Риск - благородное дело

Боль — первое, что почувствовала Арина Завьялова, когда открыла глаза. Острая, ритмичная пульсация в висках — и далеко не от учёбы — не давала ей покоя. Она боялась открыть глаза и встретиться с лучами солнечного света, предательски озарявшими всю комнату. Арина слепо потянулась рукой к тумбочке в надежде найти там спасительную таблетку и бутылку с холодной водой, но их не оказалось на месте. — Чёрт, и почему я не позаботилась об этом заранее, — еле отрывая своё хрупкое тело от матраса, выругалась девушка. Как и ожидалось, стоило ей только открыть свои прекрасные зелёные глаза, как солнечный свет беспощадно ударил прямо в них. — Предатель, — Арина сжала веки, пытаясь хоть немного унять пульсирующую боль, и медленно сползла с кровати. Ноги едва держали, казалось, даже воздух в комнате стал густым и тяжёлым, смешанным с запахом собственного перегара, — будто каждое движение приходилось пробивать сквозь невидимую преграду. Она на ощупь добралась до окна и распахнула створки настежь, впуская в комнату свежий, прохладный сентябрьский воздух. Ветер тут же швырнул ей в лицо пару опавших листьев, и этот резкий, живой холод на секунду перебил даже запах перегара. — Да чтоб тебя… — выругалась девушка, прижимая ладонь к глазам и щурясь от ещё большего потока солнечных лучей. В голове тут же вспыхнули обрывки тех самых дней — будто кто-то дёрнул рубильник и включил самую мучительную запись из прошлого: — Ты нам больше не дочь! — голос отца гремел по дому, как раскат грома, и от этого звука всё внутри у Арины сжималось до крошечной, острой точки. — Женя, прошу, успокойся! — пыталась утихомирить мужа Ольга Сергеевна, но её тихий, умоляющий голосок тонул на фоне ярости, которую выплескивал муж. — Что «Женя»? Что, Оля? Это такой позор для нашей семьи! А что люди скажут, когда узнают, что у полковника Забликова дочь… — мужчина метался по своему кабинету из угла в угол, не осмеливаясь произнести это слово вслух. — Позор! Какой позор! — повторял он одну и ту же фразу. — Пап, а тебе что важнее: чтобы я была счастлива или что будут говорить люди? — не отрывая глаз от пола, тихо и неуверенно подала голос Арина. — ЧТООО? Да как ты смеешь! Паршивка! — отец занёс руку, готовясь отвесить пощёчину родной дочери. — Женя! Не смей! — встала на защиту дочери Ольга Сергеевна. — Это наша дочь! — Этот выродок не моя дочь. Пусть убирается из моего дома, — холодно произнёс отец и, не оборачиваясь, вышел из кабинета, хлопнув за собой дверью. Арина тогда стояла в дверях — маленькая, застывшая, как статуя, — и чувствовала, как пол уходит из‑под ног. И хуже всего было не то, что отец кричал, а то, как он смотрел на неё: будто перед ним стоял чужой человек. Это слово ударило по ней даже сильнее, чем могла бы ударить рука. С тех пор всё пошло по‑другому. После того разговора Арина оказалась на улице с сумкой, которую мать успела сунуть ей в руки, пока отец не видел. В сумке лежали свитер, пара футболок и конверт с деньгами на первое время. Теперь раз в полгода Ольга Сергеевна приезжала, чтобы просто побыть рядом, приготовить что‑то привычное, убрать комнату — будто этим могла вернуть дочери ощущение дома. И каждый раз, когда она уезжала, Арина оставалась со странной смесью облегчения и вины: её любят, но любить приходится украдкой. Девушка глубоко вздохнула, прогоняя воспоминания. Сейчас не время было снова проваливаться в эту боль. Нужно было просто пережить утро и двигаться дальше. Воспоминания рассыпались, как сухие листья, стоило ей снова почувствовать эту пульсирующую боль в висках. Собрав остатки сил, девушка сделала ещё пару шагов к заветному холодильнику. На дверце, в небольшом контейнере — её импровизированной аптечке, — Арина нащупала таблетку аспирина. — Спасибо, мам… Что бы я без тебя делала, — прошептала девушка, и в груди на миг стало теплее, будто мама сейчас стояла где‑то совсем рядом. Ведь именно Ольга Сергеевна всегда отвечала за эту аптечку в съёмной двухкомнатной квартире. Она лучше всех знала, что может пригодиться дочери, когда её нет рядом: не только аспирин, но и пластырь, капли в нос, маленькая упаковка леденцов от першения в горле — всё самое нужное, и необходимое, собранное с материнской любовью и заботой. Наклонившись, Арина взяла заветную запотевшую бутылку с прозрачной водой — холодную, словно глоток свежего воздуха посреди душного дня. Она открутила крышку и залпом выпила половину, чувствуя, как ледяная вода понемногу проясняет сознание. Таблетку она положила в рот, не задумываясь, и снова прислонилась к стене, закрывая глаза. Пустая бутылка в её руках казалась неожиданно тяжёлой, будто в ней осела вся утренняя усталость. Тишина кухни на секунду стала почти уютной. Не той звенящей тишиной, что давит, а мягкой, обволакивающей — такой, какая бывает, когда знаешь, что хоть кто-то о тебе помнит и старается уберечь, пусть даже приходится делать это украдкой. Арина глубоко вздохнула, сжимая в пальцах пустую бутылку. Где-то в глубине души шевельнулось чувство вины — за то, что мама вынуждена приезжать тайком, прятать свои визиты от отца, собирать эти маленькие наборы «на всякий случай». Но следом за виной пришло и другое: тихая, упрямая благодарность. За каждую такую мелочь, за каждую спрятанную в сумку купюру, за каждое мамино «я просто заеду, уберусь, чтобы тебе было легче». И тут тишину разорвал резкий звук — пронзительный звонок телефона. Арина вздрогнула, и боль снова толчком ударила в виски. Экран мобильника, оставленный на столе, мигал, высвечивая имя: «Кирилл». Имя на экране горело слишком ярко, словно предупреждая девушку о предстоящей беде. Она замерла, глядя на экран, будто он мог сам по себе решить, брать трубку или нет. С одной стороны, Кирилл был тем, кто знал про её семью и никогда не говорил «да ладно, всё наладится» — он просто слушал. С другой — сегодня ей хотелось тишины, только тишины и маминой аптечки на дверце холодильника. «Только не сейчас, — подумала она. — Только не сейчас». День определенно обещал быть длинным и тяжёлым…