***
19 июля 2026 г., 20:16
Ликует видящий тебя на плече Осириса, отдающего приказания светилам, а ты стоишь вдали от него. Тебя нет среди них, ты не находишься среди них.
«Тексты пирамид»
Крылья этого демона, простёртые до краёв мира, изгибались полумесяцем. Он не замечал Секаа. Он был горд и силён, и, загоняя ничтожного паразита, бессмысленно расчерчивал небо всполохами молний — кровяных и лазурных, жгущих зноем и обдающих холодом. Его молнии били землю рядами. Секаа они показались сходными с рядами шестов построек, что наверху называют «храмами». Как славно было бы испить крови, рождающую такие молнии! Секаа думал о ней, присев на валун — оплавленный и блестящий от удара демона-громовержца — и сцепив когти на одеревеневшем ростке, что заменял ему копьё. После недавнего пиршества на копье остался след — длинный и узкий листок, изгибавшийся к концу. Секаа сорвал этот листок и, вытянув переднюю конечность, поставил её против удалявшегося крыла демона-громовержца. Для его взора листок закрыл одно из маховых перьев. Глядеть на это приятно до странного — так, что когда демон-громовержец пролетел над Секаа, не замечая ничего, кроме выбранной добычи, так и не метнул в него копьё. Чего проще, чем сбить его с неба и напоить росток его кровью? Быть может, плод из этой искрящейся крови наконец-то сделает Секаа сильнее, чем он был миг назад… — Не трудись, — Секаа, не поднимаясь с валуна, подхватил копьё и остриём указал себе за спину — низшие твари тщатся к нему подкрадываться, не в силах запомнить, что Секаа не повергнуть. — Я знаю, что ты здесь. Ты пришёл умереть? — Я пришёл за твоей силой! — таковы последние слова каждого демона. — Рад слышать, — Секаа, опершись на копьё, как старый человек на свой посох, поднялся. — Сфироту давно пора вкусить влаги, а этот демон приятен на вид. Без него мир потеряет. Но с твоей гибелью — только обретёт. Хоть Секаа, в отличие от многих, умел помнить и даже считать, ему не вспомнить, сколько раз это повторялось. Его отказ гоняться за мелочью, неспособной ни развлечь, ни насытить, принимали за слабость — и сами шли на смерть от его копья. Он не помнил, когда его в последний раз повергали. Точно до того, как люди научились оставлять изображения на стенах скалистых жилищ. И сейчас ничего не изменится. Но всё-таки… всё-таки в этом демоне — вытянутая морда на туловище, вздутом от бесполезных мышц, коим сам хозяин не мог найти применения — было что-то особенное. Может, Секаа так показалось, потому что его кровь была краснее и пахла железом отчётливее, чем дрянь, что обычно питает демонов. Может, потому что эта тварь умудрилась оторвать одно из его шести крыльев. И поэтому, когда тварь оказалась пришпилена к земле копьём и Сфирот, выпустив ниточки-корни, впился ему под шкуру, Секаа спросил: — Кого ты убил, чтобы получить свою силу? И демон засмеялся — приоткрылась длинная пасть, и его невозможно-красная кровь потекла струями на чёрную землю. — Ты будешь смеяться… но… людей!.. Демон был прав: у обычного демона это вызвало бы только смех. Люди — нижайшие из тварей, беспомощные настолько, что собственные тела предают их. Но Секаа достаточно стар, чтобы видеть дальше других. Он не забыл, что имена, которые носят великие демоны, даны им людьми. И копьё своё — Сфирот, древо-кровопийцу — он не нашёл сам, но взял по примеру человека, что острой палкой пропорол живот зверя, вдесятеро его сильнейшего. Но Секаа пробовал и людскую кровь. И его ихор, сочившийся из исцелявшегося мало-помалу крыла, от этого краснее не стал. — Как много? — Десять раз по десять… затем, кажется, ещё пять раз по десять… шесть раз по семь… Он продолжал и продолжал, пока не завыл и затих. Сфирот распустил тучу листьев и, среди них, выпустил синий, спиралью шедший цветок. Его лепестки облетели на землю, оставив только плод — небольшой и плотный, звенящий от заключённый в нём силы… Секаа сорвал его. Раскусил, чувствуя, как рот заполняет вязкое и тёплое железо. И — впервые за неисчислимые круговращения солнца — почувствовал, что стал сильнее, чем был миг назад.***
Жалок правитель, желающий себе владеть всем в стране; алчный, когда владеют другие, — это безрассудный.
«Поучение Мерикара»
Люди — странные создания. Нет в мире животных, похожих друг на друга так же мало, как люди — исключая разве что демонов, чья жизнь в колдовстве, но не в звериной плоти. Люди могут быть светлокожими и тёмными, жить в снегах и в пустынях, бросаться в море и следовать дни и ночи за стадами копытных животных… объединяла их только кровь. И то, что они, хоть и старались держаться в группах, редко образовывали группы большие — не становились из стаи роем. Тот демон сказал, что убил десяток тысяч человек. Ему было проще: демон мог лакать их в разных местах. Но Сфирот не запасает кровь. Всё, что ему доступно, он вгоняет в плод сразу. Значит, Секаа нужно собрать эти тысячи в одном месте… Впрочем, разве не он сам сетовал, что миру больше нечего ему предложить? Те люди, что кочуют со стадами, для его замысла не подойдут — на каждого кочевника должно приходиться по десятку животных, а такой рой нигде не прокормить. Те, что удят рыбу, тоже — пусть они и будут в одном месте, но стоит сгинуть добыче, и они сами уйдут. Нужны те, кто привязаны к земле. Такие должны быть. Орудия, чтобы обрабатывать у людей землю, у людей точно есть — Секаа своими глазами видел, как их применяли. Но место, в котором это случилось, он нашёл пустым: черепа и кости, поросшие травой, да сжатые посевы. Он летал вдоль реки, на юг и на север, пока не нашёл среди зарослей плетёные жилища. Под навесами ютились равно люди и скот: коровы, козы, овцы и не в меру крикливые птицы, чьи куцые крылышки не имели ничего общего с размахом демона-громовержца. Секаа приземлился, и воздух от его приближения взметнул траву. Те, кто были ближе к нему, заголосили и закрыли загорелыми руками лица. Секаа воткнул копьё в землю — слишком мало людей, чтобы насытить его — и, вспомнив, что земледельцы склонны подчиняться кому-то одному, как пчёлы в рою — матке, спросил: — Кто над вами хозяин? «Хозяином» оказалась старуха — сморщенное лицо, дряблая кожа, белые, как у него самого, волосы — с красным пятном на щеке. Секаа это пятно показалось смутно знакомым. Для людей такие метки редки. Но он видел такую не так уж давно… — А… — старуха, опиравшаяся на посох, как он на копьё, расплылась в беззубой улыбке. — Это ты, демон с рогами кривыми, как плуг! Я видела тебя совсем девочкой… приятно видеть, что хоть что-то вечно. Остальных унесло временем… — Сколько под тобой людей? — спросил Секаа. — А сколько людей под солнцем? Все на него надеются, но никто ему не раб. — Сколько людей здесь живёт? — спросил Секаа иначе, чтобы не вступать в словесную игру, из которому ему — демону, который язык может усвоить только от человека — победителем не выйти. — …мало, демон-плуг. Очень мало. Всех унесли мечи и огонь. Здесь немногие спасшиеся. Пятьдесят, если включать женщин. Пятьдесят три, если считать бессловесных младенцев. Секаа посмотрел на жилища, сплетённые из сухой травы. Подумал, что времена, когда люди жили в скальных утробах, были для них куда благосклоннее. Одна искра — и этих лачуг не станет. Долго Сфироту придётся ждать жатвы. — Мы заключим сделку, — решил Секаа; в конце концов, не ему думать о времени — время неспособно убить того, кто никогда не рождался. — Я сделаю так, чтобы твоих людей не забрала ни война, ни огонь, ни голод, ни… чего ещё вы боитесь. Но когда я сочту, что вас достаточно — вас заберу я. Ваша кровь напитает моё древо, и я стану сильнее. — И скольких из нас ты хочешь? — спросила старуха с какой-то обречённостью во взгляде. — Я сам решу, скольких из вас возьму, — отрезал Секаа: он не даст никому возвыситься над собой. — Но не меньше десяти тысяч. И тут старуха засмеялась тем же лающим смехом, каким смеялся задыхающийся под корнями Сфирота демон. Хлопнула себя сухой ладонью по колену, затянутому в болтающуюся серовато-жёлтую ткань. — …долго же ты будешь ждать урожая, демон-плуг! Столько звёзд с неба сорвать — и то проще… ну хорошо, хорошо… жди, так уж и быть. Ни в чём себе не отказывай!.. Секаа пожал её дряблую руку, скрепляя их сделку. Он тоже смеялся — ведь эта старуха, зревшая смерть в паре шагов от себя, и представить себе не могла, каким терпеливым может быть демон.***
Воровство естественно для неимущего и похищение имущества — для обездоленного; это является преступлением по имени тех, кто сам не испытывает нужды. Нельзя осуждать его, он ищет пропитание для себя.
«Обличения поселянина»
Люди смешны. Они, хоть и умеют заставить весть пережить родившую её голову, этим умением пренебрегают: не хотят замечать и делится с себе подобными. Так Секаа были смешны налётчики, что иногда думали грозить его поселению. Они надеялись на лёгкую добычу, но становились добычей сами. Смешнее только демоны. У них не было оправдания неведения — сила Секаа горела, как белая звезда, которой молятся его земледельцы, и даже глупейший из демонов знал, с кем придётся схватиться. Но они схватывались. И находили смерть на острие его «меча» — старого серпа, который по его приказу превратили в оружие. Копьё он не пятнал кровью. Сфирот должно держать теперь в голоде, чтобы жатва — когда бы она не пришла — была стремительной и беспощадной. Секаа вкопал копьё в песок перед хижиной хозяйки, что говорила от имени земледельцев, и обвёл его печатями, которые не дадут ему вкушать кровь без его позволения. Колосья поднимались к солнцу и опадали. Люди гнули над ними спины. Те, кто спины не гнули, приготовляли пищу или орудия. К скоту обыкновенно приставляли детей — словно бросали их на съедение львам и гиенам, которые не откажутся ни от тучной тёлки, ни от девочки с хворостинкой. Секаа этого не понимал. От детей проблем больше, чем пользы. Проблем настолько много, что одного «пастушонка» Секаа пришлось самому вытягивать из болота вместе с полоумным барашком, которого тот потерял. — Дети слишком слабы, чтобы принудить зверей подчиняться, — сказал Секаа старухе, когда принёс мальчишку с его животным в поселение. — Доверь эту работу кому-то другому. — Плохо ты знаешь людей, демон-плуг. Мы никого себе подчинить не можем, — старуха пожала мясистыми плечами — из неё, кажется, можно было бы выкроить десятерых «пастушат». — Люди сильны тогда, когда предлагают, а не берут. — Ошибаешься. Предложить вам тоже нечего, — хоть Секаа и связан сделкой, она не заставит его стать льстецом. Как оказалось, на барана тратить силы не стоило. Через три дня после болота его нашли мёртвым: голова и костлявые конечности отняты, а остальная туша исчезла. Обычно Секаа не уделял этому внимания: животные склонны пропадать, потому что львы, гиены и крокодилы этих зарослей нуждаются в добыче. Иногда так предварялся набег — первым всегда терзал скот, — и тогда Секаа придётся обагрить руки кровью. Но на этот раз животных пропадало столько же, сколько перед набегом, а их похитители всё не являлись. К тому же, действовали они не как люди. Конечности были явно оторваны, а ведь ни один человек не способен вырвать копыто даже у ягнёнка… Но и присутствия рядом демонов достаточно сильных, чтобы бросить ему вызов, Секаа не чувствовал. Он поймал пастушонка, которого вытащил из болота и, жестом заставив стоять на месте, начертил сажей ему на спине знак глаза. Подумав, Секаа накинул на того кусок ткани, который носил сам — если всё-таки он имеет дело с человеком, тот поймёт, зачем этот знак, и сбежит раньше, чем Секаа его остановит. — Теперь ты будешь моими глазами, — сказал Секаа, глядя мальчишке в лицо. — Когда услышишь крик — не смей отворачиваться. Я должен знать всё. — Да не хочу я… — пастушонок потянулся к своей спине, и Секаа шлёпнул его по руке. — Тогда в следующий раз, когда вы будете есть мясо, я швырну в котёл тебя, — пообещал Секаа. Этого мальчишке оказалось достаточно, чтобы честно следить за скотом. Когда Секаа его глазами увидел, как какая-то бледная тень, прянув из кустов, набросилась на молодого быка, он начертил на песке недостающую часть знака и оказался рядом с мальчишкой. Слух Секаа терзал вопль гибнущего животного и возглас ужаса ещё одной твари. Так он понял, что демонов двое: бледный глодал быка, а второй, похожий на него, как тень на хозяина, бесновался в траве. Второй достаточно умён, чтобы чувствовать перед ним ужас, надо отдать ему должное. Поэтому Секаа, должно быть, и не мог их найти — они избегали его и заметали следы. Бледный демон поднял морду, перемазанную в бычьей крови. В его глазах — двух, как у человека — читался ужас, какой Секаа видел только у людей. Но всё-таки он взревел и, отбросив при прыжке тушу, кинулся на него. Он был слаб. Он был очень слаб — скорее всего, падальщик, который питался объедками, на которые щедры люди. Секаа не жалел, что не взял Сфирот — пресный плод вышел бы из этой крови. Секаа пинком опрокинул ослабевшего демона на спину. И тут, заревев, перед ним появился второй. Не чтобы ударить, попытаться напоследок распороть ему брюхо или чтобы самому поживиться бледным… нет. Он появился ровно напротив места, в которое Секаа вогнал бы серп. Как будто желал взять удар на себя. В сущности, это ничего не меняло. Ему же проще — не придётся загонять второго… — Стой! — завопил зачем-то мальчишка и, потеряв всякий страх, повис на его конечности прежде, чем Секаа успел размахнуться серпом. — Сто-ой! Они сдаются, не видишь?! Нельзя… нельзя убивать сдающихся! — Нельзя? — наглость этого мальчишки забавляла. — Ты смеешь мне запрещать? После того, как чуть не погиб без меня? — Запрещаю не я, а боги! — насупился мальчишка. — Удачи не будет. Урожая не будет… — Нет никаких богов, кроме нас, — гордо сказал Секаа. — Значит, запрещают демоны посильнее твоего, какая разница! — не унимался мальчишка. — И нет никого сильнее меня. — Врёшь. Если бы ты в это верил, то не хотел бы стать сильнее! Секаа остановился на мгновение. Посмотрел на двух демонов — бледный всё пытался вырваться, но тёмный, явно понимая, что их судьба принадлежит Секаа, заставлял его лежать смирно. Ждал приговора. — Вы… понимаете, что мы говорим? — спросил Секаа, опустившись перед демонами. — Понимаем, — проскрежетали они оба, но на один голос. Секаа впервые видел демонов, которые бы так точно повторяли облик один другого. — И вообще они близнецы. А близнецы — это к удаче. К достатку. Боги будут их видеть и давать нам вдвое, раз уж уже дали их, — мальчишка потёр подбородок. — Возьми их себе в ученики, вот что. Будут, как ты, нас охранять… как вас зовут? — Глупый вопрос, — бледный всё-таки выкатился из-под державшего его тёмного; тот, лизнув ладонь — конечности у них пятипалые, сделанные по образцу людских, — стал отирать кровь ему с морды. — У демонов нет имён. — Врёте, у Секаа же есть… значит, ты будешь Нехем, — мальчишка ткнул пальцем на бледного. — А твой тихий брат — Хуру. Секаа молча смотрел на этого наглеца. Мальчишка ростом короче, чем его ноги, но распоряжался тремя демонами с такой непрошибаемой уверенностью, какой не найдёшь и у сильнейших из демонов!.. быть может, не зря он вытащил его из болота. Когда вырастет — сумеет многих женщин убедить лечь с ним и своих детей сожмёт в кулак, чтобы они не дали сгубить себя своей глупости. В конце концов, люди бы не выжили в одном мире с демонами, если бы не оказывались иногда правы. — Я сохраню вам жизни, — решил Секаа. — И разделю с вами часть силы, нужную, чтобы вы были полезны моему замыслу. Но перед тем я требую свой скот обратно. Вниз по реке другая община пасёт стада. Мы их заберём. Для людей, а не себя, — и Секаа указал остриём на горло этого Нехема. — Вы двое меня поняли? — Да… хозяин, — прошептал Хуру. А его «брату» демонская гордыня не позволила отозваться. Поэтому он только кивнул.***
Приносящий хлебы, обильный пищей,
Творящий всё прекрасное…
«Гимн Нилу»
— Учитель, — Хуру, подобно кошке, бичу болотных птиц, бесшумно появился за плечом Секаа. Люди — странные создания. К трупам они прикасались так же свободно, как падальщики, но без цели. Вместо того, чтобы полакомиться мясом павших сородичей, они относили тела на границу пустыни и закапывали их в песок, оборачивая в циновки, будто живых. Рядом клали нить бус, стрелу, горшки… Понять этот обычай Секаа отчаялся, когда вместе со старухой люди зарезали троих баранов и самую жирную корову из всех, что нашли. Это было очень давно, но вчера Секаа, проходивший между могил, раскопал их высушенные тела со свалявшейся шерстью. — Сколько ты видишь могил? — спросил Секаа. Хуру, в отличие от брата, прилежно начал считать. После поражения Нехем отучился с ним спорить, но заставить ему обучаться тому, что он клеймил «людским», Секаа не сумел. В этом стремлении к чистоте есть что-то подкупающее, но не изменяло того, что из двоих ему приятнее Хуру. — …много, учитель, — сдался Хуру. — Я сбился со счёта на дюжине тысяч. — Дюжина тысяч… — и Секаа, по старушьей привычке, ударил языком по нёбу до щелчка, выражая досаду. — Сколько сейчас живых? — Семьсот тридцать один… — Хуру остановился, — …или два, если Ири родила. — Или семьсот тридцать, — Секаа не был уверен, что она выживет: человеческие женщины гибнут в родах так часто, что впору считать это не частью их существа, а проклятием извне. — Или так, — не стал спорить Хуру. Секаа поглядел на могильник. Взметнул ногой песок — тот, поблёскивая на солнце, медленно оседал на поднявшемся ветру. В прошлом году их было примерно столько же. В позапрошлом тоже. Кажется, за последние пятнадцать лет их число не менялось… и отчего так? Секаа пошёл между могил. Увидел полдюжины человек, что, протянув руки к небу, сгрудились над провалом в песке. Там неестественно — похоже, сворачивали тело уже после смерти — согнутым валялся под цветастой тряпицей ребёнок. — Он, — Секаа указал перстом на труп. — Почему он умер? — …у нас их шестеро, — сказала женщина, утерев ребром ладони чёрные — люди красили глаза сажей, смешанной с бараньим жиром — дорожки слёз. — Разлив был низкий. Не смогли выкормить. — При чём тут река? — спросил Секаа. Один из людей, одетый в пятнистую шкуру какой-то кошки, отвёл его в сторону от тех, кто, работая руками, забрасывали яму песком. И он же, не поднимая глаз — скорее, от простого нежелания видеть, чем от трепета перед ним — заговорил о разливах и ячмене, плодовых деревьях и песчаных бурях… — То есть, ваша земля отдаёт столько, сколько можно? — оборвал этот шум Секаа; стоящий поодаль, но ловящий каждое слово Хуру вздохнул от досады. — Видимо, боги уже дают нам столько, сколько могут. Секаа пропустил слова про «богов» — пусть лгут себе, сколько угодно, истину это не изменит. Его возмутило другое: — Почему вы не сказали мне сразу, как поняли? Человек в шкуре промолчал. Секаа понял, что скучает по старухе: ей хватало смелости с ним говорить. Он оставил людей с их мертвецами и поднялся на гребень песчаного холма к Хуру. Тот склонил голову, чтобы скрыть печать неудовлетворённого интереса на лице. — Разыщи брата. Встретимся на полях. Сейчас, — сказал ему Секаа и, взметнув крыльями песок, поднялся в воздух. Была пора жатвы. На полях, согнувшись, работали женщины, обёрнутые в трубы из ткани, начинавшейся под грудью и кончавшейся над щиколотками. Сжатые колосья они бросали в корзины, подвешенные к спинам. Секаа окинул их взглядом и тронул свой «меч», выделанный из такого же серпа, которым орудовали они. Спросил, возвысив голос: — Кто из вас здесь был в пору сева? — Все, — было ему ответом; голоса звучали сдавлено, ведь они не выпрямились, чтобы не отрываться от работы — Кто из вас выбирал землю и определял борозды? — спросил Секаа иначе: с людьми часто приходится пересказывать иными словами — ибо за пределами слов для них мира нет. — …я, господин, — невысокая женщина, темнее остальных, всё-таки поднялась. — Сейчас сюда придут мои ученики. Когда увидишь их, покажи им земли, которые подойдут для полей, и скажи, что я повелел их расчистить. Если Нехем будет сомневаться, покажи ему… — Секаа мог бы дать ей прядь волос со своей головы, но у Нехема тоже сделались волосы белыми, а тот их терял в схватках, — …это, — и Секаа не нашёл ничего лучше, чем передать свой меч-серп: его принадлежность никто не сможет отрицать. — Передам, — женщина взвесила его в руке, но, видимо, нашла неподходящим себе, и положила в корзину, и взялась за свой меньший. — В какой стороне плодовые деревья? Она указала куда-то вдоль реки, и Секаа пошёл туда. Люди ценили плоды с них больше, чем растения полей. Секаа видел, что за связку высушенных фиг один охотник отдал дюжину львиных клыков. Ветви деревьев подрезали, и листья с них сваливали в кучи, смачивали, добиваясь их гниения, и выкладывали на те поля, каким не доставалось ила, когда река выходила из берегов. Секаа вспомнил про Сфирот. Похоже, и у людей всё замыкалось на деревьях… Пришлось отправиться в деревню и вытащить Сфирот из его гнездовища. Затем он вернулся на поле и забрал у женщины меч. Нехем, вырывавший с корнем кустарники, одарил его пылающим взглядом, но спорить с приказом не посмел. Секаа ушёл к роще и в ней, осторожно орудуя мечом — он не найдёт второй росток, если сгубит, — стал отсекать от Сфирота щепки: так люди обтёсывают куски деревьев до неузнаваемости, делая из них то стропила, то птиц-навершия, то крокодилов для своих детей. Затем, надрезая кору деревьев, он вставлял в них получившиеся щепки. Если Сфироту достаточно нескольких ударов сердца и капли крови, чтобы породить плод, то он сделает деревья такими же. А если не сделает, то, по крайней мере, они будут давать больше гнилых листьев.***
О, жив ребенок и мертв яд, ибо как был исцелен Гор для его матери Исиды, так же будет исцелен каждый болящий!
«Исида и семь скорпионов»
О плетёных хижинах люди нынче говорят как о сказках. Они перебрались вниз по реке, где засушливее, и там же стали складывать стены из кирпича-сырца: глины, смешанной с жирным илом и песком. Росток Сфирот обнесли, как ящиком, зданием из белого песчаника. Внутри на стенах выписаны образы деревьев с синими листьями. Секаа любил смотреть на росписи, когда солнце, проникая сквозь оконца под потолком, освещало их от одного угла до другого. Людей стало больше. Деревья, получившие силу Сфирота, плодоносили каждую луну. Их ростки становились взрослыми за десяток лун. Из их срубленных тел люди делали лодки, по которым спускались и поднимались по реке — обычно их сопровождали Хуру, Нехем или сам Секаа. На лодках привозили шкуры зверей, которых не было в этих местах, металлы для орудий, камень для построек и новых людей. Хуру ещё десять лет назад сообщил, что ныне под Секаа живёт дюжина тысяч, но тот лишь отмахнулся: только то и возвышало его над прочими демонами, что он терпелив. И готов терпеть, сколько угодно. Он ждал дни, луны, года. Местом его ожидания стала постройка, хранившая Сфирот — её люди назвали «храмом». Протянули коридор, который не был украшен деревьями, но письменами, которые Секаа не трудился читать. Под храмом вырыли пещеру, обложили её камнем и теперь там держали в едкой соли, привозимой из пустыни, всё те же трупы… — …зачем это нужно? — спросил Секаа, указав на белый холм на вытянутом квадратном столе, под которым погребено тело какого-то мужчины. — Чтобы их кровь осталась в их телах и вошла в Древо вместе с нашей, — ответил ему плотно сбитый человек: он напоминал тщедушных похоронщиков из деревни только пятнистой шкурой на теле. — Глупо, — заключил Секаа. — Жидкость высыхает первой. — Но душа остаётся. — Мне нет дела до ваших душ, — Секаа вздёрнул подбородок. — Их оставьте при себе. — Всё и так ваше, Хеджу-нечер, — и мужчина пожал плечами. Хеджу-нечер. «Белый бог». Похоже, люди хоть частью своей перестали отрицать реальность: нет богов, кроме величайших из демонов, и Секаа — из их числа. Но всё-таки было в этом прозвании что-то, что тяжестью всех каменных блоков гнуло к земле. Люди привыкли уповать на своих богов. Люди привыкли просить у них невозможного — ведь будь что-то возможно, то рано или поздно люди бы научались сами. И Секаа тоже просили — приводили перед его очи больных: истекающих гноем, с чернеющей плотью или скорченных от боли. И его растерянный взгляд они принимали за приговор, но не как незнание, что с ними делать. Поначалу он пытался отмахиваться. Перестал одно время бывать в храме — хоть и должен бы иногда проверять Сфирот, — но это изменило немного. Люди осаждали Хуру, Хуру осаждал его. — Наглецов давно стоило бы предать земле, — говорил им обоим Нехем. — Их ничтожные дела недостойны твоего времени. И, тем более, времени учителя. — В позапрошлую луну поветрие унесло жизни сотни человек. Большинство из них — дети, — ответил Хуру, взглянув на брата с чисто человеческой укоризной. — Если они продолжат умирать, учитель никогда не достигнет своей цели. — Их уже достаточно, — с нажимом сказал Нехем. — Их будет достаточно тогда, когда я так решу, — отрезал Секаа, подняв ладонь и жестом веля ученику замолчать. — Я услышал тебя, Хуру. Будь при мне. Скученное жильё делало людей уязвимыми. Без воды — чтобы не только пить, но и смывать нечистоты с рук перед тем, как принимать пищу — они хирели. Собственные тела предавали их: женщины менее всех животных предназначены к деторождению и наравне с мужчинами могли навредить себе во время тяжёлых нагрузок. И это не говоря о поветриях, которые приносили насекомые или люди, которые приходили на деревянных кораблях… Но демоны неуязвимы для этих напастей. От поветрий достаточно простейших заклинаний, от болезней желудка — подвоза воды от прудов. Были, правда, болезни, с которыми Секаа не знал, что делать. Их мало. Они редки и, если судить трезво, должны быть ему безразличны: кровь подобных людей его сильнее не сделает. И всё-таки Секаа, глядя на то, как очередного такого несчастного уносили от него в просоленные подвалы, чувствовал, как что-то тянет у него в груди там, где у людей сердце.***
Тогда сказало величество этого бога: «Да поразят змей твоих, находящихся в тебе! Вот они будут страшиться меня, пока я существую. Ты ведь знаешь все пользование их…»
«Книга коровы»
Впервые Секаа увидел, как один человек убил себе подобного, на улице своего города. Он знал, что люди убивают людей: об этом говорила старуха, с которой он заключал сделку, и об этом свидетельствовали набеги. Люди убивают людей — врагов, чужаков, других. К тем, с кем делят крышу, люди привычны и ласковы. Не из-за общей крови — кровь люди не чувствуют, — но только из-за привычки быть рядом. Пришлых люди Секаа давно селили рядом с собой — он этому не противился, ведь Сфирот, как положено демону, не сделает различий между «хозяевами земли» и «пришедшими издали». Они их любили, но не так, как домочадцев — одежды меньше, работы на их плечах больше. Но всё-таки это принадлежность их дома. Часть их жизни. И потому Секаа не мог понять, зачем одному человеку сечь другого. Тот, кого секли, лежал скорченный. Открытые глаза его закатились. Секаа коснулся его шеи. Пульса не было — а если кровь отливает от головы, никакая магия не поможет. На хлысте другого человека блестела кровь. Тот отбросил его, как ядовитую змею, и поднял руки. На руке у него был перстень, выделанный в форме птицы, обнимающей палец крылами. Секаа, подойдя к человеку, снял его. Перстень серебряный. Напоминал демона с крыльями-полумесяцем. Интересно, не повергнут ли он, не разобщён и размётан?.. — Господин… — заблеял человек без хлыста; почему-то в Секаа при звуке его голоса заклокотала жгучая ярость, на которую демоны не должны быть способны. — Вон, — рыкнул он, подчинившись этой ярости. — В пустыню. Один. Сейчас же! Человек упал на колени. Остальные прохожие смотрели молча. Двое мужчин с копьями, поглядев друг на друга, нерешительно подошли к человеку и подняли его под руки. Один из них — явно не думая, что от демонского слуха ничего нельзя скрыть — наклонился к человеку без хлыста и зашептал, что Хеджу-нечер раньше ничего подобного не делал и что гнев его временный… — Увижу его в стенах города — убью всех троих, — глухо сказал Секаа. — И всех, кто его укрывает — тоже. Убедившись, что толпа стала повторять его приказание, Секаа взвился в воздух. Он влетел в храм, ворвался в покой Сфирот — люди зачем-то оковали его дверями из красной меди и электрума — и долго сидел у копья, распластав крылья по плитам, глядя, как заведшиеся здесь муравьи пытаются грызть кору демонического ростка, не понимая, что она тут же вырастает внове… Когда кто-то из жрецов вошёл, чтобы провести один из своих ритуалов над Сфирот — они не имели никакой действенной силы, и потому Секаа не обращал на них внимания, — он спросил: — Сколько у нас рабов? — и поправил, памятуя о том, что люди не всегда понимают с первого раза: — Во всём… городе? — Один раб на четверых свободных, — ответил жрец, остановившись в замешательстве. — И что они делают? Жрец начал перечислять: ломают камень, чистят выгребные ямы, стирают в реке, прислуживают за столом, носят грузы, больных и стариков… — И как наказывают тех, кто убивает рабов? — перебил Секаа. — Обычно никому в голову не приходит убивать раба… это и убытки хозяйству, и… попросту тяжело… — Я спросил не о причинах, а о следствиях, — холодно напомнил Секаа. — …никак, — жрец потупил глаза. — Закон гласит, что раб — живое орудие. Модно осудить, но нельзя наказать за сломанный инструмент. — Вот как. Интересно, готов ли тот, кто этот закон утверждал, счесть инструментом себя… — жрец на это ничего не ответил. — Какова судьба детей рабов? — Быть рабами… но часто их отпускают на волю. — И сколько детей у рабов? — Меньше, чем у свободных, — жрец задумался и придвинулся к нему. — К жрице свитков Раджедет часто приходят за травами, которые чистят женщину от плода. Рабыням она даёт их без платы… — Вещи же нечем платить, — заметил Секаа. — Я не хочу, чтобы так было. — Мне сказать Реджедет, что вы запрещаете?.. — Нет, — и почему люди никогда не понимают с первого раза? — Я не хочу, чтобы вы держали рабов. Тех, кто есть, освободите. Наймите их, как слуг, и не покупайте человека как вещь. Жрец явно хотел возразить. Секаа расставил крылья — люди часто забывают, что ты выше их, когда ты заговариваешь с ними на одном языке, — и тот попятился. Смиренно сложил руки и поклонился до пояса. — Будет так, как велит Хеджу-нечер, — произнёс он. — Только одно, господин… есть работы, которые не захочет выполнять ни один свободный человек. Они тяжелы и даже с нашей помощью многих приводят к смерти. Но если мы не будем иметь рабов, то, быть может, стоит заменить наказания за преступления… Секаа, не слушая его причитаний, приставил ладонь к муравью, что полз по Сфирот. Тот, не видя разницы между древесиной и плотью, забрался к нему на руку. Почувствовал существо из другого мира и замер, подняв усики в тщетной попытке понять, перед кем он. — Я тебя услышал, — сказал Секаа жрецу и накрыл муравья второй ладонью — запер в своих руках. — Для работ я дам вам существ способнее, чем люди.***
Владыки покоятся в пирамидах, знать и жрецы — в гробницах. Но там лишь их мумии. Где ж они сами? Что с ними стало со всеми?
«Песнь арфиста»
— Учитель, — Нехем, ростом почти не уступающий самому Секаа, высился в медных дверях покоя Сфирот. — Хуру нашёл писца, о котором вы просили. Секаа тянуло спросить, сложно ли ему было заговорить с человеком, но промолчал: перед людьми он держал себя так, будто он и его ученики — суть одно; кажется, из-за этого кто-то стал верить, что он Хуру и Нехему отец. В зал, кутаясь в чёрно-красное покрывало с бахромой, скользнула женщина с оливковой кожей и тёмными, как кора ладана, кудрями, прибранными под платок. Она озиралась, как львица в незнакомой лощине. Секаа с прищуром посмотрел на её узкие, как плоды миндаля, глаза. — Она не из этих мест, — заметил Секаа. — Хуру сказал, что она служит в порту. Прибыла с торговцами из-за моря, но осталась. Незнатная, но способная. Её присутствия не испугаются, при ней не будут приглушать слова, — Нехем остановился; слова брата кончились, и начались его собственные: — Я не понимаю, зачем вам эта возня с писцами. Люди и так видят в нас богов. Пусть же подчиняются нам, как богам, и нечего им кидать кости. — Своим богам они лгут и не говорят и половины того, что я желаю знать, — устало сказал Секаа. — Если так и продолжится — я своей цели не достигну. — Ты давно достиг её. Брат сказал, что… — Мне лучше знать, достигнуто ли то, о чём мечтаю я, — оборвал ученика Секаа. — Если тебе противен этот город, ступай на рубежи. Неси смерть, как и раньше. Я требую службы, а не слепого подчинения. Нехем, угрюмо сжав губы, поклонился. Он сдвинул женщину с прохода куда аккуратнее, чем Секаа от него ожидал, и взялся за двери. — Спасибо, Нехем, — сказал Секаа ему в спину. — …брат попросил, — пробормотал Нехем словно в своё оправдание и захлопнул двери. Они остались один на один с этой женщиной. Секаа, склонив голову к плечу, вгляделся в её лицо — уже не молода, но ещё и не начала седеть. Под чужеземным покрывалом у неё был длинный сарафан, державшийся на двух полосах ткани, скрещенным между открытыми грудями — такую одежду носят женщины здесь с тех пор, как Секаа нашёл их деревней. — Как тебя называть? — спросил Секаа. — Хав, — ответила женщина. — Люди, кажется, привязаны к местам, где родились, — Секаа, опираясь на крылья, поднялся на ноги. — Зачем ты здесь? — Уже не имеет значения, — Хав отвела глаза — не из раболепия, но из нежелания открывать. — Я не нашла, что искала, но нашла возможность заняться делом. — И каково твоё дело? — Я знаю много языков и много торговцев. Помогаю найти друг друга и сговориться. — Хорошо, — кивнул Секаа. — Занимайся, чем занималась. Но теперь узнавай и чиновников, и старейшин домов, и сообщай мне, о чём действительно говорят в городе. В награду твоей будет часть казны храма, — Секаа остановился, поняв, что такая сделка мало что стоит: пусть жрецы и уверяли, что все эти богатства принадлежат Хеджу-нечеру, для Секаа они бесполезны, и ему легко их отдать, — …и то, о чём ты попросишь, буду исполнять я. Если твоя просьба не пойдёт в разрез с моими целями. Хав скривила губы, как горло сосуда — словно не ожидала такое услышать. Она значительно упрощала жизнь Секаа. Теперь тот, как и раньше, гулял между высаженными на террасах синелистными древами и смотрел на толкущихся внизу людей, что впрягали в повозки насекомоподобных демонов — смирных потомков муравей со Сфирот, — не думая, что их истинные мысли ему недоступны. Сама Хав приходила с докладом каждые десять дней. Секаа заметил, что бывать в самом храме ей неприятно — хоть он не мог понять природу этого страха, — и стал принимать её на террасах. От Хав пахло гранатами, и он велел храмовым служкам приносить на их встречи гранатовое вино — она его высоко оценила. Когда к их встречам присоединилось вино, Хав, после обсуждения дел, стала рассказывать о себе. Так Секаа узнал, что в детстве Хав хотела стать ныряльщицей за жемчугом, пока не увидела на рынке старуху, чьи руки были в незаживающих язвах от яда морских тварей. Хав любила петь, но не умела это делать — Секаа нашёл её пение похожим на вой лесной кошки, чей хвост зажало сухой корягой, но не сказал ей об этом: демоны не могут и того. В качестве платы за сделки она, если клиент ей нравился, брала место за трапезным столом, и почти все вечера проводила вне дома… — …там очень пусто, — сказала Хав — из-за цвета кожи кровь, прилившая к щекам, делала их коричневатыми. — Как на наших кладбищах… у нас мёртвых сжигают и хоронят один пепел. Можешь представить, как там тоскливо. — Разве с тобой не живут слуги? — Это не то. Не семья… Секаа не мог понять этой одержимости семьёй. Но вместо этого заметил: — С тобой приятно разговаривать, и ты красива. Многие мужчины с радостью бы вошли в твой дом. — Нет… нет, — Хав закрыла глаза узкой ладонью. — Я не буду делать никого несчастным во второй раз. Своего мужа я отпустила, когда трое наших детей погибли в моём чреве. — Не все мужчины хотят детей, — Секаа пожал плечами. — Но я хочу! — Хав стукнула кулаком по подлокотнику. — Я хочу… но всё равно. Раз даже твои жрецы с их чарами не помогли… не стоит слов. Грезить о несбыточном — зря травить душу. Больше она никогда не заговаривала ни о детях, ни о мужьях. Но Секаа всё равно думал об этом. Хав не требовала от него ничего и не высказывала иных желаний — следовательно, это можно счесть предметом их сделки. Следовательно, Секаа мог бы попробовать… Мужем он ей не станет — демоны не подобны людям и не могут быть с ними так, как это делают любящие. Но создать дитя из человеческой плоти не должно быть сложнее, чем создать демонов из насекомых. О том, что его усилия увенчались успехом, Секаа узнал через три луны, когда Хав говорила с одной из жриц про свои крови. И ещё через семь, когда из-за живота ей стало трудно сидеть, она сказала: — Похоже, это последний мой доклад на ближайшие… — Хав задумалась, подняв глаза к потолку, — …много лет. Жрецы сказали, что это мальчик, и что он выживет… значит, я буду нужна ему. — Хорошо, — Секаа медленно кивнул, ощущая какую-то странную печаль. — Ты… преданно служила. — Почему у тебя такой похоронный тон? — глаза Хав смеялись. — Я буду рада, если ты будешь нас навещать. Беременность у людей длилась девять лун, и потому Секаа пришёл в дом Хав через три. Вместо криков младенца его встретила могильная тишина. Служанка с серым лицом тёрла стены по привычке, не заботясь об их чистоте. Хав — дряблая кожа, поредевшие волосы, седина в кудрях — сидела над колыбелью, накрытой голубой тканью. У людей Секаа голубой был цветом смерти. — …как? — сдавлено спросил он, стискивая в пустой злобе пальцы. — Не знаю. Отошёл сегодня утром, — бесцветно ответила Хава. — Можешь посмотреть. Может, ты поймёшь… Младенец бледен, как кость. Его выпуклую, слишком большую для тельца голову покрывали белёсые волосы — цвет слишком чистый, без желтизны, неспособный принадлежать людям. Один глаз остался приоткрытым. Сколько бы Секаа не вглядывался в его льдисто-голубую радужку, он ничего не мог понять… — …он не мог, — Секаа обнажил клыки — как будто его вид мог испугать смерть и заставить её отпустить свою жертву. — Я ведь отдал ему часть своей силы… как человек с силой демона мог умереть? Это просто смешно!.. — Видимо, твоей силы хватило только на два дня… — вздохнула Хав. — Оставь… ты дал мне встретить моё дитя лицом к лицу. Я не смела надеяться и на это. Секаа замолчал, раз его об этом просили. Накрыл труп саваном. И понять не мог, отчего ему, глядя на Хав, впервые хотелось коснуться человека без всякой на то нужды.***
Когда-нибудь я уничтожу все, что я создал. Эта Земля вновь станет хаосом и наводнением, как было вначале.
«Речение выхода в свет дня»
— Учитель, — в проёме медных дверей, на фоне крошечного куска ночного неба, показалось серое лицо Хуру. — Нам нужно поговорить. — Без людей, — донёсся из-за его спины твёрдый голос Нехема. Секаа кивнул и пустил их внутрь. Хуру, не зная, куда себя деть, стал бродить вдоль стен — как человек, изнемогающий от смутных предчувствий. Нехем, скрестив ноги, сел под ростком. Секаа стоял напротив, ломая кисти за спиной. Тон Хуру не обнадёживал. Тон Хуру, можно сказать, пугал — хоть и странно это чувствовать, ведь ничто в этом мире неспособно ему грозить… — Народы пришли в движение, — безразлично сказал Нехем. — Я видел рои людей, сметающие города, и корабли, грабящие побережье. Рано или поздно они будут здесь. — Это не стоит страха, — сказал Секаа, хоть и не знал, ему или себе. — Нет. Но нас трое. Их — тысячи, и они любят разбегаться и нападать на рубежи, до которых трудно добраться. Многие люди погибнут, что бы мы не сделали. — Значит, я отдам приказ укрепиться. Призвать наёмников, — вспомнил Секаа слово. — Люди подчинятся за блага. Блага у нас есть… — «Нас», — недовольно повторил Нехем: ему это слово всегда казалось лживым. — …и это ещё не всё, — тихо сказал Хуру. — Болезни, которые они приносят… их можно заклясть, но они заражают целые дома… пока мы спасаем одного — гибнет целая улица. Мало людей, способных заклинать, и нас всего двое. — Трое, — поправил Секаа. — Двое, — оскалился Нехем, смеясь над его странными чувствами. — Не ты ли мне говорил, что не нуждаешься в слепом подчинении? Поступайте с братом, как посчитаете нужным, но не стану опускаться до того, чтобы подтирать людям жидкости. Чужеземные армии придут сюда. Принесут болезни. На демонов-муравьёв не стоит рассчитывать: их слишком мало, и они, животные, хороши в охоте, но плохи в защите. Секаа мучительно перебирал варианты. Что посоветовала бы ему Хав? Наёмники, союзы, стравливать одних с другими. Откупиться, пока можно… но рано или поздно придётся сражаться. А его люди не умеют сражаться — ибо Секаа обещал, что им не придётся, и свою клятву исполнил. — Что вы предлагаете? — спросил Секаа у учеников. — Покончить с этим безумием, — с ледяной готовностью ответил Нехем. — Ты обещал им защиту в обмен на плод. Ты хранил их бесчисленные года. Пришла их пора отплатить. — Нет, — вырвалось у Секаа раньше, чем он успел подумать. Нехем нахмурился. Он не настолько глуп, чтобы грозить учителю, но и не настолько умён, чтобы его понять. — …учитель, — Хуру наконец-то перестал мельтешить перед глазами — остановился рядом и мягко положил ему руку на плечо. — Я… согласен с братом. Это лучшее, что мы можем для них сделать. Ты подаришь им быструю смерть, и они продолжат жить в тебе. Им не придётся страдать от людской жестокости… а они куда изобретательнее, чем мы. — Ты сдаёшься? — спросил Секаа. — А ты сходишь с ума! — не выдержал Нехем. — Я пытался понять тебя раньше, но не понимаю теперь. Ты хотел силы, но теперь отказываешься от неё! И ради чего? Ради людей? Которые в сердце своём ненавидят всех демонов? Это просто смешно, учитель. Нехем встал и, не дожидаясь разрешения, вырвал из песка росток Сфирот. Его он, взяв на вытянутые руки, как слуги подают хозяевам копья, протянул Секаа. — Ты — охотник. Они — добыча. Такова природа вещей. — …пусть она таковой и остаётся, — сдался Секаа и принял копьё. Всё началось с храма. Хранившиеся там высушенные трупы нашли своё применение: на них удобно заклясть Сфирот, показав, кого ему нужно искать. Кто-то из жрецов сбежал, но многие остались. Они молились даже тогда, когда корни пронзали их тело. Один безумец обнимал Сфирот, пока тот пил его кровь. Секаа казалось, что он сам начал бредить. Кто-то пытался бежать в пустыню — их хватали демоны-муравьи и волокли к корням, змеившимся по земле в поисках жертв. Кто-то пытался уплыть по воде — Нехем поджёг корабли и, поднявшись на крышу ближайшей башни, безразлично глядел, как огонь пожирает склады, доки и верфи. Секаа стоял рядом с ним, напоминал себе, что совершено всё это по его приказу, но не мог отделаться от отвращения к содеянному. Сфироту нужно время, чтобы покрыть собой столько земли, сколько освоили люди. Секаа не знал, что с собой делать, и потому бесцельно бродил пустыми улицами. Кто-то сумел выжить, забившись вглубь домов. В основном это старики, неспособные передвигаться, но всё равно их рано или поздно настигнут. В одном из домов он нашёл Хав. Она была тенью себя прежней — дряблая кожа свисала со скелета, как наброшенная на жердь ткань, волосы побелели, глаза не открываются полностью. Секаа остановился в дверях, не зная, почему не подойдёт ближе. Надеялся, что его не заметили — одинокие люди обычно не замечают демонов, пока не станет слишком поздно… — Не стой, — скрипучим голосом произнесла она. — Проходи. Ты давно перестал навещать меня… Секаа подошёл. Сесть не на что — единственное кресло заняла старуха, — и он опустился на пол перед ней. — Ты всё-таки сделал, что хотел, да?.. — она улыбнулась, и в её улыбке не было осуждения — только радость за него. — Ну, хорошо… — …ты сошла с ума, — Секаа повторил обвинение вслед за учеником. — Я только что уничтожил весь твой народ. Как ты можешь считать это чем-то хорошим? — Ты дал нам новую жизнь. — Это глупые выдумки. Вы — не демоны. Со смертью ваше существование прекращается, — Секаа запнулся. — Я жалею, что позволил распространять эту ложь. — Будь это ложь — её бы быстро забыли. По-своему твои жрецы правы… все люди нуждаются в том, чтобы служить чему-то, что будет после них, — Хав пожала плечами. — Мы выбрали тебя. — Никто меня не выбирал, — напомнил Секаа. — Я сам пришёл к вам. У вас не было права отказаться. — У тех земледельцев? Нет. Но я из-за моря, забыл? Не будь я готова жить здесь — ушла бы с первым понравившимся кораблём… но я осталась. И я рада, что ты получишь то, что хотел. Пусть хоть кто-то из нас получит, что хотел… Секаа почувствовал влагу на своём лице. Он подумал, что начинается дождь, но здесь почти не бывает дождей, и они сидели под крышей… он вытер лицо ребром ладони. Откуда эта вода? — Ты… плачешь, — заметила Хав. — Не думала, что вы умеете плакать. — …я тоже.***
С кем говорить мне сегодня?
Отчаялся человек из-за поступков своих злых.
Но у всех вызывают лишь смех
его ужасные злодеяния.
«Беседа разочарованного со своим ба»
— Учитель, — голос Нехема на мгновение заглушил шум осыпающихся камней. — В этом нет никакого смысла. Они спускались в лощину. Ученики, ничего не понимавшее, следовали за Секаа по пятам, как котята за рысью. Росток Сфирот остался в мёртвом городе безмолвным надгробным памятником — время и жаркий климат погребут его, лишённого пищи, и смешают его труху с песками. Плод его — гранат с блестящей, как лазурит, кожурой, — покоился в сумке, которую Секаа связал из покрова Хав и повесил на плечо. Без копья у Секаа остался только меч. — Если ты хочешь избавиться от плода, то отдай его мне, — сказал Нехем. Секаа остановился. Посмотрел на ученика из-за плеча. Подумал: а почему бы и не преподать ему урок? Куда ему теперь спешить? Всех, кто нуждался в его спешке, он умертвил своими руками. — Если ты хочешь его — забери, — Секаа выхватил меч-серп и сделал знак Хуру, бросившемуся было меж ними, чтобы он не вмешивался. — Повергни меня и забери. Докажи, что его сила тебя не раздавит. Нехем радостно оскалился и выхватил из-за спины два прямых меча — взятых, как бы они не были ему противны, от людей. Один из них Секаа переломил. Второй — выбил из его руки с такой силой, что тот воткнулся в скалу по самую рукоять: нет никакой надежды вытащить его, не сломав лезвие. Он повалил Нехема наземь и придавил его своей стопой. Тот кашлял кровью — такой же красной, как у людей. Хуру с перепуганным лицом бросился к брату. Что-то всё это Секаа напоминало… — Ты слишком легко рискуешь собой, — сказал Секаа. — Если я отдам тебе плод, его сила сделает тебя безрассудным, и это станет твоей погибелью. Я не желаю видеть твою смерть. Ты меня понял? — …похоже… — Нехем, с трудом протянув руку, вытер кровь со рта и взглянул на беспокойного брата с укоризной, — …мне ещё многому нужно… от тебя научиться. — Хорошо. Я не намерен расставаться с вами, — Секаа убрал ногу и протянул Нехему руку. Нехем не сразу оправился от ран, и им с Хуру пришлось тащить его, закинув его руки на плечи. Так они дошли до оплавленного валуна, перед которым Секаа впервые увидел демона-громовержца. Он был здесь: вдали белели его сложенные крылья. Секаа коснулся сумки, проверяя свою ношу, и отпустил Нехема — тот повалился наземь и утянул за собой брата. — Будьте здесь, — велел он. — Я вскоре вернусь. И он пошёл вперёд один. Демон-громовержец заметил его. Он взвился в воздух — слезами луны блеснули его белые крылья. Секаа достал из сумки плод, истекающий вязким синеватым соком, и опустился на одно колено, показывая его тому, кто был сверху. Демон приземлился напротив. Там, где у птицы были бы грудь и голова, Секаа видел только месиво из будто бы человеческих рук со снятой кожей, держащих три глазных яблока… после творений людей этот вид почти оскорбителен в своей мерзости. Секаа устыдил себя за то, что позволил себе забыть, как выглядят истинные демоны. — А-а… это ты тот безумец, что якшается с людьми! — демон-громовержец засмеялся хриплым смехом падальщика. — Ты пришёл за своей гибелью? — Я пришёл предложить союз, — Секаа поднялся. — В этом плоде — сила тысячи солнц. Я потратил немало труда, чтобы его получить, и готов его отдать тебе. Человек бы спросил, что побудило самого Секаа от него отказаться. Человек бы спросил, чего обладание им будет стоить. Человек бы спросил множество вещей, которые Секаа не способен и вообразить… Но перед ним был демон. И потому демон, презрев слова, протянул одну из своих бесчисленных рук. — При одном условии, — Секаа убрал плод за пазуху. — Ты смеешь торговаться со мной?! — пурпурная молния рассекла чёрное небо. — Ты смеешь мне перечить? — холодно спросил Секаа, расправив крылья — этот демон не может быть настолько глуп, чтобы не понять, что против Секаа у него нет ни единого шанса. — Я останусь рядом с тобой. Я передам тебе свои знания и буду убивать твоих врагов, но не повернусь против своих учеников. Ни нынешних, ни грядущих. — Всего лишь? — рассмеялся демон. — Будь ты мудр, ты бы понял, сколь о многом я прошу, — сказал Секаа, а про себя добавил: но демоны не мудры. — Я позволю тебе то, о чём ты просишь, — решил демон. — Ты же — дай мне плод! Секаа протянул его — синий отблеск исчез в месиве рук. Демон попятился. Тело его затряслось. Тонкая струйка человечьей крови протянулась между ним и выжженной землёй. И вдруг всего его окутал белый свет, сгустившийся в камень — как оболочка, скрывавшая гниение под ней… — …ты сделал щедрый дар, — теперь голос его, гулкий и чистый, как пение серебряных труб, разносился над лощиной, как дыхание бога. — С этой силой я могу подчинить себе весь мир… с этой силой я — и есть мир!.. люди с берега называют границу мира «мундусом»… я возьму себе это имя. А ты оставайся. Секаа склонил голову, как люди склоняются перед тем, что больше, чем они — и к чему надеются обрести принадлежность. — Ты будешь моим мечом.
