helmsman

      — На пятнадцать градусов левее, Третий, иначе мы разобьемся о скалы к чертовой матери!       Крик Вессела разнесся по всей палубе, пока капитан, держась одной рукой за борт, второй держал подзорную трубу в попытках разглядеть что-то сквозь шторм. Багамы не радовали их хорошей погодой уже третьи сутки; проливные дожди и безумные штормы, казалось, были в любом море, через которое проходила «Слип». Нервы всей команды были на пределе, особенно после того, как фрегат под черным флагом принял удар от нескольких британских кораблей.       — Если свернем левее, то пойдем на корм рыбам! — орет в ответ Третий, крепко стискивая руль, стараясь не улететь с мостика прямо за борт, и все же крутит штурвал, как приказано, едва-едва выворачивая корабль, подставляя нос прямо под волну. — Дьявол!       Всю верхнюю палубу заливает очередной волной, чуть не вырывая штурвал из рук; рулевой все же удерживается на месте, сжимая рукоятки до побелевших пальцев, и выравнивает фрегат из скалистого залива, выводит его в открытое море.       — До дьявола тебе еще далеко, веди на запад, — Вессел уже по левую руку от него, складывает подзорную трубу и убирает в карман камзола; капюшон, торчащий из-под него и столь привычный всей команде, он даже не пытается надевать обратно — ветер все равно сорвет с головы. — Возвращаемся домой.       — Домой, Весс? — Второй оборачивается на них обоих, крепко держась за перила мостика и перекрикивая ветер; ему сейчас тяжелее всего — он весит меньше всех, и удержаться в безумный, бушующий шторм для него каждый раз — отдельное испытание. — Курс был на Кингстон!       Капитан лишь головой качает, убирая прилипшие мокрые волосы с лица, и кивает на команду; все уставшие до черта, некоторые из них не спали по паре суток, работая над порванной парусиной вместе со штурманом, который давно бросил просто отдавать приказы, и сам поднимает и спускает паруса наравне с матросами.       — Я не собираюсь рисковать своей командой ради чертовой кучки золота и жемчуга! — Вессел хватается за те же перила при очередном ударе волн о корму, скаля зубы. — Курс на Нассау!       — Есть, капитан! — Третий шутливо отдает честь, приободренный возвращением на сушу, едва не теряя руль, за что Второй только недовольно косится на него, а Вессел… улыбается ему в ответ, смеясь себе под нос от его ребячества.

***

      «Слип», стоящая на якоре в порту Нассау, могла лишь только наблюдать за своими гордыми обитателями, что шумно праздновали свое возвращение. Кружки и бутылки рома и эля во время тостов не могли удержать содержимое, моряки проливали их через край, абсолютно не сдерживая своей радости вернуться домой живыми.       Ни капитана, ни квартирмейстера не было заметно среди беснующейся толпы — казалось, что Вессел и Второй исчезли, оставив команду без присмотра в таверне. Третий и Айви знали, конечно, где они на самом деле — за самым крайним столом, тихо обсуждали дальнейшие планы, которые сначала узнают они вдвоем, а затем и вся команда. Два «офицера» (если, конечно, пиратов вообще можно называть офицерами) решили оставить этот факт на потом.       Кто-то уже нашел себе девушку, с которой проведет одну-другую ночь за звонкую монету, кто просто напивался, будучи вне себя от счастья, что после настолько тяжелого путешествия они вернулись домой, а Третий и Айви… руководили этим праздником жизни, заказывая еще больше выпивки, и не сильно отставали от своих подчиненных; скорее, лидировали в негласном соревновании, у кого крепче печень.       К тому времени, как капитан и квартирмейстер решили присоединиться к своей команде, добрая ее часть уже вовсю горланила хором очередную шанти, причем Третий был в числе первых: забрался на стол, каблуком сапога отстукивая ритм, и размахивал полупустой кружкой рома. Глаза его блестели от количества выпитого, щеки слегка покраснели, черная рубашка под красным камзолом была широко распахнута, а сам он пританцовывал, вовсю поддерживая всеобщее веселье.       Затащил бы на стол и Айви, вот только штурман отказался, предпочитая стоять на твердой земле.       — Громче, сукины дети! — орет рулевой, разливая еще часть рома из кружки, ухмыляясь, словно сам черт, когда команда, столь же пьяная, тут же шумит еще сильнее, едва завидев своего капитана. — Капитан Вессел, мое почтение!       Тот лишь ухмыляется в ответ, приподнимая свою кружку в немом салюте, и дает своей команде допеть шанти, только тогда открывая рот.       — Развлекаетесь, парни? — ответом ему служат громкие крики и поднятые вверх руки. — Третий, твою ж мать, слезь со стола, я не настолько хорошо тебе плачу!       Тот лишь ржет, допивая остатки рома в своей кружке, и отдает ее, подходя к краю стола, возвышаясь над ним больше обычного.       — Всегда мечтал побывать на вашем месте, капитан! — отвечает Третий слегка издевательским тоном, нахально ухмыляясь ему.       По таверне тут же пробегает гул; шанти замолкают, и даже девушки, не сильно обремененные моралью, понимают, что сейчас произойдет драка; пьяным пиратам захочется выплеснуть все эмоции, особенно такие.       Второй приподнимает брови, качая головой и придвигаясь слегка ближе к Четвертому; абсолютно каждый в таверне чувствует запах вызова, наглого и безумного, и в то же время настолько безобидного, что можно было бы рассмеяться.       Для Третьего это не было даже попыткой подорвать авторитет своего капитана, даже не близко. Он преследовал две цели, маячившие в его пьяном мозгу: развлечь команду, напомнив в очередной раз, почему их капитан — именно Вессел, напомнив, почему он повелевает этой кучкой убийц, воров и разбойников, а вторая… развлечься самому, устроить схватку, от которой не будет зависеть его или чья-либо еще жизнь.       Положив руки на пару кортиков, Вессел ухмыляется так же маниакально, как и его рулевой; команда начинает гудеть, стуча руками, ногами, бутылками и кружками.       — Бой! Бой! Бой! — катится по таверне грохот разгоряченных пиратов, на что капитан лишь ухмыляется шире и кивает Третьему на спешно расширяющееся место в центре зала.       — Покажи, на что способен, рулевой, — насмешливо подстрекает он, стягивая капюшон с лица, как делает каждый раз, когда они берут судна на абордаж.       Третий легко спрыгивает со стола, несмотря на количество выпитого, и сбрасывает с себя камзол, оставаясь в одной рубахе и штанах; толпа шумит на всю таверну, и даже те, кто пришел сюда не как часть «Слип» спешно разворачиваются на предстоящее зрелище.       Вокруг них двоих формируется круг из пиратов и обычных жителей Нассау; по рукам уже ходят реалы, ставя на того или другого, пока мужчины достают из перевязей кортики; Вессел прокручивает один из своих, не отрывая взгляда от своего рулевого, пока Третий смотрит в ответ, расправляя плечи.       Оба пирата ходят по кругу, не торопясь с тем, чтобы напасть первым; напряжение лишь растет между ними, а во всей таверне повисает тишина, пока ее обитатели следят за обоими, гадая, кто же начнет схватку.       Первым не сдерживается Третий. Резко сокращает дистанцию, делая выпад, пока таким же отточенным движением Вессел парирует удар, скрещивая клинки. Капитан и его рулевой больше не медлят; зная друг друга за столько лет наизусть, предугадывают каждое движение еще до того, как оно закончится, пока толпа восторженно орет и делает еще больше ставок.       Их сражение больше похоже на танец, но пьяным пиратам это все равно — развлечение; то, как Третий мастерски уходит от ударов, как Вессел не щадит его и получает столько же в ответ, распаляет обоих еще больше. Выпад за блоком, контратака за обманным маневром, и при этом — ни единой капли крови.       Ни капитан, ни рулевой не имели проблем с ближним боем, и только единицы из всей толпы понимали это; понимали, насколько они до дрожи равны в силе, скорости и мастерстве боя клинками.       И ни один не собирался сдаваться; тяжело дыша, они снова и снова атаковали и защищались, вели друг друга по кругу, заставляя придумывать все новые и новые способы, как заставить другого проиграть.       — Оставайся за штурвалом, Третий, пользы от тебя будет больше, чем с клинком, — насмехается Вессел, задевая широкую рубаху лезвием кортика.       В ответ ему — лишь громкий смех и новая серия атак, которую капитан парирует, уходя от последних двух ударов.       — Ну почему же, кэп, вы многого обо мне не знаете, — так же нахально ухмыляется Третий в ответ, в последний момент уклоняясь от выпада.       — Не думаю.       Тяжело дыша, рулевой замирает, когда в горло слегка упирается лезвие клинка, все так же крепко сжимая свои. Для него уже не слышны крики пиратов, пьяных, выигравших или проигравших деньги, Третий бешено смотрит на своего капитана, который ухмыляется ему в ответ, второй рукой снова натягивая капюшон на голову.

***

      Дверь в капитанскую каюту закрывается с громким ударом от спины Третьего; он даже не замечает боли в ней, продолжая так же жадно целовать Вессела, стягивая с него камзол и капюшон, и вплетает мозолистые пальцы в волосы, насквозь пропахшие солью и порохом. Его капитан зарывается под просторную рубашку, вытащив черную, как их флаг, ткань из-под штанов, сжимает бока в руках и прижимает его к себе еще ближе, целуя напористо, подчиняя, сминая его губы своими; чувствует на них ром, крепкий до чертиков, и прикусывает нижнюю, глотая болезненный стон.       — Блять, Весс… — Третий сжимает его волосы в кулаке, тянет за них, закидывая ногу на крепкое бедро, и бесстыже подается на него своими.       Вессел лишь смеется, кусая его в шею, когда слышит очередной стон; знает, прекрасно знает, насколько его ведет от меток на шее, и потому не стесняется исследовать его тело в дьявол знает какой раз, стаскивает ненавистную рубашку с рулевого и кусает с новой силой, лишь бы только слышать громкие стоны, хватает его за задницу, заставляя тереться о свой член, и вжимает в стену еще сильнее.       Его ведет только от одного его запаха; крепкого, терпкого, Третий пропах ромом, солью и деревом насквозь, стоя за штурвалом его корабля. Капитан кусает и целует его шею, жадно исследуя его тело, глуша стоны в солоноватой коже, насытиться им никак не может, слушая каждый рваный вздох и каждый всхлип.       — Возьми меня, прямо сейчас, — хрипит Третий, пьяным от хмеля и поцелуев взглядом смотря на своего капитана. — Твою мать, Вессел, возьми меня, так, чтобы весь Нассау слышал, как мне хорошо на члене моего капитана…       Трясущимися руками развязывает тесемки рубашки Вессела, расстегивает их перевязи с пистолетами и клинками с оглушающим грохотом, который, вероятно, услышали те, кого уже отправили по койкам.       Ему плевать.       Вессел кусает его сильнее, вжимая его бедра в свои, и глушит стон в шее рулевого, пока тот все более настойчиво раздевает его, и все же не выдерживает; желание выдрать его перевешивает всякий здравый смысл, и он тащит Третьего к столу, держа за край штанов.       Свободной рукой капитан сметает с поверхности все карты, свечи и перья, толкая рулевого на него спиной, а тот только и рад; будто проститутка, запрыгивает на него, широко разводя ноги, и все же снимает с него рубаху, тут же проходясь ладонями по крепким мышцам.       — Шлюха, — выплевывает капитан, отстраняясь, чтобы найти в комоде пузырек с маслом, и тут же ставит его на стол рядом с Третьим, который уже успел избавиться от остатков одежды; бесстыже надрачивает и без того каменный член, смахивая капельки смазки с головки и наслаждаясь тем, как жадно Вессел смотрит на него.       — Тебе это нравится, — рулевой ложится спиной на широкий стол, разводя ноги, и поднимает руки вверх, абсолютно не стыдясь своей наготы. — Понравилось представление?       Они оба прекрасно знают, что он имеет в виду. Таверна, пьяные пираты, скрещенные между ними клинки, своим блеском и остротой напоминающие, как близко каждый из них проходит от помоста каждый раз, как поднимаются паруса, а поверх реет черный флаг.       Вессел бесцеремонно шлепает его по заднице, разводя длинные ноги еще шире, и входит сразу двумя, наспех смазанные маслом. Знает, что выдержит; и знает, что вся команда в курсе, почему рулевой не ночует на своей койке каждую ночь.       — Так хотелось покрасоваться перед командой, Триш? — ядовито ухмыляется, нависая над ним; тот лишь шипит, выгибая спину, и подставляется под умелые пальцы. — Показать, насколько сильно их капитан обожает ставить на место своего языкастого рулевого, да?       — Черт возьми, Весс… — стонет тот, уже не в силах ответить, когда третий палец наравне с остальными так хорошо растягивает его изнутри.       Сейчас он ничем не хуже портовой куртизанки; волосы растрепаны, руками он цепляется за край стола над своей головой, стонет протяжно и подается на пальцы капитана так, словно от этого зависит его жизнь; Вессел едва сдерживается, чтобы не выдрать его до боли, вместо этого крепко целует его, глотая каждый стон, вздох и скулеж, что вырываются из него.       Третий, кажется, даже не собирается ни сдаваться, ни склоняться над ним; обхватывает его талию ногами (ну точно проститутка, думает Вессел) и сжимается вокруг пальцев с глухим стоном, приоткрывает рот для него и царапает обнаженную спину, смело полосуя ее, будто холст.       — Возьми меня, — снова просит, чуть ли не умоляет рулевой, чувствуя, как его мозг плывет от умелых рук и жадных ласк. — Хватит сдерживаться, раздери тебя дьявол, просто выдери меня уже!       И капитан не выдерживает; развязывает пояс и штаны, едва останавливаясь, чтобы смазать самого себя; хватает Третьего за бедра и сразу же задает жесткий, бешеный темп, не жалея ни его, ни себя. Тот скулит, цепляясь за широкую спину, и слегка плывет от боли и удовольствия; стол начинает потряхивать от амплитуды толчков, но обоим уже плевать на это, потерянным в животном удовольствии забрать друг от друга как можно больше.       — Смотри на меня, — хрипит Вессел, взяв его за шею, и даже не думает остановиться или хотя бы сбавить темп. — Смотри, что ты со мной делаешь, Третий; я попаду из-за тебя в ад, потому что ни один порядочный христианин не должен так хотеть, тем более — другого христианина.       — Ты не веришь в Бога, как и я, — сквозь стоны отвечает рулевой, столь же яростно подаваясь навстречу. — И в ад мы попадем вдвоем; грехов — ох, сука, еще! — у нас и без этого хватит.       Вессел не отвечает, но и не отводит взгляд; сжимает его шею, заставляя Третьего закатить глаза с громким стоном, срывающимся на крик, и ухмыляется. Ему плевать на рай или ад, на религию, даже на деньги, ведущие каждого на выход под «Веселым Роджером» в море; к черту деньги, когда Триш так сладко выгибается навстречу его толчкам, когда его ведет от боли и удовольствия, животного и яркого, которое он ему дарит и получает в ответ.       Он бы трахал его вечность, если бы мог; даже несмотря на то, что каждую ночь рулевой спит в его каюте, в его койке, закинув длинную ногу на его бедра, покрытый испариной от очередного раунда, Весселу всегда его мало. И давно бы бросил море, бросил бы пиратскую жизнь, скажи Третий хоть слово, но знает прекрасно, что они не откажутся от этого, пока не смогут стоять на палубе и орать приказы, бок о бок.       Вессел изучил своего рулевого изнутри и снаружи, он знает каждый сантиметр этого крепкого на словцо мужчины, каждую уловку, чтобы заставить его кричать, просить еще и еще.       И сейчас он знает, что они оба долго не продержатся; не с таким темпом, который он даже не думает сбавлять, жадно глядя на Третьего, потерянного в своем удовольствии, и не тогда, когда он сжимается и пульсирует вокруг него, близкий к пику, как никогда.       Тот еще пытается что-то сказать Весселу, но он лишь сжимает его горло сильнее, заставляя заткнуться и принимать его член раз за разом, вздрагивая от удовольствия, сипло стонать, цепляясь за него; Третий закатывает глаза и выгибается на широком столе, подается ему бедрами навстречу, пытается что-то сказать, но выходит только писк.       Второй рукой Вессел все же накрывает его член, остервенело надрачивая ему, вырывая из него еще больше удовольствия, подталкивает к пику еще сильнее; берет его так, словно это их последний раз, словно Третий — лишь живая игрушка в его руках. Тот даже не думает сопротивляться, охваченный удовольствием; не тогда, когда кончает так сильно и так мощно, что не может сдержать крик.       И только тогда капитан убирает руку с его шеи, перехватывая оба его бедра в руках, не сбавляя темп, и переходит грань вслед за ним, заполняя его изнутри; Третий кричит его имя, вздрагивая от бешеного, безумного удовольствия, от того, как много он чувствует, цепляется за его спину, яростно полосуя ее ногтями, и всхлипывает, когда его становится даже слишком много.       Протянув их оргазмы как можно дольше, Вессел замирает, тяжело дыша, и ложится ему на грудь; Третий откидывает голову назад и хрипло смеется.       — Ты животное, — вопреки своим же словам зарывается ладонью в мокрые волосы, слегка почесывая голову. — Я завтра никуда не встану, я ног своих, блять, не чувствую.       — Тебе это только нравится, — Вессел хмыкает, подставляясь под незатейливую ласку. — Иначе бы не выводил меня каждый раз, когда можно и нельзя. Ты любишь, когда тебя дерут, не жалея, Триш.       Рулевой лишь вздыхает, второй рукой ведя по исцарапанной им же спине, нехотя расцепляя ноги и опуская их вниз; он даже не уверен, что сможет сейчас дойти до постели, не после того, как жадно Вессел взял его.       И как-то даже не замечает, как засыпает прямо на столе, под своим же капитаном и любовником, крепко прижимая его к себе.

***

      Просыпается Третий только тогда, когда солнце давно поднялось над Нассау, в постели капитана, заботливо укрытый одеялом; стопка одежды, так бесцеремонно раскиданной вчера ночью, лежит на столе, на котором не осталось ни одного следа предыдущей ночи.       Переворачивается на живот, снова закрывая глаза; но сон уже не идет, а саднящая задница все больше напоминает о умелых руках, огрубевших от клинков и пистолета, которые так хорошо держали его на месте вчера ночью.       Шипя от боли со всех сторон, все же встает из уютной кровати, к которой уже успел привыкнуть за столько ночей. На дрожащих ногах все же доходит до стола и аккуратно присаживается на него, глядя в небольшое мутноватое зеркало на стене; вся шея в засосах и укусах, которые оставил ему Вессел, и он улыбается на это, проводя пальцами по темным меткам. Черт возьми, думает Третий, натягивая штаны и сапоги, от которых так рьяно избавился вчера ночью; у него только успели сойти предыдущие следы, а теперь каждый будет знать, что любовник у него более чем страстный.       — Собственник чертов, — хрипло замечает вслух, потирая шею; вот только ему это нравится не меньше, чем Весселу — помечать его раз за разом.       Только натянув рубашку, в этот раз затягивая шнуровку у горла чуть выше, чем вчера ночью, он замечает рядом с камзолом небрежную записку, которую любезно оставил ему капитан.       «Как проснешься, приходи в таверну, у нас есть мысль, куда отправиться дальше. Расскажем вам с Айви, что надумали, пока вы надирались за капитанский счет.       -В.       p.s. Если сможешь дойти, конечно.»       — Ублюдок, — хохочет Третий, сжигая записку от свечи на столе, и спешно принимается приводить себя в порядок.       Кажется, у его капитана есть новое приключение.