«Запонки, стрелки и любовь»

Номер в отеле «Астория» напоминал штаб военного времени — если бы в том штабе заправляли исключительно неврастеники с маниакальной тягой к прекрасному. До выездной церемонии оставалось чуть больше часа, и воздух здесь можно было нарезать ломтями и намазывать на тосты вместо масла — такой он стоял плотный от лака для волос, пара отпаривателя и концентрированного напряжения. Организацией этого бедлама, по иронии судьбы, занимались люди, далекие от мистики, но виртуозно владеющие табельным оружием (в одном случае) и свадебной флористикой (в другом). За стратегию и логистику отвечал Игорь Зотов, бывший сослуживец Максима, мужчина с квадратной челюстью и манерами ротвейлера, которому по ошибке выдали права администратора. За эстетику и божественный принцип «насри мне на мозг, но букет должен быть идеален» отвечала Ляля Гаспарян — экзальтированная армянка, которая свято верила, что лилии могут решить любые проблемы, кроме, видимо, проблем с психикой жениха и невесты. Игорь высился посреди гостиной с планшетом, сверяя тайминг.       — До выхода тридцать семь минут. У меня две новости: лимузин подан, пробок нет. Но бабочка Максима Николаевича пропала без вести. Предлагаю начать панику. Ляля, закалывая булавку в бутоньерку, даже не обернулась.       — Если ты мне сейчас скажешь, что пропали мои лилии, я тебя урою этим планшетом. И плевать, что ты мастер спорта по рукопашке. У меня связи в цветочном аду. Тем временем в спальне, превращенной в гримерную, кипел скандал. Ангелина сидела перед трюмо в шелковом халате, уже с идеальной укладкой, и сверлила взглядом свое отражение, а точнее — родную сестру Кристину Андрееву. Та застыла с двумя кистями в руках, словно хирург перед сложнейшей операцией.       — Кристина, я тебя обожаю, ты моя кровь, но если ты сейчас, сейчас попытаешься нарисовать мне smoky eyes, я встану и пойду в загс с голым лицом, как панк, — процедила Ангелина. — Я сказала: легкий мейк. Стрелки. Слегка тронутые губы. Я не на Хэллоуин собираюсь и не на шабаш к Виктории, я замуж выхожу! Кристина, чье лицо выражало вселенское терпение пополам с желанием придушить родственницу, швырнула одну кисть на стол.       — Ангел, твой «легкий мейк» — это спартанский минимум. Там будет работать фотограф Олега Шепса, он профи, но ты на снимках выйдешь бледной поганкой. А Максим, к слову, в гробу видал твои эстетические страдания. Ему главное, чтобы ты быстрее сказала «да», а там хоть трава не расти. Кстати, о траве… Юлий там, кажется, уже нервно курит вейп в коридоре. Говорит, ваша энергетика напоминает предынфарктное состояние. Ангелина резко развернулась к сестре, сверкнув глазами.       — Ты еще про энергетику мне будешь рассказывать? Позови сюда Максима. Он там, наверное, уже все запонки переломал своими ручищами. Чует мое сердце, опять нацепил пластмассовые блямбы, которые ему Влад подарил «на удачу». Позорище. Желание невесты материализовалось быстрее, чем призрак на спиритическом сеансе у Саши. Дверь распахнулась, и на пороге вырос Максим Николаевич Левин собственной персоной. В идеально отглаженных брюках, хрустящей белоснежной рубашке, но с расстегнутыми манжетами и выражением лица «я всё решу, дайте только автомат». За ним в комнату ввалились Александр Шепс с неизменной полуулыбкой всезнающего Кощея и Олег Шепс, сжимавший бутылку шампанского, явно открытую без помощи рук.       — Макс, ну твою ж медь! — взвизгнула Ангелина, подскакивая с пуфика. — Ты почему манжеты не застегнуты? Где запонки?       — Да расслабь булки, Ангел! — Жених потряс перед ней огромной ладонью, на которой лежали две пары. Одни — стальные, строгие и лаконичные. Вторые — массивное, слегка вычурное золото с гравировкой в виде львиных голов. — Я, значит, советуюсь с мужиками. Игорь, этот вояка хренов, говорит, что сталь надежнее. Мол, практично и мужественно.       — Максим, — невеста медленно, словно тигрица перед прыжком, приблизилась к нему. — Если ты, идиотина, наденешь стальные запонки к нашему свадебному костюму, который шили на заказ три месяца, я тебя покусаю. Золото. Только золото. У нас и кольца золотые, ты что, хочешь диссонанса в эстетике? Хочешь, чтобы на фотографиях твои руки выглядели так, будто ты в дешевый ресторан сходил, а не венчаться приехал?       — О, понеслась душа в рай, — хохотнул Олег, салютуя бутылкой. — Классическая предсвадебная терапия. Левин, не вздумай ей перечить, она тебя сейчас сожрет, и церемонии не будет. Саша Шепс, прищурившись, подошел ближе к Ангелине и провел рукой в воздухе у ее виска, не касаясь.       — Вокруг нее сейчас такое биополе, что его можно вместо свадебной арки ставить. Пылает алым. Макс, ради бога, надень ты это золото. У меня от вашего спора уже в висках звенит, а я еще медитировать не начинал. Тут скоро не только духи, тут потолок рушиться начнет от резонанса.       — А мне стальные больше нравятся, — набычился Левин, сжимая в кулаке злополучные запонки. — Мужчина должен быть чуть грубее. Что я тебе, ювелирный магазин? Я Левин. Левин любит сталь. Львы там, не львы… Зато надежно. Как штык-нож.       — Штык-нож? — Ангелина уже не говорила, она шипела, тыкая его пальцем в грудь. — Ты своей благоверной, на минуточку, экстрасенсу с двадцатилетним стажем, будешь рассказывать про штык-нож? У меня дед в охотку ходил, я знаю, что это такое. А ты в курсе, что такое эстетический диссонанс? Я тебе сейчас устрою диссонанс! Урою биополем так, что Саша тебя потом месяц из астрала вытаскивать будет. Золото, Максим! Зо-ло-то! В комнату, цокая каблуками, вплыла Лидия Левина, мать жениха. Царственная, в элегантном темно-синем платье, она одним своим появлением заставила воздух сгуститься еще сильнее.       — Так, я не поняла юмора, — ее голос разрезал гвалт, как нож масло. — Николя! — крикнула она в коридор. — Иди сюда, тут наш сын опять деградирует до образа слесаря шестого разряда! Вошел Николай Левин, мужчина с выправкой и взглядом, от которого хотелось встать по стойке «смирно», даже если ты в одних трусах.       — Максим. Сынок, — заговорил он тихо, но каждое слово весило тонну. — Твоя мать права. Ты на свадьбу идешь, а не на разгрузку вагонов. Ангелина — бриллиант. А к бриллиантам, как известно, стальную оправу не подбирают. Золото. И чтобы я больше не слышал слово «штык-нож» в этом номере. Раздавленный родительским авторитетом и тигриным взглядом невесты, Максим театрально закатил глаза и вскинул руки.       — Да, дьявольская сила! Хорошо, золото! Но тогда ты, — он повернулся к Ангелине и ткнул в нее пальцем, — делаешь стрелки. Не эти твои, блин, «смоки айс, мне грустно». А четкие, острые, как… как штык-нож!       — Заткнись про штык-нож! — хором рявкнули Лидия, Ангелина и почему-то Ляля, забежавшая за булавкой. Пока в номере устанавливался хрупкий мир, в гостиной, отвоеванной под фуршетную зону, собирались гости. Вернее, «группа моральной поддержки и коллективного поедания мозга», как их ласково называл Игорь. Владислав Череватый, развалившись на диване, крутил в руках бокал с виски и лениво комментировал происходящее Виктории Райдос, застывшей у окна в образе готической богини.       — Слышь, Райдос, они там уже до рукоприкладства дошли? А то я тут заскучал. Левин обещал фееричный скандал перед алтарем. Говорит, у них это как прелюдия. Без драки даже секса не бывает. Виктория не обернулась, поправляя кружевной ворот платья, больше напоминавшего облачение для темного ритуала.       — Влад, у тебя язык — твой главный враг и единственный друг. Не мешай им. Я сейчас считываю поле этого места. Здесь такая концентрация противоречий и любви, что мне даже мои Лемурги не нужны. Ангелина довела Максима до белого каления, и это прекрасно. Вулкан страсти. Чистая алхимия. Если они сейчас не поубивают друг друга, то к ночи породят нового духа-хранителя этого отеля. Поверь моему опыту.       — Да верю, верю, — усмехнулся Влад, делая глоток. — Мне просто интересно, кто первый кинет букет. Ставлю на то, что Ангелина метнет его в голову Марьяне. У них там свои счеты. Марьяна Романова, сидящая тут же с чашкой травяного чая, который заварил ей Тимофей, лишь загадочно улыбнулась, не отрывая взгляда от книги. Тимофей Руденко, стоя за ее плечом, тихо произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:       — У них уникальная психотипическая совместимость. Я бы назвал это «эксплозивная эйфория». Они воюют, потому что только так могут выплеснуть объем энергии, который генерируют рядом друг с другом. Если бы они не спорили, то просто взорвались бы. Наша задача — следить, чтобы никто не пострадал… физически. Морально всем уже все равно. Дмитрий Матвеев, последние десять минут пытавшийся приладить к петлице несчастного Юлия Котова какую-то особую булавку, подал голос:       — Юлий, ради всего святого, перестань дергаться. Твоя аура сейчас напоминает ежа, сожравшего энергетик. Я не могу приколоть тебе цветок, ты вибрируешь! Юлий глубоко затянулся, выпустив облако пара с ароматом манго, и отмахнулся:       — Дима, отстань. Я настраиваюсь на волну. У них сейчас такой выброс адреналина, что меня фонит, как трансформаторную будку. Просто дай мне этот цветок, я сам… О, смотрите! Дверь спальни распахнулась, и в гостиную вышли главные виновники торжества. Максим — в идеально сидящем костюме, с золотыми запонками, хищно поблескивающими в свете люстр. Ангелина — ослепительная в белом платье, облегающем фигуру до колен, а ниже расходящемся легким шлейфом, с безупречными черными стрелками и губами, тронутыми нежно-розовым блеском.       — Аллилуйя! — воскликнул Олег Шепс. — Они живы! И даже не в крови! Можно ехать, пока они снова не начали. Игорь уже стоял в дверях, как швейцар.       — Лимузин ждет. Тайминг горит. На выход, банда экстрасенсов, маньяков и просто красивых людей! Дорога до выездной площадки, организованной в старинной усадьбе на берегу залива, напоминала гонку на выживание. В салоне лимузина по левую руку сидела Ангелина с матерью — Еленой Князевой, изящной женщиной, смотревшей на дочь с тихой гордостью и грустью, — и Кристиной. По правую руку разместился Максим с родителями. Друзья расселись на откидных сиденьях, создавая «живой щит» между женихом и невестой. Но идиллия не продержалась и минуты. Левин наклонился вперед, пытаясь заглянуть за плечо Влада:       — Ангел, а ты уверена, что этот блеск на губах не размажется после первого же поцелуя? Может, у Кристины есть какая-нибудь матовая помада, ядреная такая? Чтоб я знал, что поцеловал тебя, а не твой блеск. Ангелина, до того сидевшая расслабленно, подобралась, как кошка перед атакой.       — Левин, ты долго над ухом у Олега шаманил, мозги себе выстудил? Я сказала: блеск — значит блеск. Это новый «Dior», он не смазывается, он впитывается. Ты вообще в косметике понимаешь? За все время нашей первой совместной жизни единственной твоей косметикой был гуталин!       — О как! — хохотнул Влад. — За гуталин обидно. У нас в училище это был валютный товар. Лидия Левина строго посмотрела на сына:       — Максим, я тебе дома язык отрежу. Хватит позорить фамилию.       — Ничего-ничего, — неожиданно вступилась Елена, мягко улыбаясь. — Им полезно. Ангелина в детстве та-а-ак спорила… Однажды мы с ней поругались из-за гольфов, и она не разговаривала со мной неделю. Представляете, в шесть лет! Так что, Максим, держитесь. Характер у нее наш, княжеский. Крепкий. Жених только крякнул в ответ. Усадьба встретила их шумом вековых дубов и легким бризом с залива. Арку для выездной регистрации увивали лилии от Ляли — пышные, бело-розовые, источающие одуряющий аромат. Друзья и родные расселись на белых стульях, перешептываясь. Максим и Ангелина замерли перед началом импровизированной дорожки, ведущей к алтарю. И здесь, в относительной тишине, под пение птиц, их снова прорвало. Они стояли плечом к плечу, почти не шевеля губами, но слова летели, как пули.       — Улыбайся естественней, у тебя сейчас лицо, как у каменного истукана с острова Пасхи, — прошелестела Ангелина, слегка ударив его локтем в бок. Максим дернулся, но сохранил улыбку, больше походившую на звериный оскал.       — Сама ты истукан. Я волнуюсь, имею право. Это ты натренировалась на сеансах морды кирпичом держать. А я живой человек. У меня эмоции.       — Какие эмоции? Страх перед браком? — она снова легонько пнула его по щиколотке. — Поздняк метаться, Левин. Твои львы на запонках уже всё, приговорили тебя.       — Меня не львы приговорили, меня ты приговорила еще пятнадцать лет назад, егоза, — он сделал вид, что замахивается, резко поведя плечом. Ангелина машинально присела, едва сдерживая смех. — Я на тебе женюсь только ради того, чтобы ты перестала меня доводить на людях. Дома-то я тебя быстро перевоспитаю. Ремнем.       — Ой-ой-ой, перевоспитатель нашелся! Своих родителей перевоспитай для начала, — она вновь ткнула его в предплечье, но в этот раз он перехватил ее руку и сильно сжал ладонь, прожигая взглядом.       — Так, тш-ш-ш, заткнулись оба! — зашипела на них с первого ряда Виктория, не оборачиваясь. — Церемониймейстер смотрит на вас как на пациентов психиатрической лечебницы. Сейчас вызовут санитаров вместо фотографа! Регистратор — женщина с завидной выдержкой — сделала вид, что страстный шепот и пинки под подолом платья являются нормой свадебного этикета.       — Дорогие гости! Мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями удивительного союза. Союза двух людей, чья энергия, чья история и чья… несомненная тяга к диалогу, — она выдержала тонкую паузу, и по рядам гостей прокатился смешок, — привели их к этому алтарю. Максим и Ангелина застыли, вцепившись друг в друга мертвой хваткой; их пальцы переплелись так, что побелели костяшки. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде кипела гремучая смесь: обожание, бешенство, страсть и тысяча невысказанных споров. Регистратор набрала в грудь воздуха и торжественно, словно припечатывая судьбу, спросила, глядя сначала на жениха, а потом на невесту:       — Максим Николаевич Левин, согласны ли вы взять в жены Изосимову Ангелину Юрьевну? Любить ее, беречь, уважать и поддерживать… во всех ее начинаниях? Максим бросил быстрый, искрометный взгляд на Ангелину, которая чуть прищурила левый глаз — их личный, никому не видимый сигнал. Он набрал полные легкие воздуха, и его бас, усиленный эмоциями, прогремел на всю усадьбу, распугав пару голубей:       — Да! Да, черт возьми! Согласен! Полностью и безоговорочно! Пусть даже спорит, но моя! Навсегда моя! По гостям прокатилась волна радостного гула. Регистратор вздрогнула, но быстро взяла себя в руки и повернулась к невесте.       — Изосимова Ангелина Юрьевна, согласны ли вы… Она не успела договорить. Ангелина, сверкая глазами, полными слез и смеха одновременно, выкрикнула, перебивая ее:       — Да! Да, тысячу раз да! Даже если он будет заёбывать меня каждое утро! Только попробуй не надеть к первому юбилею стальные запонки, Левин! Я тебя тогда из дома выгоню, но сейчас — да! Зал взорвался. Олег Шепс засвистел так, что у Саши заложило уши. Виктория впервые за вечер улыбнулась широкой, не готической, а человеческой улыбкой. Влад Череватый вскочил со стула, аплодируя стоя и крича «Браво! Бис!». Матери плакали, отцы жали друг другу руки, а Юлий Котов. А они, уже не слыша никого, шагнули навстречу друг другу. Максим, огромный и сильный, притянул к себе миниатюрную Ангелину, и их губы встретились в поцелуе, который не был нежным. Он вышел жадным, требовательным, победным. Поцелуй-завоевание, скрепляющий печатью годы борьбы, что наконец-то переплавились в единое, неразрушимое целое. Никакой блеск не смазался — они просто стали одним организмом, плевавшим на все земные условности. Спор был окончен. Война перешла в вечный, хмельной, счастливый мир.