в шею Гарри, сдавливая горло.       — Смотри на меня. И не смей закрывать глаза, пока я не разрешу.       — Сдохни, ублюдок, — хрипло выдыхает Гарри, цепляясь за остатки гордости, как за последнюю ниточку, соединяющую его с тем, кем он был.       Том даже не вздрагивает. Его пальцы остаются на горле. На секунду в камере повисает мёртвая тишина, нарушаемая только хриплым дыханием. А затем Том усмехается. Коротко. С ледяным, обжигающим превосходством.       — Сдохни? — его голос звучит обманчиво мягко, почти шёпотом, вибрируя где-то внутри грудной клетки. — Какая банальность, дорогуша.       Его вторая рука медленно, почти лениво поднимается и грубо зарывается в растрёпанные чёрные волосы. Том наматывает прядь и с силой откидывает голову Гарри назад, заставляя смотреть прямо в пронзительные, тёмные глаза. Боль вспыхивает на затылке, выбивая из головы все рациональные мысли.       — Ты забываешься, Поттер, — чеканит он, наклоняясь так близко, что холодное дыхание касается губ Гарри. — Умереть — это привилегия. И в этой тюрьме её нет ни у меня, ни у тебя.       Он резко ослабляет хватку на горле, но только для того, чтобы с силой швырнуть Гарри вниз. Колени с глухим стуком ударяются о ледяной пол.       — Твоя жалкая злость меня не впечатляет, — Том смотрит на Гарри сверху вниз, как на сломанную вещь. — Она лишь показывает, как сильно ты боишься. А теперь… извинись за свой тон. Вслух.       Внутренности Гарри сводит судорогой. Извиниться? Перед ним? Лучше пусть этот ублюдок сломает всё, что осталось.       — Пошёл к чёрту, — выдыхает Гарри сквозь зубы.       Том снова делает медленный, почти ленивый вдох, глядя на свою жертву сверху вниз. Никакой вспышки ярости, никакого крика — лишь холодное, расчетливое осознание того, что Поттер все еще пытается играть по правилам своего иллюзорного человеческого мира.       Тяжелый ботинок Тома опускается на бедро Гарри, с силой вжимая его в пол и лишая возможности подняться.       — Поразительное упрямство, — произносит он, и в его голосе слышится откровенная скука. — Твой жалкий мозг цепляется за эту агрессию, как за спасательный круг. Ты думаешь, что если будешь огрызаться, то сохранишь хотя бы каплю контроля?       Он наклоняется, опираясь рукой о колено, так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом Гарри.       — Здесь нет никакого контроля, кроме моего.       Он жестко хватает Поттера за подбородок, его пальцы, холодные как сталь, безжалостно впиваются в челюсть, заставляя смотреть ему в глаза.       — Ты будешь кричать, будешь умолять и будешь послушным. Это лишь вопрос времени, — он говорит медленно, растягивая слова, наслаждаясь своей властью. — Вопрос лишь в том, сколько боли тебе нужно, чтобы сломать твою спесь.       Том отпускает подбородок Гарри и грубо бьет наотмашь по лицу. В ушах противно звенит.       — Я сказал: извинись, — ледяным тоном повторяет он, и давление его ботинка на бедро становится невыносимым.       — А не то что? — в голосе Гарри слышится привычная дерзость.       На секунду камера погружается в абсолютную, звенящую тишину. Том замирает. В его глазах — тёмных, пустых, лишённых малейшего намёка на человечность — мелькает что-то похожее на удовлетворение. Вопрос не разозлил его. Он дал именно то, чего тот ждал — повод.       Том убирает сапог с бедра Гарри, но лишь для того, чтобы в следующую секунду резко, одним движением вздернуть его с колен за волосы. Гарри не успевает даже вскрикнуть, как Том впечатывает его в себя, жёстко перехватывая поперёк груди.       — А не то, — шепчет он прямо в ухо, его голос вибрирует от предвкушения, — я покажу тебе, почему ты так отчаянно боишься засыпать каждую ночь.       Его пальцы смыкаются на горле. Воздух исчезает. Гарри инстинктивно дергается, пытаясь вырваться, но хватка оказывается монолитной. Том словно высечен из камня. Попытки сопротивляться для него не значат ничего. Он держит Гарри, пока движения не становятся судорожными, пока в глазах не начинает темнеть, а потом резко разжимает пальцы. Гарри с жадным хрипом втягивает воздух, повисая на нём.       — Я могу ломать тебя часами, Поттер, — цедит Том, грубо встряхивая его, чтобы не терял сознание. — Могу заставить тебя задыхаться, пока ты не забудешь своё имя. Могу заставить тебя ползать по этому полу и умолять меня о глотке воздуха. Так что, я жду извинений.       — …не дождёшься, — хрипло выдавливает Гарри. Тело напрягается в ожидании привычной боли.       Том чувствует, как в его руках сжимается тело, рефлекторно готовясь к неизбежному. И это зрелище вызывает на его губах холодную, садистскую усмешку. Он внимательно наблюдает за дрожью Гарри, как исследователь за препарируемой лягушкой.       — Ты ждёшь боли, — произносит он почти задумчиво, его голос тих и пробирает до костей. — Ждёшь, что я сейчас разорву на тебе одежду, возьму тебя силой и заставлю кричать. Твоё тело уже к этому готово. Оно помнит.       Он протягивает руку и кончиками холодных пальцев медленно, издевательски нежно проводит по скуле Гарри, стирая выступившую от удушья слезу. Гарри вздрагивает от этого прикосновения сильнее, чем от удара.       — Но знаешь, в чём твоя проблема, Поттер? — его пальцы спускаются ниже, скользя по шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. — Ты пытаешься предсказать мои действия. Ты думаешь, что если подготовишься к худшему, то сможешь это вынести.       Рука резко перемещается на затылок, пальцы жёстко впиваются в волосы у корней. Том дёргает голову Гарри на себя, заставляя смотреть прямо в глаза.       — Я не собираюсь давать тебе то, к чему ты приготовился. Я не стану тебя брать. Не сейчас.       Он смотрит с обжигающим презрением, наслаждаясь дезориентацией своего пленника.       — Я хочу, чтобы ты сидел здесь. На коленях. И ждал. Ждал, когда я решу, что с тобой делать. И с каждой секундой твой страх будет расти, потому что ты не знаешь, в какой момент я сломаю тебе рёбра, а в какой — заставлю умолять о том, чтобы я, наконец, взял тебя.       Том давит на Поттера своей волей, заставляя его колени подогнуться.       — Руки за спину. Голову опустить. И не смей шевелиться, пока я не разрешу.       Гарри дёргается в попытке вырваться.       Фатальная ошибка. В ту же долю секунды камера оглашается сухим, тошнотворным хрустом.       Боль пронзает правое запястье Гарри ослепительной вспышкой — белой, чистой, лишающей возможности мыслить. Том не блефовал. Он дёрнул руку Поттера под неестественным углом с холодной точностью, ломая кость без малейшего усилия.       Гарри кричит, срывая голос. Том не отпускает. Наоборот, сильнее удерживает, фиксируя в океане боли.       — Я же предупреждал, — его голос звучит пугающе спокойно. — Твои действия имеют последствия. И здесь эти последствия наступают мгновенно.       Он отпускает сломанную руку. Она падает вдоль туловища безвольной плетью, отзываясь новой волной пульсирующей агонии. Гарри не удерживается на ногах. Колени подкашиваются, и он тяжело оседает на холодный каменный пол, едва не падая лицом вниз. Здоровой рукой он инстинктивно прижимает сломанное запястье к груди, пытаясь хоть как-то унять жгучую, разрывающую боль. Пальцы дрожат. По щекам текут горячие слёзы.       — Плачь, — ядовито выплёвывает Том. — Гарри Поттер. Избранный… рыдает на грязном полу из-за того, что не смог усмирить свои животные рефлексы.       Он наклоняется так низко, что его губы почти касаются уха.       — Эта боль в твоей руке — лишь эхо того, что я могу с тобой сделать. Я буду ломать тебя. Раз за разом, кость за костью, пока ты не усвоишь один простой урок.       Он грубо хватает его за волосы и рывком отрывает лицо от пола, заставляя смотреть на него сквозь пелену слез и боли.       — Кому ты принадлежишь? — чеканит он, глядя тебе в глаза своим мёртвым, безжалостным взглядом. — Отвечай.       — Никому, — выплевывает Гарри, задыхаясь. — Ты — ебаный кусок дерьма, Реддл! Жалкий, трусливый ублюдок, который даже сдохнуть нормально не смог! Не забывай, это я запер тебя здесь! И если я кому и принадлежу, то точно не тебе, чёртов монстр!       Том замирает. Взгляд тёмных глаз становится стеклянным, почти неживым. Отчаянный, полный боли и ярости крик эхом отражается от каменных стен. Прежде чем Гарри успевает прийти в себя, Реддл перехватывает вторую, здоровую руку.       — Не принадлежишь мне? — его голос падает до ледяного, вибрирующего шепота. Он жёстко фиксирует запястье и с безжалостной методичностью медленно начинает выкручивать пальцы в обратную сторону. Не ломая сразу, а растягивая суставы до предела, заставляя чувствовать каждую секунду надвигающейся агонии.       — Твоё тело здесь. Твоя боль — моя. Твои крики — моя музыка, — медленно произносит Том, глядя прямо в полные слёз глаза. — Ты не контролируешь даже собственное дыхание, Поттер. Как ты можешь принадлежать себе, если не можешь остановить то, что я делаю прямо сейчас?       Давление на пальцы стало критическим. Ещё секунда, и суставы не выдержат.       — Я могу ломать по одному пальцу за каждую твою жалкую попытку дерзить. Или я могу сломать их все сразу. Выбирай, Гарри, — издевательски шепчет он, чуть усиливая нажим. — Кому ты принадлежишь?       — А-а-а! — крик Гарри, сорванный, полный абсолютного, животного отчаяния, снова прорезает тишину. Сознание заливает белой вспышкой. — Тебе! Я… принадлежу тебе…       Том слышит это. И останавливается. Давление на суставы исчезает ровно в ту секунду, когда они готовы были хрустнуть. Он отпускает руку, и Гарри со всхлипом падает на холодный камень, прижимая покалеченные кисти к груди, сотрясаясь от крупной дрожи.       Том смотрит сверху вниз с ледяным, торжествующим спокойствием.       — Видишь? — произносит он почти мягко, но в голосе звучит холодное превосходство. — Стоило чуть сильнее нажать — и вся твоя гордость рассыпалась. Под ней ничего нет, кроме сломанной, скулящей твари.       Он медленно опускается на одно колено рядом. Его рука тянется к лицу Гарри. Тот инстинктивно вжимается в пол, ожидая нового удара, но вместо этого Том заправляет прилипшую от пота прядь волос за ухо.       — Запомни этот момент, Гарри, — шепчет он, обжигая щёку дыханием. — Запомни, как легко вся твоя бравада слетела под звук ломающейся кости. Ты принадлежишь мне. Твоё тело, твоя боль, твой страх. И теперь, когда мы разобрались с этим… — губы кривятся в жуткой усмешке, — мы можем перейти к наказанию за твоё неповиновение.       Он властно проводит большим пальцем по нижней губе Гарри.       — Открывай рот. И покажи своему хозяину, как хорошо ты умеешь служить.       — Нет, Том, пожалуйста… не надо… — срывается с губ Гарри. Чувство обречённости накрывает тяжёлой, удушающей волной.       — Не надо? — Том издевательски наклоняет голову. — Гарри, дорогой мой, умный мальчик… Неужели твоя литература не учила тебя, что за каждое действие есть цена? Ты назвал меня ублюдком. Ты пытался сопротивляться. Ты заставил меня сломать твою кость.       Реддл грубо запускает пальцы в чёрные волосы, фиксируя затылок, и придвигается ещё ближе.       — Умолять меня бесполезно. Ты признал, что принадлежишь мне. А вещи не ставят условия. Вещи выполняют приказы.       Том жёстко давит большим пальцем на нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот.       — Я не буду повторять дважды. Открывай. И если твои зубы хоть раз коснутся меня… я сломаю тебе вторую руку.       Гарри всхлипывает и морщится от отвращения. Это происходит. Это действительно происходит прямо сейчас.       Пальцы на затылке безжалостно сжимаются, дёргая голову вперёд. Второй рукой Том грубо вжимает лицо Гарри себе в пах прямо через плотную ткань брюк. Удар получается жёстким, скорее не для удовольствия, а для унижения. Так он заставляет его почувствовать свою власть.       — Твоя гордость — это иллюзия, Поттер. Здесь ты не герой. Ты не тот, кто меня заточил, — шипит Том, удерживая Гарри в этом унизительном положении, пока он хрипит и задыхался нехватки воздуха. — Ты просто ничтожество, которое будет делать то, что я захочу.       Внутри Гарри всё кричит. Ненависть к Реддлу пылает ярко, но она беспомощна. Она тонет в унижении. Тело дрожит от бессилия и боли в сломанной руке. Воздуха катастрофически не хватает, сознание плывёт, и разум медленно заполняется одной-единственной мыслью: «Это никогда не закончится».       Медленно, с ледяным спокойствием, Том расстёгивает ремень. Звук металла о металл в тишине камеры звучит как приговор.       — Ты сделаешь это так, чтобы мне понравилось. Потому что, если мне будет скучно… — он наклоняется, голос звучит обманчиво мягко, — …я вспомню про твою вторую руку.       Он снова грубо тянет Гарри за волосы на себя.       — Рот открыл. Живо.       Гарри скулит от боли, ужаса и унижения, зажмуривая глаза.       Том замечает это.       — Глаза, — голос звучит, как удар хлыста. — Я не разрешал тебе прятаться в темноте. Открой глаза и смотри на меня.       Пальцы на затылке сжимаются так сильно, что кажется, вот-вот снимут скальп. Том грубо дёргает голову, заставляя смотреть.       — Смотри. Смотри на то, что сейчас заполнит твой рот, — шипит он с абсолютным презрением. — Ты будешь видеть всё. Ты будешь осознавать каждую секунду своего падения. Том рывком подается вперёд, грубо вталкивая себя Гарри в рот.       Тот давится, инстинктивно пытаясь отстраниться, но рука на затылке держит мёртвой хваткой.       — Глубже, — рычит он, силой насаживаясь так, что Гарри задыхается. — Ты — просто кусок мяса. Просто горло. Ты глотаешь всё, что я тебе даю.       Движения резкие, грубые, ритмичные.       — И ты будешь терпеть это каждую ночь, — хрипло бросает он, глядя сверху вниз на залитое слезами лицо. — Твои жалкие попытки сохранить достоинство… они так забавны. Но в конце концов ты привыкнешь глотать. Ты привыкнешь быть ничем.       Гарри давится рвотным рефлексом. По лицу текут слюни, он хрипит и пытается отстраниться. Безрезультатно. Слова Тома становятся ещё грубее и унизительнее.       — Глотай, сука! Это единственное, на что ты теперь годишься.       Он не сбавляет темп, наоборот, движения становятся ещё агрессивнее и безжалостнее. Голова Гарри безвольно мотается в такт толчкам, удерживаемая лишь стальной хваткой на затылке. Сломанная рука пульсирует дикой агонией при каждом резком движении, но он даже не может закричать — рот полностью занят. Каждая секунда кажется вечностью. Сознание то и дело гаснет, но Том не даёт ему отключиться полностью.       — Посмотри на себя, Поттер, — выплёвывает Том с отвратительным, садистским смешком, на секунду оттягивая лицо назад, чтобы тот мог глотнуть воздуха, прежде чем снова безжалостно насадить. — Избранный. Мальчик, который выжил. Где он теперь? Всё, что от тебя осталось — это пустая, жалкая дыра, которая давится и скулит. Ты никто. Ты просто моя шлюха для снятия напряжения.       Реддл бьёт жёстко, наотмашь по достоинству, зная, что для психики Гарри эти слова страшнее физической боли.       — Я заставлю тебя забыть всё, что ты знал о себе. Ты забудешь своё имя, забудешь своих друзей, свою жизни. Ты будешь знать только одно — как сосать и как умолять меня о пощаде. И ты будешь это делать снова и снова.       Гарри изо всех сил старается отстраниться. Тело бунтует, его трясёт от отвращения и тошноты. Мерзко до дрожи, до рвотных позывов. Каждая фраза Тома оставляет грязный след в сознании. Он чувствует себя не просто униженным — он чувствует себя уничтоженным. Раздавленным в прах.       Отчаянная, инстинктивная попытка дёрнуться назад в приступе тошноты вызывает у Тома лишь ледяную ярость. Хватка на затылке становится железной, пальцы впиваются в волосы до боли. Гарри захлёбывается, глаза закатываются, слёзы текут непрерывным потоком.       — Ты смеешь отстраняться? — голос Тома падает до угрожающего, гортанного рыка. — Я не давал тебе команды останавливаться. Я выбью из тебя эту спесь.       Он намертво вцепляется в сломанное запястье, намеренно сдавливая повреждённые кости. Гарри отчаянно кричит, но крик обрывается, член Тома вбивается в самое горло.       — Если ты ещё раз попытаешься отстраниться, — рычит он, ускоряя темп, — я сломаю тебе вторую руку. Понял меня?!       По лицу Гарри текут слёзы.       Для Тома слёзы не повод для жалости. Это трофей. Это доказательство того, что метод работает безупречно.       — Вспомни, как на тебя смотрела вся магическая Британия, — Том продолжает он бить в самые уязвимые точки. — Они думали, что ты сильный. Что ты Избранный. Знали бы они, как их избранный сейчас стоит на коленях, давится и захлёбывается слезами, потому что не может даже закрыть рот без моего разрешения.       Он делает жёсткий, глубокий толчок, намеренно задевая горло, заставляя снова судорожно дёрнуться.       — Ты ничтожество. Пустое место. Ты существуешь только для того, чтобы обслуживать меня, — рычит он. Дыхание сбивается, приближаясь к пику. — И самое прекрасное в этом то, что ты ничего не можешь изменить. Каждую ночь ты будешь возвращаться сюда. Каждую ночь ты будешь плакать и глотать.       Хватка на лице становится стальной.       — Глотай! — приказывает он гортанным, властным голосом, делая последние, самые глубокие и безжалостные толчки. — Всё до последней капли. И только попробуй выплюнуть хоть что-то.       Горькая сперма брызгает Гарри в рот. Он давится ею, его едва не выворачивает от вкуса. Здоровой рукой он упёрся в бедро Тома, пытаясь оттолкнуться. Но Том — словно монолитная стена. Попытка оттолкнуть его равносильна давлению пёрышка на бетонную стену. Он не сдвинулся ни на дюйм.       — Я сказал: глотай, — голос звучит тихо, но от этой тишины кровь стынет в жилах. Он резко зажимает Гарри нос свободной рукой.       Кислород перекрыт окончательно. Глаза широко распахиваются в первобытном ужасе. Паника бьёт по оголённым нервам: Гарри не может дышать.       — Глотай, Поттер, — шепчет он, наслаждаясь агонией. — Или задохнись. Мне плевать. Но ты не выплюнешь ни капли.       Он держит его так, пока животный инстинкт выживания не заставляет горло судорожно сжаться, проталкивая мерзкую горечь внутрь ради спасительного глотка воздуха.       Гарри обречённо глотает. Только тогда Том разжимает пальцы на носу.       Гарри жадно втягивает холодный воздух камеры, кашляя и хрипя. Тело сотрясает крупная дрожь. Он падает на бок, прижимая сломанную руку к груди, и сворачивается в позе эмбриона. Слёзы непрерывным потоком текут по грязному ледяному полу.       — Послушный мальчик, — ледяной, насмешливый голос режет слух больнее пощёчины. — Посмотри на себя. Ты проглотил это так покорно. Инстинкты всегда берут верх над героизмом, не так ли, Поттер?       Он делает шаг и брезгливо поддевает носком ботинка плечо Гарри, заставляя перевернуться на спину. Гарри даже не сопротивляется. Он просто лежит, и смотрит на Тома пустыми, красными от слёз глазами. Внутри — абсолютная тишина. Ни мыслей. Ни чувств. Только тяжёлая, свинцовая пустота.       Том наклоняется, разглядывая его с холодным, исследовательским интересом.       — Забавно, — произносит он. — Ты заточил меня здесь, думая, что победил. А сейчас именно ты лежишь у моих ног.       Он медленно опускается на корточки, грубо берёт Гарри за подбородок и вытирает остатки слюны с его губ.       — Вся твоя жизнь — это фарс, Гарри, — шепчет он, и каждое слово сочилось ядом. — Прошлая жизнь в магическом мире, нынешнее жалкое существование среди магглов. Кого ты пытаешься обмануть? Истинный ты — вот здесь. Скулящая, сломанная сука, которая давится, хрипит, но послушно глотает всё, что ей прикажет хозяин.       Он отпускает лицо и брезгливо вытирает пальцы об одежду Гарри.       — И самое жалкое в тебе то, что завтра ты проснёшься, умоешься, замажешь синяки под глазами и пойдёшь улыбаться людям. Ты будешь притворяться сильным. Но каждый раз, когда ты будешь открывать рот, чтобы произнести умное слово… — он дьявольски усмехается, — …ты будешь вспоминать этот вкус. Вкус своего абсолютного, тотального поражения.